Отпадение от благодати

Мнем — такова была её фамилия — стояла у алтаря. Вокруг стелился густой, почти вязкий туман, серый, как пепел после обряда. Она не чувствовала холода, но воздух был каким-то неправильным. Тяжёлым, насыщенным страхом. В этой тишине каждый вдох отзывался эхом внутри груди. Она пыталась разглядеть путь — тропу, ведущую к школе. Но та бесследно исчезала в пелене. Всё вокруг будто выцвело: остались только алтарь — и фигура напротив. Хотира обернулась — и вздрогнула. Девушка в чёрной маске стояла почти вплотную. Как тень. Как отражение. Хотира знала это лицо — и не знала одновременно. В этом образе было что-то важное, что-то, что она должна была понять. Но не могла. Не понимала, кого хотела увидеть. И зачем. Рука сама поднялась. Пальцы, красные от холода, дрожали — не от страха, а от предчувствия. Она дотронулась до маски. И сорвала её. Это было её лицо. Тот же изгиб бровей. Та же боль в зрачках. Она отшатнулась и упала в сырую траву. Мир качнулся. На алтаре, за её спиной, появилась трещина — широкая, змеящаяся, проходившая прямо по основанию. Вокруг поднялась буря. Листья окутали её и, словно обезумев, закружились в вихре, преследуя ветер. Из деревьев донёсся голос: — Ты же знала… ты всегда знала, кем была на самом деле. Хотира закрыла уши, уткнулась в колени, зажмурилась: — Нет! Нет! Это не так! Заткнитесь! Тише! Прошу! И тут она проснулась. Вспотевшая. С пересохшими губами – сердце у неё колотилось в груди. Комната пахла дождём и благовониями. Запах ладана смешивался с сыростью, цепляясь за слизистую горла. Хотира сглотнула, пытаясь вернуть контроль над дрожащими пальцами. За узким окном, которое было до такой степени изящное, что можно было разглядывать часами, стояла темень. Девушка наклонилась, чтобы разглядеть оконную раму — тонкую, почти что филигранную, с крохотными завитками в углах, вырезанными, казалось, вручную. Тёмное дерево, отполированное временем, держало стекло, как драгоценность в оправе. В узорах угадывались очертания листьев и ветвей — точно тех, что вихрем взвились в её кошмаре. В углу, на столе, что выглядело также богато, дымилась бронзовая курильница — Торай всегда настаивал, чтобы она зажигала благовония перед сном, но сейчас она была не в Школе Блага. «Чтобы отпугнуть тени» — говорил он. Но сегодня даже дым от благовония казался ей чужим. Её нежная, тонкая рука взялась за дымящийся кончик и потушила его двумя пальцами. На её лице не было ни капли страха или боли – так просто она это сделала. Затем Хотира постаралась поднять руки к своим растрепанным волосам, но безуспешно. Тело вновь дало ей отказ, сил не было. Что уж говорить о ногах, когда такое происходило с другими конечностями. И она сдалась, обратно рухнув на кровать. Тут она удивилась ещё сильнее, чем когда разглядывала раму – кровать, она была удивительно мягкой. Матрас будто был весь заполнен перьями. Она не помнила, когда в последний раз лежала на чём-то подобном. В школе кровати были скромны, почти аскетичны, с тонкими матами и жёсткими подушками, будто бы даже сон должен был быть осознанным. А это… это было как объятие — и от этого ещё страшнее. Неизвестное. Не своё. Хотира слабо повернула голову. Над кроватью висел резной балдахин, украшенный вышивкой. Золотистые нити на чёрной ткани складывались в узоры, напоминающие молитвенные глифы. Она не видела такие раньше — ни у себя, ни в Школе, ни в книгах. Их попросту не могло существовать. Неужели… Секта? Что-то внутри сжалось. — Где я? — тихо прошептала она, но слов было почти не слышно, ведь сил на бессмысленные фразы в слух тоже не было. В груди разлилось глухое, странное чувство. Как будто память тела, а не разума, отзывалась на каждый запах, каждый штрих интерьера. Комната казалась ей чужой и одновременно тревожно знакомой. Где-то в глубине этого здания скрипнула половица. Она замерла. Но потом прозвучал ещё один звук — тихий, тёплый, как журчание воды: женский голос, напевно произносивший слова на незнакомом языке, чем-то схожий на обычный набор звуков, может, это он и был. Они были мягкими, словно гладили воздух. Голос приближался. Хотира приподнялась на локтях и посмотрела в сторону двери, утопающей в