Денискины рассказы

Я чувствую ко всем этим

историям причастность.

Мне кажется, они меня как-то касаются. А когда тебя

что-то действительно касается,

то и в памяти остаётся

более глубокий след — Кар-карыч.

      Первая наша встреча перепала на юбилей моей мамы, тридцать пять лет. Мне тогда было тринадцать, но я ощущал себя чуточку старше, чем был на самом деле, а потому долгим, хмельным и утомительным посиделкам с родственниками предпочитал улицу. Мне не хотелось слышать все эти пресно-формальные фразы о том, как я повзрослел, не хотелось знать о том, кто залетел в соседнем подъезде, о чьих-то недавних похоронах, проданной машине и закрытом кредите. Всё было слишком сложным и нудным до зубной боли. Я не мог выносить повторяющиеся из года в год беседы, блюда, напитки, что и в прошлом году, холодец этот мерзкий, который тётя Катя готовит на все пиршества и каждый раз пересаливает, и те же тосты, что неизменно звучат вот уже несколько лет подряд. Но накануне моего протеста о том, что я не буду присутствовать на дне рождения собственной матери, мне пригрозили лишением карманных расходов и компьютера. И если бы без денег я бы обошёлся, то компьютер был нужен мне позарез.       Утро того дня началось гораздо раньше, чем я привык вставать на выходных. Мама, пытаясь всё успеть до прихода гостей, носилась по квартире как белка в колесе: металась по кухне, хлопала дверцей духового шкафа и то и дело прислонялась губами к бокалу с холодным шампанским, которое облегчало ей участь готовки еды на десять прожорливых ртов и справлялось с этим явно лучше, чем я.       Мне было поручено носить в зал тарелки с кухни, раскладывать столовые приборы и обеспечивать каждое место салфетками — чтоб у каждой тарелки по одной. Я выставлял соки для непьющих и знал, что среди таких у нас один единственный я. Приносил бутылки шампанского, салаты со стоящими в них ложками и иногда, пока мама не видела, воровал оттуда огурцы.       А в четыре часа началось, и наша двухкомнатная квартира, располагающаяся на улице Союзной возле драмтеатра, начала пополняться людьми. Раздалась первая трель хриплого звонка в дверь, и я уже знал, что с этого звонка о тишине можно забыть часов до десяти вечера или до того момента, пока муж тёти Кати не начнёт буянить и выпрашивать гитару, чтобы сыграть одну из арсенала своих любовно-сопливых песен, и все наконец не поймут, что пора расходиться.       Первой пришла бабушка, которая принесла с собой целый пакет мятных пряников, а маме подарила новый набор посуды, расписанный цветастыми узорами, после чего мне пришлось менять все тарелки на столе на новые.       Наш тесный зал постепенно обрастал людьми в праздничных платьях и рубашках со сложными орнаментами. Гости выдрессировано, как цирковые пудели размещались на старом диване-книжке у стены и сильно сливались с нашим постсоветским интерьером, дополняя его своими вышедшими из тренда вещами — и только тявкали что-то неразборчивое. Стояли оживлённые разговоры, в которые я не вслушивался, трещал телевизор, а на столе прибавлялось хрустальных ваз со свежими букетами, что хоть как-то разбавляли обстановку яркими цветами и запахами. Весь парад приёма подарков закрылся лишь тогда, когда в прихожую наконец-то ввалилась запыхавшаяся тётя Катя в белой, но уже чуть посеревшей блузке, которая торчала из-под её драповой куртки, а следом за ней — её муж, дядя Юра, гордо держащий в руках большой красный подарочный пакет, как кубок.       Я тогда с интересом выглядывал из зала, запивал ворованные огурцы соком и тихонько всматривался в прихожую, не в состоянии понять, почему от двоих людей там так много шума — что-то шуршало, мама восторженно ахала, а тётя Катя громко и заливисто смеялась. Я отставил стакан с мультифруктом на стол, потеряв к нему интерес, и рискнул подобраться ближе.       В коридоре, вручая маме красивый букет белых хризантем в шуршащей прозрачной обёртке, стояла дылда в чёрном длинном пальто, которую я раньше не видел, но был о ней наслышан. Крепкий двадцатилетний союз тёти Кати и дяди Юры принёс потомство, и именно оно сейчас смущённо улыбалось моей маме, здоровалось с ней и пряталось за плечом своего широкого папаши.       Я немного опешил. Про Серёжу я слышал всего пару раз, но его существование было для меня каким-то эфемерным понятием. Серёжа всегда был «где-то там», что находилось за чертой моего восприятия, квартиры и мира в целом. Он то учился, то выигрывал на соревнованиях по теннису, то уезжал куда-то на олимпиады завоёвывать областные первенства. Серёжа просто был. А где он был — меня не интересовало. И вот он здесь — худенький, с бледной, как молоко кожей, смазливый — преодолевает порог моей квартиры, восприятия и мира.              