Настоящее или прошлое

      Сердце Хуа Чэна сжималось в груди при каждом мельчайшем изменении выражения лица Се Ляня, когда тот погружался в глубины своего прошлого. Хуа Чэн чувствовал себя беспомощным, словно прикованный к месту, в то время как его свет, его единственное солнце, проходил через ад собственных переживаний.       Конечно, он понимал, что это необходимо. Все эти осколки прошлого, болезненные и яркие, должны были быть пересмотрены, переосмыслены, чтобы Се Лянь мог обрести истинный покой.       Но знание и реальность были двумя разными мирами.       Наблюдать, как его супруг, чья душа была так чиста и добра, как утренняя роса, корчится от боли, вспоминая старые раны, было мучительным. Каждый всхлип, каждая слеза, каждый мимолетный вздох страдания отзывались в сердце Хуа Чэна глухой болью, такой сильной, что он едва мог дышать.       Инстинктивное желание защитить, утешить, укрыть Се Ляня от всей боли мира боролось с разумом. Руки сами тянулись вперед, ноги уже готовы были сделать шаг, но каждый раз Хуа Чэн останавливал себя. Он знал — слишком хорошо знал — что любое его вмешательство, даже самое благое, могло разрушить хрупкое равновесие.        Этот обряд, эта внутренняя битва Се Ляня, требовала полного погружения, и любые внешние проявления сострадания, любая попытка облегчить его страдания могли только навредить, отвлечь, сбить с пути.       — Сань Лан…       Хуа Чэн слышал этот голос, такой знакомый, такой родной, и ему было бесконечно приятно, что в этом вихре отчаяния и воспоминаний именно его имя произносят. Именно он, Сань Лан, оставался тем якорем, той незыблемой опорой, самым важным человеком в жизни своего божества, даже когда тот, казалось, был погружен в бездну прошлого.       Баночки с воспоминаниями, которые бережно собирались, одна за другой разбивались, словно осколки прошлого, и летели в сторону Се Ляня. Каждая разбитая драгоценность была призвана обрушить на него новую волну боли, нового врага, новый шрам.       Хуа Чэн продолжал смотреть, затаив дыхание, как наследный принц заново переживает все свои восемьсот лет страданий. Он видел, как искажается лицо принца от боли, как дрожат его руки, как в глазах мелькают отголоски давно минувших битв и потерь. Но сквозь эту муку он также видел проблески силы, которая с каждой новой раной становилась лишь крепче.       — Сань Лан… — снова, уже чуть громче, с мольбой в голосе, позвал Се Лянь, и это имя стало для него спасительным маяком во тьме.       — Не вздумай, покинуть свое место, — грозно сказал Мэй Няньцин, видя душевные страдания демона.       — Д-да… я… — выдавил из себя Хуа Чэн, и собственный голос прозвучал для него чужим.       Он дрожал, лишенный всякой уверенности, лишенный той привычной насмешки, которая обычно скрывала истинные чувства. Даже сейчас, в момент наивысшего напряжения, голос выдавал его смятение.       — Хуа Чэн, твои душевные скитания сейчас могут нарушить обряд, и Се Ляню будет еще больнее, — сказал Цзюнь У, его голос был спокоен, но слова несли в себе холодную угрозу.       В этот миг в сердце Хуа Чэна вспыхнула ярость, затмившая боль. Он со всей ненавистью, что накопилась в нем за столетия, посмотрел на бывшего владыку, в его глазах заплясали демонические искры.       — Я сказал, что ты не имеешь права так называть Его Высочество! — его голос, казалось, обрел новую силу, став тверже, звуча более уверенно, чем мгновение назад.       На это Цзюнь У лишь усмехнулся, отвечая с легкой иронией:       — Ну вот, зато стал увереннее звучать.        Эта последняя фраза, произнесенная с издевательской невозмутимостью, лишь сильнее подстегнула ярость Хуа Чэна, который, несмотря ни на что, продолжал удерживать себя, понимая, что его собственное состояние может лишь усугубить страдания принца, которого он так безмерно любил.       Но в следующий миг боль Се Ляня усилилась настолько резко, что даже воздух вокруг дрогнул. Свет его духовной формы вспыхнул, будто солнце, захлёбывающееся собственным пламенем. Хуа Чэн вцепился пальцами в край круга, удерживая себя от шага вперёд.       