Отпадение от благодати

Прежде чем свет оглушил её, она почувствовала резкий запах — едкий, проникающий, словно что-то горькое и холодное пронеслось прямо сквозь нос и лоб. Резкость толкнула её обратно в тело: в веки — тяжесть, в язык — сухость, в грудь — страх. Запах мускуса, не иначе. Она его узнавала из тысячи: землистый, с нотками животного пота. Где-то рядом кто-то говорил, но голос звучал, как из-под воды — глухо и неразборчиво. Словно был не для неё. Или не про неё. Комната вокруг существовала, но как будто не до конца. Всё казалось слишком высоким, слишком мягким, слишком ровным. Она попыталась открыть глаза. Свет ударил сразу, обрушился. Не дневной — отражённый, тёплый, как будто проходил сквозь полотно. — Очнулась. — произнёс кто-то рядом. Голос мужской. Спокойный. Мягкий. И слишком уверенный. — Не говорите, не двигайтесь. Вдохните ещё раз, вам нельзя терять сознание. Она снова вдохнула лекарство. Мускус, так или иначе, считался сильнейшим стимулятором сознания, однако… Он был слишком дорогим, был доступен только богатым, придворным, лекарям императорского уровня и в монастырях с покровительством. «Его цена могла превышать слиток золота…» - подумала Хотира. Тут же рука осторожно коснулась её лба — точно проверяя, есть ли температура. Ласково, но без тепла. — Температуры нет. — всё так же спокойно прокомментировал голос. — Но тело ослаблено. Вам нужен покой и питание. Не беспокойтесь — вы в полной безопасности. Здесь вам ничего не угрожает. Хотира не ответила. Её губы были сухими, язык — вялым, как после долгого бега. Она медленно повернула голову — и увидела мужчину в серебристо-фиолетовом одеянии с тонкой вышивкой вдоль воротника и широкими манжетами, по форме напоминавшими нарукавники учёных. Один взгляд на этот цвет — и внутри у неё что-то сдвинулось. Всё было правильно: узор, крой, поворот складки. Но неправильно — здесь. Он не должен был быть здесь. В Империях цвета были всем. Цвет означал принадлежность — не только к знанию, но к власти, к закону, к самому типу мышления. Даже у школ внутри империй были свои оттенки. Школа Блага носила красное — чистое, честное, выверенное. А этот — серебро с вишней — принадлежал другому миру, другим иерархиям. Не местным. И не тем, кто обычно навещал тех, кого «спасли». И уж тем более не к тем, кто просто оказывает помощь. Он не смотрел на неё враждебно. Вокруг, в тенях зала, стояли фигуры. Не только слуги: некоторые были молоды, почти подростки, с перевязанными запястьями, в плащах и поясах чуждых цветов. Их лица отличались: кто-то смуглый, с длинным и узким разрезом глаз, кто-то белокожий, с чересчур чёткими скулами. Один — с татуировкой на шее, другая — с поблёскивающими серьгами, которые точно не допустили бы в её школе. Они все были разными. Слишком разными, чтобы быть частью одного монастыря или дома. В одеждах — смеси оттенков: синий, песочный, стальной, фиолетовый, зелёное золото. Такие цвета не носили вместе. Не в одной Империи. Некоторые из них были взрослыми, но возраст было сложно угадать, человеку было то ли двадцать, то ли сорок. Странность была и в том, что это напоминало ей о Торае: она никогда не спрашивала, почему он так молодо выглядит. Более того… Сейчас она поняла, что и не спрашивала его возраст. «Школы, учения… — промелькнуло у неё. — Все из разных мест…» Некоторые из них смотрели на неё с открытым любопытством. Другие — не смотрели вовсе, как будто боялись узнать в ней кого-то знакомого. Они говорили негромко, почти шёпотом. Голоса сливались в мерное журчание, похожее на звуки ручья. Не резкие, но настойчивые, как капли, точащие камень. — Господин прикажет подать чай? — Её состояние нестабильно. Желудок лучше не перегружать. — Я видел её письма. На удивление точно выписаны, как по лекалам. — Владыка распоряжается осторожно. Но, возможно, слишком поздно. Она не понимала, с кем именно они говорят. То ли между собой, то ли с тем же учёным, что стоял у окна, пока она сидела в коляске, на этот раз было мягко, с пледом. Иногда взгляды задерживались на ней, но тут же уходили — ни сочувствия, ни настороженности, только