И не успел я примириться с фактом появления этого идеального отпрыска тёти Кати в поле моего зрения, как его холодно-голубые, похожие на два глубоких блюдца глаза, рыща по интерьеру нашей советской двушки, врезались в меня, но смотрели иначе, чем на мебель — с интересом.       Этой встречей взглядов мне невольно удалось привлечь к себе его внимание. Пока его мама обнималась с моей, а дядя Юра вручал подарок, Серёжа незаметно для всех оказался ближе, наклонился и, поправив на переносице тонкую оправу съехавших очков, вежливо протянул мне ладонь.       С его губ не сходила приветливая улыбка, а мне стало не по себе. Среди всех наших родственников никто никогда не здоровался со мной по-взрослому, наверняка ещё считая мой возраст для этого несоответствующим. Но сам я очень ждал момента, когда кто-нибудь наконец пожмёт мою руку. И как назло в тот самый день, когда настал этот знаменательный момент взрослого мужицкого рукопожатия, все мои руки от кистей до локтей были изуродованы царапинами, полученными в ходе операции по воровству яблок. Неуверенно и напряжённо — но я подал ему ладонь в ответ. И было предсказуемо, что первый наш с ним в жизни разговор начался с вопроса о том, где я — такой хрупкий и тонкий — умудрился получить столько ссадин. Серёжа с обеспокоенным выражением лица, напоминающим мне мамино, вращал мою кисть то в одну, то в другую сторону, хмурился и, наверное, мысленно подсчитывал побои. А я без стеснения таращился на его короткие, но выразительные ресницы, не веря, что такие ангельско-красивые люди и правда существуют. Я тогда сказал, что упал и не вдавался в детали, потому что перед таким, как Серёжа мне было стыдно признаться в том, что я лез на чужую дачу воровать яблоки и упал в сухой куст шиповника, поэтому Серёже было достаточно знать то, что я просто упал, и неважно куда, и при каких обстоятельствах.       Но на внимание нового гостя я претендовал не один. Стоило ему зайти в зал, все, как по тявки команде оторвались от своих переполненных едой тарелок, изумлённо заохали и в один голос завосклицали о том, как Серёжа вымахал. «Жених» — с приторной гордостью в голосах назвали его они, а потом терзали вопросами об учёбе и скользили оценивающими взглядами по выглаженной рубашке и брюкам, будто, чуть что, и кинутся, как на косточку. Спрашивали про экзамены и не стеснялись рекламировать каких-то своих знакомых умниц, намекая этим на дальнейшую свадьбу. Особенно тётя Надя была обеспокоена судьбой своей Настьки — восемнадцатилетней клуши, которая отроду не имела понятия о том, что такое работа в любых её проявлениях. Я всегда удивлялся тому, как так вышло, что её назвали Настей, а по факту получилась Марфуша… Вот уж мечтает Серёжа такую в жёны взять — которая уже давно перестала надеяться на высшее образование и образование в целом, и начала на деньги Громовых. Да тётя Катя ни в жизнь не одобрит такой девушки для своего сына!       Я, притаившись на стуле с краю, молча наблюдал за тем, как Серёжа выкручивается и пытается избежать всяких неблагополучных участей, которые пустят все его грандиозные жизненные планы в тартарары. Казалось, будто он совсем не боится наших общих завистливых родственничков, потому что от каждого неуместного вопроса ему удавалось уходить. Он отшучивался, но у него это получалось делать лучше, чем когда на такие вопросы отшучиваться пытался я. В его тоне не было ни грубости, ни дерзости — была только застенчивая невозмутимость, и я завидовал его бесстрашию. Завидовал тому, что все затыкались, когда Серёжа говорил.       С его появлением всё изменилось. Обстановка, воздух и прочее — всё стало другим, и я это чувствовал. Серёжа был для нашей квартиры со старым ремонтом слишком новым, слишком неожиданным и слишком эффектным. Был, как глоток свежего воздуха в этом душном зале со столом из нарезок, жирного мяса и варёной картошки.       Когда мы уже окончательно, дождавшись всех опоздавших гостей, сели за стол, я так и остался сидеть напротив Серёжи с самого края. И хоть мама ещё тщетно пыталась добиться того, чтобы я сидел рядом с ней, я настоял на своём и в этот раз выиграл.       