Отпадение от благодати

Хотира лежала на полу возле широкой деревянной лестницы, ведущей вниз. Её волосы стекали по гладким тёплым ступеням, словно ручей, замерший в вечном движении. Воздух в коридоре был сухим и тёплым, пропитанным запахом старых свитков, нагретого воска и благовоний, что тлели где-то в глубине школы. Сквозь узкие окна пробивался свет — мягкий, приглушённый, окрашивающий полутёмные стены в оттенки золота и охры. Она хотела бы недовольно проворчать и отвернуться от солнца, но не смогла, так как ноги вновь не слушались. Не то чтобы это было неожиданностью: ощущение слабости преследовало её уже несколько лет, будто тело решило отказаться от собственной части. Доски пола под ней приятно тёплые, шершавые, несущие в себе следы ног, что ступали по ним десятилетиями. Девушка смотрела на высокий потолок, следя за плывущими в полутьме тенями, пока по ступеням пробегали ученики. Они не обращали на неё внимания — в этом месте каждый был погружён в себя, в учение, в поиски истины, безопасности и силы. Школа Блага была старым, почти древним местом, построенным на крови одного человека. Тени прошедших поколений продолжали следить за каждым шагом новых учеников. Высокие арки потолков терялись во мраке, массивные деревянные двери скрывали залы для занятий, комнаты наставников и молитв. Здесь всегда царила полузабытая тишина, нарушаемая лишь приглушёнными голосами, мерным поскрипыванием половиц да порывами ветра, проникающими сквозь оконные ставни. Время текло здесь иначе, словно за стенами школы находился совсем другой мир. Учеников было немного, но они всегда спешили по делам, и с такой серьёзностью, будто от их знаний зависело само существование этого мира. Хотира чувствовала их шаги: лёгкие, быстрые, порой нерешительные. Она не двигалась, только позволяла своим волосам свободно стекать вниз, как будто они принадлежали не ей, а самому течению времени. Её взгляд скользил по деревянному потолку, отыскивая в нём причудливые узоры сучков, словно в них можно было разглядеть ответы на неозвученные вопросы. — Ты снова валяешься, как выброшенная кукла, моя дорогая? — послышался голос сверху. Она лениво повернула голову. Над ней стоял Торай — долговязый, с узкими скулами и добрыми лисьими глазами мужчина. Нахмуренный, словно размышлял о чём-то неразрешимом. Его тёмная одежда сидела идеально — безупречно выглаженный чёрный костюм с золотыми завязками на предплечье, подчёркивающими худобу его запястий. Длинные рукава сползали на его изящные ладони, что совсем не подавали признаков старости, хотя все знали о том, что учителю было далеко за полвека. Но его лицо тоже было довольно молодым — тонкие черты, высокие скулы, почти без морщин, хотя в глазах жила усталость, пропитанная десятилетиями наблюдений за людьми. Чёрные волосы были на удивление без седины, более того, здоровыми и густыми, будто у них не было планов на седину и выпадение. — Может, ты всё-таки поднимешься и займёшься чем-нибудь полезным? — продолжил он, усаживаясь на ступеньку чуть выше её головы. — Или это твоё новое философское занятие — растворяться в пыли и солнечных бликах? — А если я уже полезна, просто лежа здесь? — лениво ответила Хотира, не поднимая взгляда. — Кто-то же должен следить за тем, как выглядит безмолвие. Торай хмыкнул. В его усмешке не было ни злости, ни нетерпения — только тёплая ирония. Он знал, что она не ищет внимания, не просит жалости. Это была её форма протеста, способ быть частью школы, не растворяясь в ней. — Ты не боишься, что кто-нибудь наступит тебе на волосы? — спросил он, слегка наклонившись, словно собираясь убрать их, но остановился. — Если наступит — значит, я всё ещё здесь… — прошептала она. — Значит, кто-не смотрит себе под ноги. Торай молча