полумраке. Она впервые ощутила…нет, не тревогу. Любопытство. Такие шаги: нежные, почти скользящие, ей что-то напоминали. «Мама?.. Нет, нет… не она» - Хотира покачала головой, мысль о матери была для нее тревожной. Дверь открылась без скрипа. На пороге показалась женщина — высокая, с гладко зачёсанными назад волосами и лицом, таким спокойным, что оно казалось маской. На ней был длинный белый фартук, как у горничной, и тонкие перчатки. Подле не можно было услышать аромат сушёной лаванды и каких-то неизвестных Хотире трав. — Ах, ты очнулась! — произнесла она, будто говорила не с Хотирой, а с кем-то невидимым в комнате. Затем вглядевшись, крикнула куда-то в сторону: — Принесите коляску. Она ещё слишком слаба. Хотира хотела что-то сказать, спросить, где она, но язык не слушался. Женщина между тем подошла ближе, спокойно, даже почти заботливо. Её движения были размеренны, без резкости — как у тех, кто ухаживает за больными долгие годы и не ждёт ответов. — Всё хорошо. Не бойся. Господин даст тебе отдых. Она наклонилась к Хотире, поправила край простыни, как мать поправляет одеяло на ребёнке. В комнату вошли ещё двое — мужчина и женщина, одетые похоже: те же цвета, те же перчатки. Они не обменялись словами, но двигались слаженно, будто по давно отрепетированному ритуалу. Один поднёс странного вида деревянную конструкцию, напоминающую старинную инвалидную коляску — с высокими спинкой и подлокотниками. На них даже были вырезаны тонкие узоры звёзд. — Осторожно. На счёт три, — тихо сказала женщина. — раз... два... три. Руки аккуратно подхватили Хотиру, и она, слишком хрупкая и слабая, чтобы сопротивляться, позволила себя поднять. Её тело было лёгким, но как будто чужим для неё самой. Она не чувствовала под собой опоры, и в этом было что-то пугающее: будто её больше не существовало в привычном смысле. — Всё хорошо, дитя. — голос женщины теперь звучал ласково, так по-домашнему, что где-то в воздухе можно было услышать запах теплого молока с травами. — Тебе не надо ничего делать. — Только дышать не забывай. — сказал мужчина и рассмеялся. Её опустили в кресло. Оно оказалось неожиданно удобным, будто подстраивалось под изгибы тела. Колёса заскрипели. Женщина, что пришла первой, встала за спину и взялась за ручки. И только сейчас девушка заметила, что на ней не было её привычной одежды. Ни тёмной туники ученицы, ни плотно завязанного пояса, ни знакомого запаха от ткани, которую она носила с самого поступления в Школу. На ней была лёгкая, почти воздушная сорочка, с короткими рукавами, вышитая тонкой, незнакомой нитью. Она не чувствовала, как её переодевали. Даже мысли об этом не приходило — до сих пор. Смущение, как ледяная вода, окатило её с головы до ног. Горло сжалось. — Я... — прошептала она, но звука почти не было. — Ш-ш-ш. — женщина чуть наклонилась, и голос её стал едва слышен. — Тише, не тревожь себя. Это просто забота. Здесь не делают иначе. Хотира промолчала. — Хочешь есть? Её желудок отреагировал раньше, чем разум — тихим, почти жалобным урчанием. Хотира отвела взгляд, словно стыдясь этого звука. Женщина мягко кивнула, не дожидаясь ответа, и снова обратилась к невидимому собеседнику за дверью: — Принесите кашу. Не сладкую и без специй. Её желудок должен проснуться, а не испугаться. Шаги затихли, и в комнате снова стало тихо. Тишина здесь была другой — не такой, как в Школе, где молчание было выстраданным, ожидающим. Здесь оно было как плотная ткань: не давило, но окутывало, словно мир снаружи больше не имел значения. Словно… его вовсе не было. — Как тебя зовут, дитя? — спросила женщина, мягко толкая кресло по длинному коридору. Пол под колёсами был из гладкого дерева, и каждый поворот отзывался нежным скрипом, словно дом прислушивался к ним. Хотира с трудом открыла рот. Имя… оно звучало в её голове, но как будто находилось за стеклом. Ей приходилось тянуться к нему. — Хо... тира. — выдохнула она наконец. — Красивое имя. — улыбнулась женщина. — Значит, ты всё-таки помнишь. Хотира слегка повернула голову, чтобы взглянуть в лицо этой странной проводнице, но её взгляд был устремлён вперёд. Девушку не смутил ни вопрос, ни странность происходящего, ни тревожный тон