интерес. Будто она — артефакт. Или экземпляр. Один из них, низкий лысеющий мужчина, остановился чуть ближе, чем остальные. Он держал в руках расписную чашу, в которой клубился лёгкий дым. Хотира уловила запах — терпкий, слегка сладковатый. Опять благовония. — Кожа бледная, но не землистая. Руки в норме, зрачки не расширены. Она в сознании, но сохраняется отстранённость. Следует, полное восстановление ума в течение недели. — произнёс он почти как отчёт. И добавил, не глядя: — Господин захочет узнать, говорит ли она сама. Один из других слуг ответил, не двигаясь: — Она всегда молчит в первые часы. Так было и в прошлый раз. В прошлый раз? Слова пронзили её, как тонкое лезвие. Сердце глухо стукнуло. Она не знала этих людей. Но они, кажется, знали её. Даже больше, чем следовало. Слуги продолжали передвигаться по комнате, как участники ритуала. Один склонился к курильнице. Другой поправлял подушки. Женщина в сером накинула ей на плечи лёгкое покрывало. Кто-то прошёл вдоль занавеси, оставив за собой едва слышный шелест ткани. Всё казалось безупречно отлаженным. Как будто это помещение каждый день встречало таких, как она. Слишком слаженно. Слишком спокойно. Слишком чуждо. Хотира попыталась повернуть голову, вдохнуть поглубже, хотя бы что-то сказать — но всё, что вырвалось из её рта, был тихий, хриплый звук. Как будто дыхание обожгло собственное горло. — Не напрягайтесь. — вновь сказал учёный. Он стоял всё там же, у окон окон. — Вам потребуется время. И в этот момент — всё оборвалось. Не звук — взрыв. Двери распахнулись с таким грохотом, что даже каменные стены отозвались эхом. Один из подносов на дальнем столике дрогнул, упал. Несколько чаш разлетелись, звонко. На пороге стоял юноша. Высокий, в мокром, тёмно-синем плаще, с каплями воды на волосах. Его ладонь сжимала ручку двери, а ноги тряслись так, будто он только что бежал по лестнице несколько этажей. Плащ был распахнут, под ним — одежда цвета молока, с широким воротом и медными застёжками. Низ был темным и даже запачканным в грязи. Он был не просто зол — он был возмущён до самой сердцевины. — Вы что, совсем потеряли головы? — в голосе звучала ярость, обрушивавшаяся на всех в комнате, как ветер в бурю. — Я же велел никому не входить! Ни одного шага! Она должна была отдохнуть! Вы вообще не должны были её трогать! Слуги замерли, точно статуи. Учёный молча отступил на шаг, но остался стоять. Юноша прошёл вперёд. Его шаги были тяжёлыми, быстрыми, как у человека, привыкшего к тому, что все расступаются перед ним. У него были светлые волосы, чуть влажные и в беспорядке. На лице — ни тени усталости. Только злость ми сведенные к переносице брови, которые, к слову, были тоже светлыми. — Вон отсюда. Все. — голос его стал ниже, опаснее. Ученики за его спиной застыли и будто забились в страхе. Они не шевелились, ни говорили, в зале резко нарастало напряжение, было очень тихо. И тут Хотира замечает: всё это время на пол капала вода, по всей видимости, с еще неотремонтированной крышей. Этот звук стал последней каплей. — Сейчас же! – крикнул юноша звонким голосом. Все вмиг засуетились. Слуги задвигались, заскользили по полу, как тени, кто-то быстро собрал поднос, кто-то уронил полотенце, кто-то, не оглядываясь, выскользнул за дверь. Шепот, топот, шелест одежды — всё смешалось в один разлетающийся рой. Пространство опустело быстро, почти неправдоподобно. Остались только звуки шагов и... Капли. Они всё ещё падали. С глухим, водянистым "бульк", " бульк ", будто время застряло в этих каплях. Хотира смотрела на них, не моргая. Словно что-то в этих каплях было важнее, чем вся сцена только что разыгравшегося взрыва. Она подняла глаза. Юноша стоял рядом с ней. Плащ ещё блестел от дождя. Влажные волосы прилипали к его вискам. И всё же он стоял прямо, как будто всё в этом доме, зале, в этих слугах, — под ним. Он не вытирал руки, не прятал гнев. Он просто смотрел куда – то вдаль. Наконец, он выдохнул: — Идиоты… — он шмыгнул носом и отошел в сторону, кажется, он хотел чихнуть, но не вышло.