кивнул, глядя вниз. Несколько учеников прошли мимо, бросив на них короткие взгляды, но не сказав ни слова. Их сдержанность была частью кодекса — не вмешиваться, не навязывать своё мнение, пока не попросят. Школа учила этому так же строго, как грамоте и чтению древних текстов. — Я получил копию нового свитка. Там есть строки, которые тебе бы понравились. — сказал он после паузы. Она полежала ещё немного, чувствуя, как солнечные лучи становятся холоднее — не от времени, а от облаков, медленно подступающих к небу. Тепло уходило незаметно, оставляя после себя влажную тяжесть, едва уловимую, но уже тревожащую. В воздухе повисла предвкушающая тишина. Хотира прислушалась к ней, будто хотела расслышать, как затихают шаги учеников, как замирает дыхание школы. Торай молчал, всё ещё сидя на прежнем месте. Он не спешил уходить. Не потому, что хотел что-то сказать — скорее, потому что не хотел, чтобы момент закончился. Он давно привык к её странностям, к этой манере растворяться в пространстве, быть и не быть одновременно. Временами ему казалось, что она сама одна из теней, что обитают в школе: невидимая, неприметная, и всё же несущая в себе какую-то особую правду, которую он не мог постичь. Он часто смотрел на неё в такие минуты — не с жалостью, нет. С чем-то ближе к нежности, которую он не позволял себе называть. Её молчание было понятнее, чем слова других. Её присутствие тише, но значимее, чем сотня громких голосов. Он чувствовал в ней рану, что не затянулась, но не кровоточила. Просто болела. Молчаливо. Всегда. Она вздохнула, подтянула ноги и, неохотно перевернувшись на бок, села. Волосы упали вперёд, заслонив лицо. Пальцы машинально убрали прядь за ухо. Движение простое, но в нём было что-то болезненно человеческое — та усталость, с которой справляются каждый день, не ожидая, что кто-то увидит. — Я пойду. — бросила через плечо, не дожидаясь ответа. Хотира медленно поднялась на ноги, словно каждое движение требовало усилий и особого решения. На ней было несколько слоёв одежды, и каждый, казалось, говорил о чём-то своём. Нижний — белая туника с заправленными в широкие штаны. Она едва выглядывала из-под тёмного, красного верха, проблескивая в разрезах, как свет сквозь щели. На ноги была надета хакама из плотной ткани. Её держали два широких пояса: один кожаный, потёртый, с несколькими мешочками и оберегами. Поверх них свободно спадала белая лента небрежная, но выверенная, будто часть чужого костюма, оставшаяся ей по праву или случайности, этого никто не знал. Хотя многие любили указать на то, что в ее темном наряде эта лента не сочеталась. На плечи была накинута простая, но добротная накидка, сшитая из разных кусков — чёрного, красного, серого, как будто кто-то собирал её из остатков старой формы. Швы были надёжны, крой — продуманный: ткань почти касалась пяток, но не волочилась по земле. Впрочем, она выглядела просто как накинутое одеяло. Коридоры были почти пусты, лишь изредка встречались ученики, что несли книги, воду, или просто шли, уткнувшись в свои мысли, не замечая сестрицу. Хотира прошла мимо них, будто растворяясь между тенями, пока не добралась до комнаты. Маленькая, с узким окном и низкой кроватью, она почти не изменилась за всё время её учёбы. Постель была смята, простыня сбилась в угол, плед свисал на пол, будто хотел сбежать от этой апатичной обстановки ученицы, которая уже то и выпустилась, а до сих пор живет в этом месте. Она склонилась и принялась аккуратно собирать бельё, Хотира делала это медленно, с бережностью. Каждое движение было почти ритуалом: взять, свернуть, положить. Одеяло пахло травами и пылью, а подушка хранила тепло её ночных мыслей и мечтаний. Хотира не спешила не потому, что некуда было торопиться, а потому, что спешка