голоса. — Где… я? — Там, где должна быть, — спокойно ответила женщина. — здесь безопасно. Здесь ты отдохнёшь. А всё остальное решим потом. Слова тонули в шелесте ткани, в ритме шагов, в мягком постукивании деревянных стен, которые, казалось, дышали вместе с домом. И вдруг в коридоре впереди показалась арка, увитая тонкой серебристой лозой. За ней был зал — огромный, залитый рассеянным светом ламп. В центре зала — высокая фигура в тёмной, фиолетовой одежде стояла к ним спиной. Руки были сложены за спиной, как у наставника, привыкшего ждать. — Господин. — негромко сказала женщина, и голос её изменился. Стал чуть формальнее. — Она очнулась. Мужчина не обернулся сразу. Он стоял неподвижно, как статуя, но воздух вокруг него будто дрожал. Затем, наконец, он повернулся. Его лицо было удивительно прекрасное: тонкие, нежные и словно женские черты лица. Пухлые губы, густые, блондинистые длинные кудри и длинные ресницы, что прикрывали персиковые глаза, в которых была крапинка голубого. Удивительное, завораживающее зрелище. Да он бы с легкостью сошёл за принцессу какой – нибудь империи. Или на музу. Хотира почувствовала, как что-то внутри неё замерло. Как будто она уже встречала этот взгляд — взгляд, которого не видишь, но который касается тебя изнутри. Касается глубоко. — Ой, Хотира! Милая моя! — произнёс он, и имя в его устах прозвучало особенно — как пророчество. — Наконец ты здесь. — Мы уже встречались? — прищурившись от света спросила она. Он посмотрел на неё с тихой улыбкой, как будто всё происходящее уже было — в другом времени, в другой жизни. — Это вряд ли. — произнёс он, но в голосе была нотка… сожаления? Хотира прищурилась, пытаясь удержаться в кресле и удержать его взгляд. Что-то в нём тревожило, тянуло, пугало. Её пальцы сжались на подлокотниках, сердце вдруг застучало быстрее. Он шагнул ближе — не спеша, не угрожающе. Женщина за её спиной чуть поклонилась, отступая. А он склонился, коснулся её плеча — едва ощутимо. — Всё будет хорошо, Хотира. Тебе нужно отдохнуть. Мы ещё поговорим. Он уже обернулся, уже сделал шаг прочь — но в это мгновение её тело, до того неподвижное, дёрнулось. Хотира попыталась встать — неосознанно, против боли — и упала. Кресло покатилось чуть в сторону, не выдержав резкого движения. Она упала на колени, задыхаясь от собственной слабости, и в следующую секунду её пальцы вцепились в край его длинного, тяжёлого плаща. Женщина испугалась, но оцепенела и не знала, что ей делать. — Хотира! — Подождите! — выдохнула она. — Пожалуйста... скажите... что происходит?.. Где я?.. Что вы со мной сделали? Кто вы? Он остановился. Не повернулся — замер, как будто прислушивался. Хотира почувствовала, как ткань в её ладонях вздрогнула — от его дыхания? От его сердцебиения? Как это вообще возможно? — Я знаю... — прошептала она, — ты знаешь меня... ты... знаешь, кем я была... Он наконец наклонился — не отрывая её рук от своей одежды — и очень тихо, почти с нежностью, сказал: — Я знаю, кем ты станешь. Я знаю… Кем ты вдохновлялась, ты не знаешь её. Её имени нет в писаниях, на реликвиях. Нигде нет, но она повсюду. Дай себе время. Тебе нужен отдых. Молодой господин будет вне себя от ярости, когда узнает, что ты напрягаешь себя. И тогда он осторожно освободил свой плащ из её пальцев — не грубо, но уверенно. Женщина уже спешила к Хотире, чтобы помочь подняться. — Позже… — сказал он, и только теперь его глаза встретились с её. — Обещаю. Он ушёл. Тень от его фигуры ещё долго оставалась на полу, дрожащая в свете ламп. Хотира не смотрела ему вслед — она всё ещё держала ладони на полу, где ранее её руки прижимали его к полу. — Дорогая?.. — позвала служанка, осторожно подхватывая её за плечи. Хотира попыталась ответить, но не могла подобрать слов. Мир вдруг стал слишком ярким, звук ламп — глухим, как будто из-под воды. Всё закружилось: свет, тепло её рук, остаточное касание ткани. Пальцы её соскользнули с пола. Тело обмякло, словно выключили что-то внутри. Женщина поймала её прежде, чем она ударилась о доски. «Слишком легкая, как восковая кукла» - подумала женщина. Глаза Хотиры были полуприкрыты, губы приоткрыты, дыхание сбилось и затихло в еле заметном выдохе. Она потеряла сознание.