Настоящее или прошлое

      Му Цин всегда восхищался Се Лянем. Это было раздражающе, почти унизительно — признавать, что кто-то настолько… светлый. Наследный принц словно существовал вне обычных рамок: добрый до нелепости, искренний до боли, сильный так, будто ему это ничего не стоило. Му Цин смотрел на него и не понимал — как можно быть таким и при этом не сломаться?       Единственное, что по-настоящему бесило, — его страж.       Фэн Синь.       Грубый. Шумный. Ужасно шутит. Лезет, куда его не просят. Слишком громко смеётся, слишком открыто смотрит, слишком много позволяет себе рядом с принцем. Му Цин искренне не понимал, как такой человек вообще мог получить подобную должность.       Ну конечно.       Статус.       Происхождение. Верность с детства.       Му Цин стискивал зубы и делал вид, что ему всё равно. Он очень хотел, чтобы эта парочка наконец покинула школу по совершенствованию и оставила его в покое. Без их вечных разговоров, без смеха Фэн Синя, без взгляда Се Ляня, от которого хотелось опустить глаза.       Но… Му Цин сам не заметил, в какой момент стал частью их круга.       Он всё чаще ловил себя на том, что стоит рядом. Слушает. Участвует. Отвечает. Иногда даже… смеётся.       Му Цину казалось, что Се Лянь и Фэн Синь слишком близки. Они часто шли рядом, плечом к плечу. Иногда держались за руки — будто это было чем-то естественным. Их взгляды встречались слишком часто, слишком долго задерживались друг на друге.       Может, так ведут себя богатые?       Какая-то особенность людей, которым с рождения дозволено всё.       Тогда он ещё не знал.       Не понимал и того, когда именно начал краснеть от каждого взгляда Фэн Синя. Когда эта глупая, открытая улыбка вдруг стала вызывать странное тепло где-то под рёбрами. Му Цин злился на себя за это. Отмахивался. Убеждал.       Просто Фэн Синь один из первых, кто начал с ним разговаривать. Се Лянь тоже, но… это другое.       Он никогда не задумывался, почему именно другое.       А потом он узнал.       Наследный принц и его страж — пара. Новость не ударила. Не сломала. Не заставила сердце сжаться.       Нет.       Му Цину было… плевать.       Абсолютно.       Пусть эти богачи кувыркаются где угодно и как угодно. Ему-то что?       Он был единственным, кто знал об их отношениях. Тайна, доверие, молчаливое согласие. Почему-то от этого легче не становилось. Напротив — будто внутри поселилось раздражение, которому не находилось выхода.       Так прошло все время в школе, а потом эти двое взяли его с собой во дворец… а он сильно и не сопротивлялся.       Когда Му Цину поручили роль демона в постановке на праздник фонарей, он хотел иронично засмеяться, но сдержался. Натянул маску демона, а за ней уже фыркнул и закатил глаза.       Почему не Фэн Синь?       Вот уж была бы трагедия — пьеса о запретной любви, преданности и долге.       И тогда Му Цин вдруг задумался.       А можно ли считать его поединки с Се Лянем… аллегорией? Борьбой. За сердце Фэн Синя.       Он тут же мысленно одёрнул себя.       Бред.       Какое он вообще имел право думать в этом направлении? Юноша без рода и имени, без защиты, без будущего — и наследный принц Сяньлэ, сияющий, любимый, окружённый светом и ожиданиями целого государства.       А потом этот самый принц спустился с небес и спас маленького мальчика.       Му Цин навсегда запомнил тот взгляд Фэн Синя. Грозный. Острый. Почти враждебный. Будто он смотрел не на ребёнка — а на соперника.       Сначала это было смешно.       Теперь — нет.       Потому что тот самый мальчишка с улицы вырос, стал великим бедствием… и взял в мужья наследного принца.       Как странно повернулась история.       Теперь они ждали, когда с ними свяжутся по сети духовного общения. Му Цин был уверен: если кто-то и выйдет на связь, то это будет либо Хуа Чэн, либо сам Се Лянь — и говорить они будут с Фэн Синем. Всё-таки, если сравнивать, Сюаньчжэню казалось, что ему доверяют больше. Он был рядом дольше. Был опорой. Был…       Но.       