разрушала хрупкое спокойствие дня – этому её научил Торай. Когда всё было уложено в деревянное ведро, она подошла к окну и приоткрыла ставню. Снаружи небо уже не было таким дружелюбным: облака, тяжёлые, свинцовые, и они медленно наползали со стороны холмов. Где-то далеко сверкнула молния. Она прижала ведро с бельём к груди, сделала глубокий вдох и, не закрывая окна, вышла из комнаты. Внизу её ждали прачечные, тёплые от пара и дыма, пахнущие мылом и пихтой. Спускаясь по каменной лестнице, Хотира ощущала, как груз в её руках становился всё тяжелее и тяжелее. Её руки тоже периодически переставали её слушаться, поэтому она ими не могла шевелить. А статьи помогали писать ученики, Торай давал им записывать всё, что изучала Хотира. Позже это публиковалось, конечно же, от лица учителя, ведь не каждое государство почтёт литературу о религии. В особенности там, где процветали сектанты. Воздух внизу был плотнее — пахло жаром, сырой тканью, щёлоком и травами, что сушились в горшках у дверей. Одна из прачечных располагалась в старом пристрое — низком, с каменными стенами, как у погреба, и крышей, покрытой тёмной черепицей. Её окна всегда были запотевшими, словно внутри кто-то постоянно выдыхал тепло. Она толкнула дверь плечом. Внутри царил полумрак, только один светильник тускло мигал у печи. На деревянных решётках в углу уже сушилось чужое бельё, выгоревшее, похожее на выцветшие лоскуты молитвенных знамён. Над тазами с мыльной водой склонились две ученицы: одна молча мяла ткань кулаками, другая, более младшая, лениво полоснула по простыне щёткой и подняла глаза. — Сестрёнка! — сказала она вместо приветствия. — Опять ты одна? Хотира кивнула, не меняя выражения лица, и поставила ведро у стены. Младшая больше ничего не сказала, лишь сдвинулась в сторону, освобождая таз. Вода в нём была тёплой, мутной, с остатками лаванды — ещё не сменённая с утра. Это было не важно. Сняв накидку, она повесила её на крючок у печи, и ткань тут же впитала в себя запах дыма. Оставшись в тунике, заправив рукава, как научили её в первый же день, она погрузила руки в воду. Вода была тяжёлой и терпкой. Каждое движение сопровождалось мягким скрипом ткани и каплями, что стекали по её локтям. Хотира работала молча, не глядя по сторонам, в ритме, заданном её собственным телом. Она не думала ни о ком и ни о чём, кроме того, как правильно вывернуть рубаху, не порвав швы, и не потерять те крохотные знаки на подоле, по которым каждый ученик узнавал свою вещь. — Хоти, у тебя есть какие-то планы на сегодня? — снова спросила младшая, вытирая руки о передник. Её голос был лёгким, почти детским, но в нём проскальзывало любопытство, которое она не умела скрывать. Хотира не ответила сразу. Она вынимала из воды тяжёлую простыню, давая воде стечь обратно в таз, и лишь потом медленно проговорила: — Думаю, схожу к алтарю на западе нашей школы. Хочу кое-что… увидеть. Младшая вскинула на неё глаза. Её лицо напоминало весеннюю зарисовку: юное, светлое, с пятнышками веснушек на переносице и вечно прищуренными от любопытства глазами. В ней ещё не угасло чувство сказочности — она всё ещё верила, что в тенях живут духи, а в молитвах — чудеса. — К храму? — переспросила она, будто уточняя не слова, а их подтекст. — Но зачем? Особенно в такую погоду, я бы сидела в чайной и не выходила бы. — Потому и иду сейчас, пока не хлынуло, — спокойно ответила Хотира, отжимая ткань с ровными, уверенными движениями. — Воздух перед дождём — самый чистый, хочу насладиться им. — … Старшая посмотрела на неё пристальнее, потом чуть склонила голову: — Ты снова хочешь её увидеть, да? Она не назвала имени, но в голосе звучало понимание. Хотира остановилась на мгновение. Не обернулась, не улыбнулась, не сказала ни да, ни нет. Лишь