Он чувствовал, как в груди поднимается волна паники — редкое ощущение, почти невозможное для него. Но сейчас оно поднималось, захватывая дыхание, словно руки невидимого врага сжимали его сердце.       Се Лянь задыхался.       Он боролся с чем-то невидимым — с самой памятью, с болью, которая когда-то сломала бы любого другого.       И вдруг он снова позвал:       — Сань Лан…       Но теперь голос был другим — хриплым, полным отчаяния, как будто он цеплялся за последнюю нить связи с миром.       Хуа Чэн не выдержал — поднял взгляд, полный такой невыносимой любви и страха, что даже наблюдающие Фэн Синь и Му Цин в обликах других божеств на миг отвели глаза. Его пальцы побелели от напряжения. Он слышал, как кровь гудит в ушах.       Внутренний голос шептал:       «Стой. Если ты приблизишься, всё разрушится».       Но другой — древний, инстинктивный, созданный любовью и отдачей — кричал:       «Он зовёт тебя. Он нуждается в тебе. Иди.»       Се Лянь снова содрогнулся, будто тысяча невидимых рук потянули его в сторону, куда-то вглубь, в пропасть. Его губы побледнели, дыхание стало рваным.       — Сань Лан… пожалуйста…       Эти слова разорвали Хуа Чэна изнутри.       Он почти рванулся вперёд — но в этот миг Мэй Няньцин резко ударил своими духовными силами об пол, и круг вспыхнул новыми рунами.       — Ещё один шаг — и ты убьёшь его! — рявкнул он, не пытаясь смягчить слова.       Хуа Чэн остановился, словно об стену ударился. Лицо исказилось от муки. Он не чувствовал себя таким беспомощным… никогда.       Он стиснул зубы, до боли, до скрипа. И тихо, так тихо, будто шептал молитву, сказал:       — Гэгэ, я здесь.       И эти три простых слова сорвались с его губ не как обещание — как клятва, данная сердцем.       И вот — вспышка.       Последние баночки с воспоминаниями лопнули, словно хрупкое стекло, не выдержавшее тяжести вековой боли. Яркий, почти ослепительный свет рванулся наружу, собравшись в единую пульсирующую волну и устремившись к Се Ляню. Обрядный круг задрожал, руны вспыхнули, будто прощаясь, а воздух наполнился вибрацией, похожей на стон мира, который стал свидетелем чужой муки.       Свет поглотил Се Ляня целиком.       Мгновение — и всё стихло.       Огонь угас.       Руны рассыпались пеплом.       Мэй Няньцин тяжело выдохнул.       Цзюнь У напрягся, будто готовясь вмешаться.       Обряд закончился.       Наследный принц стоит там, такой хрупкий, сжимая в кулаках землю, словно пытаясь удержаться за реальность, которая вот-вот ускользнет. Эта прохладная, влажная земля — единственное, что еще кажется ему настоящим в этом океане отчаяния, якорь, не дающий ему окончательно утонуть. И тогда, таким тихим, надломленным голосом, словно ребенок, его возлюбленный шепчет.       — Сань Лан… забери меня отсюда… пожалуйста… забери…       Эти слова прозвучали, как удар грома в полной тишине.       Хуа Чэн не раздумывал ни секунды.       Его тело само сорвалось с места — так быстро, что Мэй Няньцин даже не успел поднять руку, чтобы остановить. В миг, когда он пересёк границу круга, обряд уже был завершён, руны погасли, а значит — препятствий больше не существовало.       Он оказался рядом с Се Лянем в одно дыхание.       Принц дрожал.       Всё его тело било крупной дрожью, словно он стоял под ледяным дождём. Колени подгибались, пальцы вцепились в землю так сильно, что ногти треснули. Лицо было залито слезами — но он даже не замечал этого.       Хуа Чэн осторожно коснулся его плеча.       Се Лянь вздрогнул, напрягся — а потом резко, отчаянно прижался к нему, вцепившись тонкими пальцами в одежду, будто боялся, что если ослабит хватку хотя бы на миг — снова потеряется в темноте.       — Сань Лан… — голос сорвался, превратившись в хрип. — Я… не… я не хотел… Он не мог договорить. Слова рвались наружу, путались, застревали в горле. Его трясло ещё сильнее.       Хуа Чэн мгновенно поднял его на руки — так, как поднимают самого дорогого человека, который вдруг стал хрупким, как фарфор. Он прижал его к груди, не думая, не анализируя — инстинкт, любовь, боль, всё смешалось.       