Девушка вслушивалась в то, как он медленно и глубоко дышит чтобы успокоиться. Его внешность была в целом очень нетипичной. Она видела разных людей, кто-то имел синие волосы, кто-то рубиновые глаза, но такие чистые, лимонного цвета волосы – никогда. Было в его внешности удивительно и то, что он был низкого роста, наверное, не выше нее, а сама она была около пяти и трех футов. — Они не слушают. Всегда лезут куда не надо… — сказал он уже тише. Голос его потерял громкость, но не резкость. — Дай им немного воли — и они полезут тебе в голову, будто ты для них открытая книга. Ненавижу их за это. Вечно им нужно кого-то обсудить, изучить, ещё и болячки приписать иногда. В этом все люди. Он бросил взгляд в сторону, туда, где только что стоял учёный. Место пустовало. — Прости. — теперь он заговорил медленнее. — Мне нужно было прийти раньше. Хотира не сразу поняла, что он говорит с ней. Слова будто пробивались сквозь ватную тишину. — Ты... — попыталась она. Горло всё ещё что-то сдавливало. — Кто... Он не дал ей закончить. — Маса. — он сел на колени, прямо перед ее коляской. — Я Маса, а ты сейчас в Рутовом поместье. И, да, если ты это уже поняла — я тебя вытащил и вылечил, пока ты была в температурном бреду. Я сделал это лично. Так что, если ты собираешься плеваться — плеваться будешь в мою сторону. Только не сразу. Подожди, пока сможешь говорить внятно, хорошо? Ненавижу людей, которые не могут сформулировать свою ненависть ко мне. Это рассмешило Хотиру и она усмехнулась, но затем скукожилась, поджав губы. Она поняла, что он был из тех, кто говорит слишком много. И слишком уверенно. Таких она не любила. И не доверяла им тоже. Он заметил её усмешку, но сделал вид, что не заметил. Или — сделал вид, что это для него привычно. — Ты не обязана благодарить. — он откинулся на пятки, как бы пошатываясь на ногах, затем взялся одной рукой за шею. — Хотя, если когда-нибудь спасёшь школу от разгрома или напишешь статью, способную разозлить пол империи — упомяни моё имя, будет справедливо. Он говорил почти лениво, но с той странной нотой в голосе, в которой слышалась привычка получать всё, что он хочет, даже если на это не просит. Хотира смотрела на него внимательно, чуть сощурившись. Он действовал ей на нервы — не потому, что был высокомерен, а потому что не притворялся. Он был искренне неудобным. И эта искренность раздражала. — Где... — её голос прозвучал хрипло. Она сглотнула, попробовала снова: — Где я на самом деле? Он встал, без суеты, подошёл к столу у стены и налил воды в простой, прозрачный стакан. — Ты внизу, под Рутовым крылом, в помещении, которое называют… - он покрутился вокруг, смотря на люстру. — Трапезной, хотя еду тут подают редко. Мы на окраине Храма Света, который был дворцом, а до этого — домом для собраний. Архитектура… причудливая. Тут всё немного… перепутано. Он протянул ей чашу . — Осторожно. Тебе ещё рано задавать много вопросов. Но я всё расскажу. Только скажи — тебе уже задавали вопросы? О том, что случилось? Она медленно кивнула. Или, может, просто моргнула дольше, чем обычно. — Плохо… — нахмурился Маса. — Значит, и ты под подозрением. Раз не дали прийти в себя. Империи не любят ждать, когда речь о религии. Особенно если ты говоришь слишком ясно. Особенно, если ты девушка. Он подошёл ближе, облокотился на край подоконника, дождь за которым уже почти стих. — Но я здесь. Я разберусь. Сначала ты поправишься, потом — поговорим. Ты не одна. Он не улыбался. Но в голосе появилась другая интонация — насторожённость. — Могу лишь представить, как много у тебя вопросов, на самом деле. Здесь ты в безопасности, даже если ты беспокоишься за родных, то тебе следует успокоиться. Куча народу не знает, что ты здесь. И так будет ещё долго, если я захочу. — он говорил тихо, без нажима, но в его голосе была уверенность. — Не потому, что ты пленница. А потому что иногда тишина — лучшее лекарство. И для тебя, и для мира вокруг тебя. Он вновь посмотрел на неё — теперь внимательнее, почти изучающе. Но не как лекарь или судья, а как человек, который пытается сопоставить в уме её лицо с каким-то образом, живущим у него в голове. Словно уже где-то видел. Или