тонкий изгиб губ, едва заметный, дал понять: угадала. — Ты странная, сестрёнка. — Младшая снова склонилась над тазом, будто сказав слишком много. — Всё время молчишь, уходишь, возвращаешься. А потом смотришь, как будто видела то, что другим не положено. Хотира достала руки из воды, вытерла их о полотно и начала застёгивать накидку. Ткань, пахнущая дымом и пихтой, словно впитывала в себя все разговоры, которые здесь рождались и умирали. — Я ненадолго... — её голос был тихим, почти рассеянным. — Может, даже раньше вернусь. Старшая фыркнула: — Конечно. Как в прошлый раз, когда ты ушла на рассвете, а вернулась, когда луна уже появилась на небе. Хотира ничего не сказала. Она взяла пустое ведро, поклонилась в сторону печи и тихо вышла. За дверью воздух стал плотным, тяжелым. Облака были теперь совсем низко, почти касались земли. Ветер трепал края её накидки, и казалось, что он что-то шепчет — на старом, забытом языке, который понимали только стены и тени этого места. «Не к добру...» - подумала ученица, смотря на облака. Она шла быстро, но не спешила. Путь к храму пролегал через сад, за которым начинался крутой склон, уводящий вниз. Ветер усиливался. Пыль и листья крутились в воздухе, как отброшенные воспоминания. И тут, едва Хотира достигла тропы, ведущей вниз, небо раскололось — гром и вспышка молнии почти одновременно, и дождь хлынул стеной, тяжёлый, густой. Она не остановилась. Только плотнее запахнула накидку и шагнула под водяную завесу. Она уже достигла алтаря — небольшой каменной площадки с деревянным домиком в центре, возле которого стояла чаша для благовоний, вокруг — навес из ветвей, сплетённый ещё кем-то до них обеих, когда-то давно. Всё здесь было немного криво, чуть покосившееся, но живое — будто место знало, что его любят, будто хранило множество встреч и обещаний. Именно сюда они приходили. Иногда случайно — или делали вид, что случайно. Разные маршруты, разные цели, но всё равно — виделись друг с другом. Иногда они молчали. Иногда говорили — тихо, почти шёпотом. Один раз, Хотира помнила, девушка оставила у чаши веточку полыни, сказав, что это от головной боли. Хотира тогда почти улыбнулась. Почти. С тех пор она приходила чаще. Не каждый день. Не в надежде. Но всё же на случай, если снова встретит её. Она не была уверена, почему так тянет её сюда, и что именно она ищет. Быть может какое-то тепло. Быть может — чей-то взгляд, не похожий на другие. Не цепкий, не пронизывающий, а просто… присутствующий. Сегодня всё было иначе. Никто не сидел у чаши. Благовония давно погасли, пропитавшись водой, навряд ли они были уже пригодны для использования. Под навесом было сухо, но воздух уже тянул сыростью, предвещая приближение грозы. Листья под ногами шуршали не так, как прежде, а тускло, без хруста. Хотира подошла ближе и замерла, прислушиваясь — не столько к звукам, сколько к их отсутствию. Место было слишком тихим на этот раз. Даже птицы молчали. Она обошла чашу, провела пальцами по шероховатому краю — камень был холодным и гладким. Под навесом лежал забытый платок — не её. Она сделала еще круг подле алтаря, неспешно, будто просто проверяя, нет ли чего, что могло бы остаться. Ни шагов на влажной земле. Ни сломанных веточек. Ни свежих следов. Всё лежало ровно, мирно, будто здесь уже давно никто не появлялся. Она подняла взгляд к тропе. Та, извиваясь, поднималась ввысь между деревьями. Её склоны были привычны — каждый камень, каждая впадинка. Обычно именно оттуда появлялась она. Сначала силуэт, лёгкий, как дыхание. Потом — голос. Или просто взгляд, пересекающийся с её, как будто случайно. Сейчас же — ничего. Но она услышала звуки своего сердца, и такие глухие, тревожные, эхом отдающиеся в груди. Оно билось не от бега и не от холода. Скорее — от