Хуа Чэн бросил короткий, ледяной взгляд на наблюдавших.       — Я забираю его, — тихо сказал он, но в этом тихом было больше силы, чем в крике.       Никто не посмел возражать.       Мир вокруг дрогнул, словно сотрясаемый невидимой волной. И в следующее мгновение они уже стояли под покровом ночи в Призрачном городе в доме Блаженства. В тихом, защищённом уголке, куда не мог проникнуть ни единый взгляд, ни одно воспоминание, ни одна осколочная боль, терзавшая душу Се Ляня.       Только здесь, в этом уединённом месте, Се Лянь окончательно сломался. Он попытался отстраниться, не потому что не хотел быть рядом с Хуа Чэном, а наоборот: потому что считал, что не имеет права выглядеть настолько слабым перед ним. Он шептал что-то бессвязное, путаное, его дыхание стало частым, рваным, словно он задыхался.       — Прости… я… прости… я должен был сказать… должен был… раньше… — голос вновь дрогнул, срываясь. — Про… Фэн Синя…       И тут тело Се Ляня снова скрутило. Но это была не физическая боль, а волна всепоглощающего стыда и паники, такая мощная, что он закрыл лицо руками, словно боялся взглянуть Хуа Чэну в глаз, увидеть в нем осуждение или ещё большую боль. Хуа Чэн мгновенно накрыл его дрожащие ладони своими.       — Гэгэ, тихо… — он говорил мягко, шёпотом, но в этом шёпоте звенела несокрушимая власть и бесконечная нежность. — Дыши. Я здесь. Ты в безопасности.       Но Се Лянь только сильнее дрожал, не в силах успокоиться.       — Я… не сказал тебе… я боялся… что ты… — он не смог продолжить. В голосе слышалось отчаяние, будто он совершил преступление.       Хуа Чэн замер на мгновение.       А затем решительно прижал Се Ляня к себе, так плотно, как только мог, почти обнимая всего целиком, как будто собирал разбитые осколки любимого в одно целое.       Се Лянь задыхался от рыданий, из последних сил пытаясь стать тише — но не получалось. Звуки, вырывающиеся из его груди, были чем-то первобытным, криком души, переполненной невыносимой тяжестью.       Хуа Чэн наклонился, коснулся лбом его виска, чувствуя жар его кожи, смешанный с прохладой слез. Он ощущал биение ослабевшего сердца Се Ляня, его каждый трепет, каждое колебание.       Хуа Чэн обнял его крепче, прижимая к груди, но Се Лянь тут же затряс головой, будто боялся запачкать его даже прикосновением. Его движения были нервными, прерывистыми, полными самоотвержения и отвращения к себе.       — Н-не… не смотри… — сорвалось с его губ, едва слышным шепотом, полным мольбы. — Пожалуйста… Сань Лан…       Он попытался вывернуться, оттолкнуть, освободиться из крепких объятий, но Хуа Чэн только крепче удержал, словно боялся, что тот растает, как утренний туман.       А в душе Се Ляня разрасталась паника, холодная и всепоглощающая, словно он оказался на краю бездны.       Руки Се Ляня дрожали так, будто он только что прошёл через ледяную бурю, каждый нерв был натянут до предела. Ноги подкашивались, и он ощущал, как теряет опору. И чем крепче Хуа Чэн держал его, тем хуже становилось самому наследному принцу, тем сильнее он чувствовал свою ничтожность.       — Гэгэ, — позвал Хуа Чэн, голос низкий, тихий, но наполненный невыносимой тревогой. Он не был похож на спокойное море, но на бурлящий вулкан, готовый выплеснуть все свои чувства.       Се Лянь не ответил. Только ещё сильнее вжал лицо в его плечо, будто пытаясь закопаться в него и исчезнуть, раствориться в ткани его одежды, уйдя от реальности, от взгляда, который, как ему казалось, мог увидеть всю его грязь.       Хуа Чэн чувствовал, как тот дрожит — не просто от боли, не просто от усталости. Это была дрожь человека, который считает себя грязным, оскверненным, навсегда отмеченным.       Презренным.       Недостойным.       И это пронзило демона, как тысяча острых стрел, каждая из которых оставляла глубокую, кровоточащую рану в его собственном сердце. Он ощущал боль Се Ляня как свою собственную, как будто его собственная душа была разорвана на части.       