слышал. Или читал. — Они нашли твои записи. Почти все. Те, что в комнате, те, что были переписаны. Несколько учеников донесли о содержании. Или, скажем так, «обеспокоились влиянием». Это, как ты понимаешь, всегда работает. Особенно если речь о вере. Хотира сжала пальцы на подлокотниках коляски. Мягкая ткань чуть заскрипела под её руками. — Я не... — попыталась она, но Маса снова не дал ей договорить. Вовремя. — Я знаю. — он вновь прошелся по залу. В этом движении не было цели — скорее, чтобы справиться с напряжением. — Мне всё равно, что ты написала. Не потому, что мне всё равно на тебя, а потому что я умею отличать слова от поступков. Я читал твои статьи. Почти все. Торай с кем-то из моих знакомых переписывался. Так что я в курсе. И именно потому я здесь. Ты думаешь, тебя спас случай? Нет. Я знал, кто ты. Он снова остановился напротив. Скрестил руки на груди, посмотрел куда-то поверх её головы, словно через неё. Помолчал. Долго. А потом начал говорить — уже не для неё, а как будто в пустоту. —Поэтому, да… — голос стал чуть мягче. — Отдыхай. Никто не ворвётся сюда без моего слова. Даже если им это будет казаться правильным. — …. В воздухе повисла странная тишина, тут Хотира заметила, что даже вода перестала капать. В первую очередь, на мозг. Однако… дождь ещё шел. Если бы кто-то чинил крышу или был там – это было бы слышно. — Странно, не правда ли? Люди всю жизнь живут внутри себя, но всё равно жаждут быть понятыми. Всё время думают: «Если бы кто-то увидел меня по-настоящему, он бы понял». Но когда их видят — по-настоящему — они пугаются. Закрываются. Прячутся. Начинают врать. Себе. Другим. Как будто честность — это что-то опасное. Он подошёл к дальнему столику, взял с него лежащий лист пергамента. Поднёс к свету. На нём были строки, будто начатое письмо — или заметки на полях чужой жизни. Он не читал их. Скомкал. И тут же развернул. — Есть в людях что-то нарциссическое от природы. Они смотрят в других, как в зеркало, и, если видят что-то неприятное — обвиняют отражение. Сколько школ я видел, сколько храмов... Все говорят о благости, но едва ты заговоришь о настоящем — их бросает в жар. Они не хотят истины. Они хотят привычного образа. Он начал складывать лист — медленно, как будто складывает мысль, не бумагу. Но в какой-то момент сделал резкое движение пальцами — будто разрезал воздух. Бумага в его руках дрогнула, выгнулась сама собой, и, не касаясь её более, он отступил назад, всё еще держа ее в руках. На его ладони теперь лежал журавль. Не сложенный — созданный. Складки были не обычными, не рваными и не неловкими — ровными, будто оттиснутыми в самой сути бумаги. Журавль был остроносым, вытянутым, с выгнутыми, будто натянутыми, крыльями. Он не просто был — он дышал. Плавно вздрогнул, как от ветра, хотя воздух в зале не шевелился. Девушка лишь смотрела на это с распахнутыми глазами. — Люди ненавидят тех, кто нарушает покой. Не потому, что кто-то неправ. А потому что им приходится пересматривать свою собственную лень. Свои собственные страхи. Самая тяжёлая ересь — это правда, сказанная без страха. Маса подержал его на ладони журавля, повернул к свету, будто проверяя силуэт. И тихо добавил: — А потом они ломают. Не потому, что ты ошибаешься. А потому, что ты напоминаешь им о том, как они сами однажды были цельными. Он подошёл ближе. Опустил журавля на край подоконника рядом с её рукой. — Вот оно - всё, что останется от истины, если к ней прикасаются неумелые руки. Люди никогда не были нарциссами по природе. Они никогда не были одиноки, никогда не были «не цельными». Люди не прощают тех, кто напоминает им, что они могут быть лучше. Они любят тех, кто молчит. Он задержал взгляд на журавле, отходя на несколько шагов от окна. Потом снова взглянул на неё — на этот раз очень нежно. Тень от ресниц дрожала на щеке. — А иногда неважно, что ты говоришь, ведь люди всё измеряют в том, у кого папочка выше стоит. Интересно получается. — одним взмахом руки журавль взлетел и быстро оказался в его руке. — А если ты сын Владыки, как я? Тогда сколько людей будут пытаться заполучить твоё внимание?