чего-то, что она ещё не могла назвать. Что-то начинало смещаться в мире вокруг, тонко и незаметно, как сдвигается в сторону занавес перед началом трагедии. Она ещё немного постояла, не сводя глаз с тропы. Даже попыталась закрыть глаза, будто это поможет услышать лучше, глубже. Но всё, что доносилось до неё — это шум дождя, плеск капель по листве, да ветви, бьющиеся друг о друга. Она присела у чаши, прислонилась плечом к деревянной стойке навеса, позволила себе одну долгую, ровную затяжку тишины. И тогда услышала. Сначала — будто щелчок где-то далеко. Потом топот. Не один. Не лёгкий, как у учениц, и не размеренный, как у учителя. Это были тяжёлые, уверенные шаги, а с ними металлический звон. Не сильный, но ясный. Стук подошв по камням, скрип кожаных ремней. Приглушённые, чужие голоса. Хотира замерла. Она поднялась быстро, но без резких движений, прислушиваясь. Шаги доносились со стороны школы. Не с тропы, ведущей от города, а с верхнего плато, на котором стояла их школа, в стороне от дорог. Там не ходили чужие. Никогда. Сердце теперь билось громче. Она выглянула из-под навеса. Сквозь занавес дождя виднелись силуэты. Тёмные, непривычные. Люди в плащах, в которых не ходили ни учителя, ни ученицы. Высокие, прямые спины. Некоторые несли что-то — копья? Или посохи? Кто-то показался в маске. Стражи. В Школе Блага стражей не было. Холод пробежал по позвоночнику, как лезвие. Что-то случилось. Что-то неправильное. У неё не было сомнений — эти люди не пришли с добрыми намерениями. Не с проверкой, не с визитом. И главное — почему в такую погоду? Почему в дождь, по бездорожью, в отдалённую школу, куда добраться можно только по узким тропам? Она должна была вернуться. Она возвращалась бегом. Склон под ногами был скользким, дождь лил в лицо — холодными струями по щекам. Местами приходилось хвататься за ветки, за корни, лишь бы не упасть. В голове звучало только одно: «Отец». Да, она считала Торая отцом — не по крови, но по сути. Он был тем, кто учил её не просто словам Писания, а их дыханию. Тем, кто впервые посмотрел на неё не как на странную, слишком молчаливую девочку с чужими вопросами, а как на равную. Он подставлял плечо, когда она спотыкалась — и не только в учёбе. Он знал, когда говорить, а когда молчать вместе с ней. Он называл её по имени так, как никто другой — с уважением и теплом. Он был её опорой в этом мире. И сейчас он мог быть в опасности. Думать о том, что с ним могли сделать, что его могли сломать, увести… — это было невыносимо. Хотира стиснула зубы, ускоряя шаг. Ливень мешал видеть, но ноги сами несли её по тропе. Всё, что было до этого — разговоры у алтаря, улыбки, молитвы — всё становилось второстепенным. Главное — добраться. Найти его. Успеть. Когда она добралась до школы, то поняла, насколько тихо было в холле. Не было ни голосов, ни звона шагов, ни скрипа дверей. Только звук её собственного дыхания, да капли дождя, стекавшие по накидке и падали на каменный пол. Всё казалось странно замерзшим — как будто время внутри стен остановилось, едва только незваные гости вошли. Хотира прокралась внутрь, прижавшись к стене. Миновала пустую молельную комнату, где обычно гудели утренние песнопения, свернула в узкий коридор, ведущий к жилым покоям. Здесь она наконец услышала голоса. Приглушённые. Строгие. Один — глухой и незнакомый. Другой — её сердце вздрогнуло — Торай. Но не в его обычном тоне. Он говорил резко. Возможно, спорил. Или… защищался. Звук доносился из её собственной комнаты. Он сидел на полу, руки связаны за спиной, на щеке — кровавая полоса. Волосы слиплись, однако, глаза были удивительно спокойны. В комнате находилось порядком десять стражей — императорские, это было ясно по красным нашивкам и серебристым узорам на плащах. «Но для чего была такая суматоха? Даже на убийство человека приходит меньше» - подумала Хотира. Один из них повернулся к ней, в то время как остальные продолжали рассматривать комнату и что-то выискивать. — Хотира… — выдохнул Торай. Голос его был хриплым, но ровным. Она метнулась к нему, но один из стражей преградил ей путь. — Назовите имя.  