Он хотел спросить, хотел узнать причину этой самоненависти, этого отчаяния — но Се Лянь сам прошептал, его голос был едва слышен, полный горечи и сожаления:       — Я… я так много скрывал от тебя… Сань Лан… я… — его голос сорвался, превратился в хрип, полный отчаяния. — Я даже не знаю… как ты вообще можешь… прикасаться ко мне…       Хуа Чэн замер.       Секунда.       Две.       И сердце его, казалось, остановилось.       — Что ты такое говоришь? — прошептал он, но Се Лянь будто не слышал, его взгляд, обычно полный доброты и безмятежности, теперь был затуманен болью и растерянностью.       Он тянулся к земле пальцами, снова вжимался в себя, словно хотел свернуться в самый маленький комок, чтобы спрятаться от самого себя. Его плечи дрожали, а дыхание становилось прерывистым, словно он задыхался от невысказанных слов и накопившихся чувств.       — Я… всё это время… — он сглотнул, а из горла вырвался болезненный всхлип, похожий на звук рвущейся души. — Все эти чувства… к Фэн Синю… я пытался забыть… я думал, что всё прошло… я боялся сказать тебе… боялся, что ты…       Слова ломались, как хрупкие ветви под натиском невидимого ветра. Каждое из них казалось ему не просто признанием, но и предательством. Принцу казалось, что каждая фраза, вырвавшаяся из его искалеченной души, — это плевок в лицо Хуа Чэну, который всегда принимал его таким, какой он есть. Что он предаёт его, просто признаваясь в том, что не мог контролировать, в том, что терзало его изнутри долгие годы.       — Что ты… уйдёшь… — наконец прошептал он, и эти три слова прозвучали так тихо и страшно, будто он назвал своё собственное сердце виновным в смертном грехе, обречённым на вечные муки. В его глазах отражался ужас от того, что он мог потерять самое дорогое.       И Хуа Чэн тогда впервые в жизни почувствовал не гнев, не банальную ревность, которая могла бы показаться естественной, — а разрывающее, адское отчаяние. Это было не за себя, не за его гордость. Это было за него. За Се Ляня, за его боль, за его страдания. За того, кого он любил сильнее, чем собственное существование, за кого был готов бросить вызов небесам и аду.       Се Лянь плакал — тихо, почти беззвучно, но так искренне, так глубоко, что казалось, трескается воздух вокруг них, наполняясь его скорбью. Слёзы текли по его щекам, смывая остатки прежнего спокойствия, оставляя лишь обнажённую душу.       — Я… так мерзко чувствую себя… Сань Лан… — прошептал он, и в его голосе звучало такое отвращение к самому себе, что оно пронзало сердце Хуа Чэна. — Я не знаю, как быть с этим… не знаю, как смотреть тебе в глаза… Я чувствую себя таким грязным, таким испорченным…       И тогда Хуа Чэн накрыл его лицо ладонями — мягко, осторожно, словно боялся причинить ещё большую боль, словно прикосновение могло его разрушить. Его пальцы были тёплыми, успокаивающими, но объятия печали Се Ляня были слишком сильны.       — Гэгэ, — сказал он, и его голос был полон нежности и решимости. — Нет ничего, что могло бы заставить меня отвернуться от тебя. Ничто, что ты сделал или чувствовал, не может изменить мою любовь.       Но Се Лянь продолжал дрожать, словно охваченный лихорадкой, не в силах поверить в его слова, не в силах отринуть свою вину. Он повторял, как заклинание, как исповедь:       — Это моя вина… Я не хотел скрывать… Я боялся… Прости меня… Ты не заслуживал этого…       И каждое «прости» звучало как удар по сердцу Хуа Чэна, потому что он видел: Се Лянь не боится чужой реакции, не боится осуждения мира. Он боится себя. Боится, что разрушил то, что было самым светлым и чистым в его жизни. Боится быть грязным рядом с тем, кто любил его без условий, кто видел в нём лишь свет, даже когда сам Се Лянь был окутан тьмой.       — Прекрати… — прошептал Хуа Чэн, но голос его дрожал, будто в нём была боль, слишком тяжёлая даже для него.       Он осторожно подтянул Се Ляня ближе — медленно, будто подходил к раненой птице, которая может испугаться любого движения.       