Бог войны замер, когда духовный массив отозвался.       Связались с ним.       Му Цин медленно выдохнул, чувствуя, как внутри поднимается странное, давно забытое напряжение.       И впервые за долгое время он не знал — рад ли этому.       Му Цин?       Если бы у Му Цина был в этот момент чай, то он бы обязательно поперхнулся. Вместо этого он только выронил свиток, что не скрылось от глаз Фэн Синя.       — Что?.. — Фэн Синя прервали поднятой рукой.       Генерал Наньян повиновался.       Ваше Высочество.              Только сказал Му Цин, не как не продолжая диалог, ожидая, что ему скажут.        Могу… я встретиться с тобой и Фэн Синем?.. — голос Се Ляня в духовном массиве звучал тише обычного, осторожнее. — Нам… нужно многое обговорить. Особенно мне.       Му Цин сжал губы.       Хорошо.       Коротко. Без эмоций. Он не хотел говорить лишнего.       Хорошо… — вторил ему Се Лянь после короткой паузы. — Сегодня… вам будет удобно?       Му Цин усмехнулся едва заметно.       Мы три дня ждали, когда чья-то память обратно на место встанет.       На той стороне послышался неловкий смешок.       Ахах… да… долго времени прошло, простите… — Се Лянь запнулся. — Тогда… можем прямо сейчас? Где?..       Му Цин перевёл взгляд на Фэн Синя, который всё это время молчал, напряжённо наблюдая за ним, будто пытаясь прочитать по лицу то, что Му Цин давно научился прятать.       Храм Наньяна. — сказал он холодно. — Этот придурок хочет тебе кое-что показать.       Фэн Синь фыркнул, но ничего не возразил.       — Ох… хорошо.       Небольшая пауза.       Хуа Чэн будет? — спросил Му Цин.       Если вы хотите… я могу прийти один.       Му Цин качнул головой.       Лучше вдвоём.       Я понял.       Духовная связь прекратилась. Фэн Синь нахмурился, но всё же не выдержал:       — И что это сейчас было? — наконец заговорил он. — Почему именно у меня?       Му Цин криво усмехнулся, и в этой улыбке было больше горечи, чем насмешки.       — Покажешь ему свой алтарь преданности, — произнёс он. — Тот самый, который ты хранил все восемьсот лет.       Фэн Синь хмыкнул.       — А Хуа Чэн, значит, покажет, как меня снизвергнет.       — Нет, — неожиданно спокойно сказал Му Цин. — Я не позволю. Ты мне еще нужен на небесах.       Спустя несколько минут в воздухе закружился вихрь серебристых бабочек. Пространство дрогнуло, и в центре появился Се Лянь.       На нём не было роскошных, вычурных одежд, в которых он пребывал после утраты памяти. Вместо этого — привычное белое ханьфу, простое на первый взгляд, но украшенное неброскими, изящными деталями. Каждая складка сидела идеально, словно ткань сама подчинялась его движениям.       Наверняка Хуа Чэн постарался.       Никто не успел произнести ни слова, как Се Лянь неожиданно шагнул вперёд, поднял руки и глубоко поклонился.       — Прошу меня простить за моё… ужасное поведение.       Хуа Чэн появился рядом с ним мгновением позже. Он мягко коснулся плеча супруга, словно стараясь удержать его от лишних слов.       — Гэгэ… — тихо сказал он. — Мы уже это обсуждали. Тебе не нужно извиняться.       Но Се Лянь внезапно повернулся и к нему, всё ещё оставаясь в поклоне. Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась твёрдость.       — И перед тобой я виноват, Сань Лан. То, что я не отдавал отчёта своим действиям и потерял память… не снимает с меня ответственности.       Хуа Чэн сжал пальцы сильнее.       — Гэгэ…       Он не договорил. В этом одном слове было слишком много — беспокойство, нежность, желание защитить и то безусловное принятие, в котором не было места вине. Он не хотел, чтобы Се Лянь склонял голову — ни перед кем, и особенно перед ним.       Се Лянь медленно выпрямился. Он посмотрел на Хуа Чэна — долго, открыто, с той тихой, глубокой любовью, которую невозможно было спутать ни с чем другим. Затем его взгляд переместился дальше — к Фэн Синю и Му Цину.       