Не делайте резких движений — коротко бросил он. — Хотира из Школы Блага, ученица Торая. — она глянула на учителя, потом на стражей. — Что здесь происходит? Почему он связан? Это недоразумение… — Всё, что вы скажете, будет записано. — сказал другой страж, менее крупнее. — Вас тоже коснется проверка. — Какая проверка?! — вспыхнула она. — Я ничего не сделала. Наша школа соблюдает каноны, мы следуем писаниям. Вы можете сами посмотреть! Она почти бросилась к своему комоду. Служащие пристально посмотрели на неё. Комната была в беспорядке. Книги открыты, молитвенники разложены. Её рукописи — разбросаны по полу. Листы с заметками, с цитатами, с размышлениями о вере, о близости, о внутреннем свете. О свободе в выборе пути. — Вот. Вот это. Я изучала писания. Я не исказила ни одного слова, — она подняла одну из страниц. — Всё, что здесь — основано на Истинных текстах. Но страж молча смотрел на неё. — На вас поступили жалобы. — сказал он. — Несколько человек заявили, что ваши тексты… опасны. Содержат идеи, искажающие суть Учения. Любого. И тех, что отклоняются от Имперской доктрины. — Это ложь! — сорвалось у неё. — Это просто страх. Страх перед тем, что кто-то думает иначе. Но я ничего не извращала. Я… — Молчи… — прошептал кто-то из тени. Хотира замерла. Голос был женским. Тихим, но резким, как остриё иглы. Она резко обернулась. Ещё одна фигура в чёрном — девушка с короткими волосами, темными, как уголь. Она стояла, облокотившись на стену, опустив голову. Такая же в чёрной маске, как и остальные, но тоньше, изящнее. Девушка не двигалась, но в её глазах было напряжение — и что-то ещё. Знакомое. Что-то в груди у Хотиры дрогнуло. Она сделала шаг. Потом ещё один. Шагнула ближе. Словно во сне, подняла руку — и сорвала с неё маску. Лицо. То самое. Та девушка. Та, что приходила к алтарю. Та, ради которой Хотира возвращалась снова и снова. — Это… ты… — прошептала она. Бывшая ученица сделала шаг назад, а глаза её были полны отчаяния. Оназастыла. Весь шум в комнате, голос стража, шелест бумаг, шаги, всё будто утонуло в беззвучии. Только взгляд. Только лицо. То самое. Та, что приходила к алтарю в сумерках. Та, с кем Хотира делилась словами без звука, чувствами без имен. Словно кто-то ударил её под дых. Девушка смотрела на неё — в глазах застыла боль, смешанная с шоком. Не враждебность. Не холод — сожаление. Она едва заметно покачала головой, словно хотела сказать: «Я не знала. Я не хотела этого». Но слов не было. Только дыхание, прерывистое, напряжённое. Хотира сделала шаг назад, оперлась на дверь… И побежала. — Стой! — услышала она за своей спиной этот голос, но было уже поздно. Девушка мчалась сквозь дождь, её шаги звучали глухо на мягкой земле, как если бы сама природа пыталась заглушить её панику. В голове царил хаос, мысли путались, словно сломанные нити, одна за другой, и она не могла понять, что именно её терзает сильнее — страх перед тем, что она узнала, или ощущение предательства, с которым она столкнулась лицом к лицу. Слёзы дождя сливались с её собственными, но они не приносили облегчения. Она не знала, куда бежала, только ощущала, что нужно уйти, скрыться. Слова этой… Стражницы, её взгляд — всё это было как ядовитая искра, которая подожгла и так хрупкое её внутреннее равновесие. Они были знакомы. Они делили моменты тишины, и теперь… теперь всё это оказалось ложью, и она не могла найти для себя места, чтобы поверить в