Всё происходящее текло по одному и тому же выстроенному временем сценарию, чему я за годы уже перестал удивляться. Маме желали крепкого здоровья, чтоб я слушался, чтоб мужика нормального нашла, и чтоб всё было, и ничего за это не было. Я уставал. Вилки монотонно стучали по тарелкам, рты и губы чавкали, а бутылка шампанского, разрумянившая мою маму, сделала всех сильно болтливыми и резкими. В равновесии меня держал только дядя Саша, что сидел по правое плечо и в тихую предлагал попробовать коньяк, приговаривая, что лучше здесь за столом и под присмотром, чем за гаражами и непонятно, с кем. Он попробовал алкоголь в восемь лет и почему-то всю оставшуюся жизнь с того момента считал это предметом своей гордости, а не безалаберностью родителей. Но я хоть и искренне уважал дядю Сашу — к алкоголю был безразличен и почему-то больше хотел прославиться в нашей семье, как трезвенник. Тем более, рекорд дяди Саши мне уже всё равно не побить, поэтому я с абсолютно спокойной душой отдавал ему звание бытового алкоголика.        В окружении всех этих знакомых, притеревшихся до тошноты людей мне было не очень весело. Мне было не с кем поговорить, не к кому присоседиться, и некому излить душу о наболевшем. Я отвлекался на телевизор, который беззвучно крутил какую-то советскую кинокартину и на внешнее сравнение Серёжи со всей его семейкой, ведь поверить в то, что они и правда кровные родственники, у меня не получалось.       Формально Громовы и нам приходились какими-то дальними родственниками, хотя я так и не разобрался, по какой именно линии. Мне казалось, что мы просто привыкли их так называть — они были нам почти, как родственники. Помогали, звонили, звали в гости, общались, а от кровного родства не было ничего — мама просто считала их нашей семье близкими людьми.       Дядя Юра часто помогал нам перевозить на своей машине какие-то вещи на дачу, потому что своей машины у нас не было. Он особо ничем выдающимся не славился и был обычным рабочим человеком, в своё время заработавшим на заводе травму и теперь по такому случаю получающим ежемесячные выплаты. Рукастый, немногословный и достаточно красивый для своих пятидесяти восьми лет. С большими голубыми глазами, немного посеревшими с возрастом, и чуть загорелой кожей. Он мне импонировал больше, чем тётя Катя, потому что в общении с ним мне всегда было легко — он шутил, поощрял мой интерес к спортивным машинам и никогда не лез с расспросами о личной жизни. Единственным его, скорее недостатком, чем преимуществом, было то, что, если его по-настоящему что-то интересует, то он уйдёт в это дело с головой. Так, например, один раз он купил себе сварочный аппарат и варил им в гараже всё, что вообще поддаётся сварке. Приносил домой какие-то статуэтки, обтачивал их и бесцельно заставлял ими полки. Потом он интересовался кулинарией, а потом отважился заняться постройкой новой беседки у нас во дворе. Поначалу разровнял участок, спроектировал и даже нанял себе ассистента — узбека Ойбека из соседнего дома. Беседка так и не была воплощена в жизнь, а я понял, что дядя Юра, каким бы он не пытался казаться мужиком, просто творческий, тонкий и нежный человек, нуждающийся в признании жены и сына.       Тётя Катя же имела в себе больше мужского, чем дядя Юра. Она работала воспитательницей в детском саду. Была крупной, но не толстой. У неё были каштановые пушистые волосы, вечно собранные в тугой пучок, маленькие тёмные глаза, похожие на коровьи, и почти незаметные следы морщинок между бровями. Она любила яркие праздничные платья, любила выделяться, но совсем не любила макияж, а потому даже сегодня пришла с абсолютно чистым лицом, но зато в экстравагантной синей юбке до пола и с янтарными бусами на шее. От неё всегда пахло сладкими духами и едой, и общее впечатление варьировалось от Фрекен Бок до просто злодейки. Она принадлежала тому типу людей, каких лишний раз захочешь держать от себя подальше — бесцеремонная, наглая и хваткая. Чаще всего у тёти Кати всё получалось просто потому, что она брала всё силой. Мама от неё отличалась. Была младше, нежнее, мягче. Велась на мои провокации и потакала капризам. А тётя Катя могла и меня на место поставить, и советом приободрить, и вынести на одном своём плече всё то, что моя мама выносила с трудом на двух. Она была хорошей в понимании друга, но я её сторонился, а взгляда избегал. Мне не нравилось, как её припухлые руки ещё в детстве в приливе нежных чувств сжимали мои щёки, как она, доводя меня до истерики, заставляла доедать борщ и не выпускала из-за стола, пока тарелка не будет пустой. Её методы воспитания были для меня слишком жёсткими, к чему я совсем не привык за годы жизни в тепличных условиях. Мне казалось, что тётя Катя появилась в моей жизни лишь для того, чтобы в очередной раз доказать мне, что моя мама самая лучшая, и когда она заходила к нам в гости, в их сравнении познавался этот неоспоримый факт.       