Се Лянь замер, его тело ощущало чужое прикосновение как нечто чуждое, от чего хотелось отшатнуться.       — Н-не надо… я… я не хочу, чтобы ты… — он тряс головой, как будто на нём был невидимый пепел, — чтобы ты прикасался ко мне… после всего этого…        Слова вырвались из него сбивчиво, полные отчаяния и самоотрицания. Воспоминания, словно черные вороны, кружили над его разумом, заставляя чувствовать себя оскверненным, недостойным.       Хуа Чэн замер. Мир вокруг, казалось, остановился, погрузившись в глубокое, звенящее молчание, в котором слышалось лишь биение двух сердец. А потом, так же внезапно, как и наступила тишина, он мягко, почти нежней ветерка, обхватил лицо Се Ляня ладонями. Пальцы его, дрожащие от переполняющих чувств, ласкали кожу, словно пытаясь стереть пыль времени и боли.       — Гэгэ, — сказал он тихо, его голос был бархатным шепотом, который развеивал тени страха. — Единственный, кто когда-либо был грязным рядом с тобой… это мир. Не ты.        Эти слова, простые и искренние, словно целительный бальзам легли на израненную душу Се Ляня.       Се Лянь всхлипнул, звук которого был едва слышен в тишине. Красные, усталые глаза, в которых отражалась вся боль прошедших жизней, испуганно поднялись на него, ища подтверждения его словам.       И тогда Хуа Чэн просто… наклонился. Теснее, ближе, пока горячее дыхание Се Ляня не коснулось его губ, вызывая трепет, смешанный со страхом и неведомым желанием.       — Н-нет… подожди… — прошептал Се Лянь, отпрянув настолько, насколько позволяли сильные, но нежные руки Хуа Чэна. — Не надо… я сейчас не… я не могу… Ты не должен…        Он говорил, но голос дрожал, словно струна, готовая порваться. Он отводил взгляд, не в силах выдержать пронзительный взгляд Хуа Чэна, но пальцы его бессознательно сжимали одежду на груди, будто он боялся отпустить спасительную опору.       Хуа Чэн наклонил голову немного в сторону, так, чтобы Се Лянь видел только его глаз, где в глубине плескался теплый янтарный огонь, не осуждение, не ревность, не ярость, а любовь. Такая тихая, всеобъемлющая, что могла бы согреть весь мир.       — Гэгэ, — прошептал он, — а я и обещал.       Се Лянь моргнул, не понимая.       — Ч-что?..       — Когда ты вернёшь свои воспоминания, — мягко напомнил Хуа Чэн, словно повторял простую истину, напоминал о чём-то само собой разумеющемся, о законе, который никто не мог изменить. — Я поцелую тебя.       Се Лянь смотрел на него, широко распахнув глаза. Его губы дрожали, как будто он цеплялся за слова, которые не мог произнести.       — Но… почему сейчас?.. Я… я такой…       — Ты — мой, — перебил Хуа Чэн. Мягко. Нежно. Без тени сомнения. И тогда он склонился ещё ближе, совсем чуть-чуть — так, что их дыхание смешалось. — И ты вернул своё прошлое, гэгэ. Всё. Даже то, что тебе было стыдно вспоминать. Значит… — он улыбнулся уголком губ, почти грустно, — самое время исполнить обещание.       Се Лянь открыл рот, чтобы возразить, чтобы снова оттолкнуть, чтобы убежать от неизбежного, но звук не сорвался. Он просто застыл, осознав, что сопротивление бесполезно, что его душа уже давно принадлежит этому демону, который смотрел на него с такой бездонной любовью.       Он просто застыл.       Хуа Чэн поцеловал его.       Не жадно.       Не страстно.       Не как демон, который ждал восемьсот лет.       А как мужчина, который держит в руках самое хрупкое в мире. Его губы были тёплыми, мягкими — и полными такой бесконечной нежности, что у Се Ляня подкосились колени. Он будто исчез на миг — растворился в этом прикосновении, в этой тишине, в этом тепле. И когда Хуа Чэн отстранился — медленно, словно не хотел рвать мгновение — Се Лянь всё ещё смотрел на него.       — Зачем…? — только и смог выдохнуть он. — Я… я не заслуживаю…       Хуа Чэн улыбнулся так горько и трепетно, что сердце могло разбиться.       — Тогда я буду целовать тебя, — сказал он, — до тех пор, пока ты не поймёшь, что заслуживаешь гораздо большего.       И Се Лянь снова заплакал — но теперь тихо, облегчённо, как ребёнок, который наконец нашёл дом.