правду. Ветер злобно кусал её лицо, разрывая накидку, но Хотира не ощущала боли. Она чувствовала только пустоту и холод, который с каждым шагом проникал глубже в её сердце. Деревья казались призраками в этом туманном лесу, и каждый шорох вокруг был, как предвестие чего-то страшного. Хотира уже не чувствовала ног. Они были тяжелыми, словно из камня, а тело, утратившее всякую силу, двигалось только по инерции, не подчиняясь её воле. Земля под ногами стала вязкой, словно сама природа пыталась остановить её, удержать в этом месте, где она не могла найти покоя. С каждым шагом боль в ногах становилась невыносимой, и всё, что она могла — это сжать зубы и продолжать идти. Она не замечала, как сильно изменилась обстановка вокруг: дождь все усиливался, превращаясь в настоящую бурю, а лес становился всё более туманным и непроглядным. От этого неясного мира она словно отгораживалась, не желая видеть ни дерева, ни камня, ни неба. В её голове царила тишина, и только сердце громко и отчаянно колотилось, словно не в силах пережить этот момент. И вот, когда она уже почти потеряла последние силы, она увидела перед собой силуэт — храм… Или его подобие. Он стоял, как древняя тень, окружённая деревьями и дождём, казавшийся одновременно хрупким и вечным, точно также, как её собственные чувства. Она ускорила шаг, но это было уже не бегство. Она шла, потому что не могла остановиться, потому что не знала, куда ещё идти. Ноги подкашивались, и лишь неясная цель в её разуме не позволяла ей упасть прямо здесь, среди этих мрачных деревьев. Тропинка вывела к каменному порогу, и когда Хотира сделала последний шаг, её ноги не выдержали. Она рухнула на землю, тяжело дыша. Её взгляд упал на древние камни, они были мокрыми и грязными, оглянувшись на ноги ученица поняла, что такова – вся её одежда. Она бы осталась здесь, если бы не тот голос. Тихий, но уверенный. Голос, который выбил её из состояния полусна. — Ты... — юноша вышел из-за двери храма, его силуэт словно распался на фоне молнии, и на мгновение ей показалось, что он ненастоящий. Но шаги его были твердыми, а лицо — живым. Вытянутый и худой, он был ниже её, или так казалось, хотя возможно был ровесником Хотиры. На нём был лёгкий, почти незаметный дождевой плащ, который не мог скрыть его выразительные черты лица и, что в диковинку – блондинистые волосы. Его глаза, словно ясное небо – голубые, пронзительные, не вызывали у неё испуга, но за ними стояла какая-то тяжесть, что-то глубокое, что она не могла понять. Он приблизился, и, несмотря на бурю, которая бушевала вокруг, вокруг них как будто царила тишина. В его взгляде было нечто… властное, но одновременно и беспокойное. — Ты… кто ты ещё такая? — непонимающе спросил юноша. Хотира, не в силах ответить, лишь раскрыла рот, пытаясь произнести хотя бы слово. Но в её груди застрял ком, слова не шли. — Понимаю. Он не ждал её ответа, только посмотрел на неё с лёгким сочувствием, и, не произнеся больше ни слова, аккуратно подхватил её на руки. Хотира почувствовала, как его хватка была уверенной и сильной, но в то же время бережной. Она сжала глаза, чтобы не заметить тревоги, которую она ощущала, и вместо слов её тело покорно приняло его помощь. Прохладный ветер проникал сквозь его плащ, обвивая её, но в руках этого незнакомца было что-то утешительное, что-то неподвластное буре, что-то спокойное и неоспоримо твердое. Он шёл без замедлений, его шаги были уверены, как у того, кто привык быть на высоте — как у того, кто знает, что его место в этом мире на вершине. — Ты теперь в безопасности. — произнёс он, как бы невзначай, его голос был не громким, но в нём звучала уверенность, которая сразу заполнила пространство вокруг них. — Ни один небожитель не отступит от своего подчиненного.