В глазах бывшего наследного принца не было ни обвинения, ни упрёка. Только грусть. Спокойная, зрелая, прожитая.       — Я… — начал он и сделал короткую паузу, словно подбирая слова. — Я не хотел обсуждать то, что было между нами в прошлом. Я… сразу понял, что вы… были вместе, когда только вознесся.       Он чуть опустил ресницы.       — И не хотел поднимать этот вопрос. Не видел в этом смысла.       Му Цин хмыкнул — негромко, но достаточно, чтобы звук резанул тишину.       — Если бы не Хуа Чэн, — сказал он, глядя прямо на Се Ляня, — ты бы продолжил любить Фэн Синя?             Вопрос был резким. Но Му Цин не отвёл взгляда. Он хотел ответа. Не для других — для себя.       Се Лянь не ответил сразу.       Он вдохнул — медленно, глубоко.       — Я… — начал он наконец. — Я уже давно не люблю Фэн Синя так, как тогда. Очень давно. Это чувство ушло не из-за кого-то другого.       Он посмотрел на Фэн Синя — мягко, без тени сожаления.       — Вознёсся бы я через пятьсот лет или через сто… это не имело значения. Всё закончилось раньше. И…       — Се Лянь, — перебил его Фэн Синь.       Он сделал шаг вперёд, но остановился на полпути, будто физически ощущая присутствие Хуа Чэна за спиной Се Ляня. Наньян говорил тихо, но его голос был напряжён, хрипловат.       — Не ты здесь должен просить прощения.       Он помедлил, затем поклонился — глубоко, искренне.       — Я так и не извинился перед тобой… — продолжил он. — За то, что бросил тебя. За то, что не поверил тебе тогда… насчёт Безликого Бая.       Се Лянь поспешно шагнул вперёд.       — Фэн Синь, я правда был не в себе и-       Он не договорил.       Фэн Синь вдруг протянул руки и взял Се Ляня за запястья — осторожно, почти несмело, словно боялся причинить боль. Его хватка была тёплой, живой, но в ней чувствовалась дрожь — едва заметная, но настоящая.       — Нет, — твёрдо сказал он. — Послушай меня... А-Лянь.       Он поднял глаза. В них не было ни попытки оправдаться, ни желания быть понятым любой ценой. Только усталость — и честность, выстраданная годами молчания.       — Для тебя я был ужасной любовью. Я сбежал, когда тебе было хуже всего. Я не выдержал. Я не поверил тебе. Я выбрал страх, а не тебя.       Фэн Синь выдохнул — глубоко, тяжело, будто с него наконец сняли доспехи, которые он носил слишком долго.       — И это моя вина. Не твоя.       Слова упали между ними тяжело, но не разрушительно. Скорее очищающе, словно что-то застарелое наконец получило имя и перестало давить изнутри.       Хуа Чэн молчал, наблюдая. Он не вмешивался и не делал ни шага вперёд. Потому что знал: иногда прошлое должно быть названо вслух, чтобы окончательно остаться в прошлом.       Му Цин отвернулся.       Ему вдруг стало слишком тесно в этом храме, хотя именно он дал согласие на эту встречу. Каменные стены, казалось, сомкнулись ближе. Сюаньчжэнь скользнул взглядом в сторону Хуа Чэна и заметил, как тот стоял в лёгком напряжении, внимательно следя за тем, как Фэн Синь держит Се Ляня за руки.       Се Лянь мягко улыбнулся.       — Всё в порядке, — сказал он спокойно. — Мы были юнцами, которые перепутали сильную привязанность с любовью. Но сейчас… мы оба нашли своё счастье.       Он повернулся к Хуа Чэну, и в этом взгляде было столько обожания и тепла, что Му Цин на мгновение задержал дыхание.       И почти сразу Фэн Синь посмотрел на него — с тем же выражением.       Му Цин растерялся.       Их отношения никогда не были простыми. Острыми, болезненными, полными недосказанностей — да. Но… они обоим нравились. По-своему. Слишком живые, чтобы от них легко отказаться.       Невольно в памяти Сюаньчжэня вспыхнуло воспоминание: как они почти одновременно вознеслись. Как избегали встреч, словно одно присутствие другого было слишком опасным. И как началом всего этого стал Се Лянь.       Точнее — его поиски.