И не парадокс ли? Вся эта бесцеремонщина и «дерёвня», способная залезть без мыла в жопу, родила Серёжу. Серёжу, который пришёл в неброской голубой рубашке с закатанными от жары рукавами, Серёжу, который смеялся тихо и приятно, а не гоготал во весь рот, Серёжу, который со своими красивыми чертами лица был среди всех наших родственников, как инопланетянин. Я интуитивно чувствовал в нём нежность и хрупкость души, как у дяди Юры. Конечно, мы никогда не виделись раньше, но мне казалось, что у нас гораздо больше общего, чем можно подумать. Это что-то такое сложное, невидимое и вряд ли понятное, но оно было — как дежавю — ты не видишь его глазами, не можешь пощупать или вспомнить, но физически чувствуешь.       У него была очень запоминающаяся внешность, и я не мог понять, то ли его таким делают его очки, то ли голубые сверкающие глаза, взгляд которых почему-то заставляет меня излишне суетиться и переживать. Он — это новая футболка среди старых шмоток, ветер, принёсший за собой перемены, и тот самый старшеклассник, за которым бегает вся женская половина школы. Я невольно так и прозвал его про себя — «старшеклассник» — очкастый, привлекательный и, вероятно, даже умный. Он явно нравился не только мне, и не только я хотел бы за ним бегать…       Глаза у него тоже были умными. Но не как у собаки, а как… Как у человека — с интеллектом. Взгляд — сложный, глубокий. Серёжа им будто анализировал. Я не замечал такого у мамы или у кого-то из одноклассников. У них всё было проще, а он смотрел так, будто я ему чуть-чуть нравлюсь… Но проблема была в том, что, помимо меня, ему ещё чуть-чуть нравилась моя мама, дядя Саша и очень нравилась моя бабушка… И это сбивало с толку…       Должно быть, один лишь сам факт существования Серёжи уже являлся гордостью всей жизни тёти Кати, не говоря обо всех остальных его заслугах в учёбе, спорте и… Насчёт личной жизни я не знал, но был уверен в том, что и эта область у Серёжи в его-то восемнадцать вряд ли хромает.       Силовое поле антитрезвости в зале стремительно росло, и я понимал это по тому, с какой частотой дядя Юра отпрашивался у тёти Кати покурить. В первые два раза ему удалось получить разрешение, а вот на третьем он уже сидел с кислым лицом и, точно назло, опрокидывал рюмку с водкой, как бы этим выражая беззвучный протест, что если он не покурит, то хотя бы напьётся.       Серёжа же короткими и редкими глотками опустошал бокал с шампанским, словно делал это больше из вежливости. Скучающе, но всё ещё с искрой в глазах смотрел на мою маму, без полного погружения следил за беседой и иногда подавал чаши с салатами, если его о том просили гости с другого конца стола.       — Кать, ну а вы куда надумали поступать-то? — внезапно полюбопытствовала моя мама, бросила быстрый взгляд на Серёжу, и за ней повторили все остальные гости, включая меня.       — Ой, — тяжело выдохнула тётя Катя, дожёвывая ложку селёдки под шубой, которую недавно сунула в рот. — Мы уже поступили. На юридический. В Польше, — сказала она так, будто в этом признании среди наших людей, где некоторые не имели высшего образования вовсе, не было ничего такого.       Тут я заинтересовался. Конечно, я ожидал, что Серёжа талантище, но не предполагал, что его талант длиной вплоть аж до Польши, потому что Польша для меня была не просто другой страной — она была для меня другой вселенной, о которой я редко слышал только по телевизору в новостях.       — Да ты что! — с искренним удивлением и огнём в зелёных глазах отозвалась моя мама и, сцепив ладони в замок, прижала его к румяной щеке. — Не боишься? Скучать не будешь?       — Ну как… Буду конечно, — сухо закивала в ответ подруга и пожала плечами. — Но ты сама посуди, Наташ. Ему что здесь делать? Пойдёт в какой-нибудь наш политех, спутается там с кем-нибудь, а дальше что? Коровам хвосты крутить?       Направление этого разговора переставало вызывать во мне любопытство, потому что я с выверенной точностью знал, какой будет следующая фраза моей мамы.       — Ну да. Это вот мой Дениска… Его бы в суворовское…       Дальше я не слушал. Уткнулся в тарелку, препарировал вилкой бледно-зелёные горошины, давил их и перегонял на другую сторону испачканной в майонезе каёмки. Я знал, что сравнение с Серёжей будет неизбежно, но не думал о том, каким сильным ударом это станет по моему самомнению.       Было стыдно. Пока мама рассказывала обо всех моих жизненных промахах, страдающей успеваемости в школе, воровстве яблок и других мелких шалостях, я краснел. Но не оттого, что стыдился этого перед родственниками — мне было неловко перед Серёжей.       Я хотел показаться ему чуточку лучше, чем я есть на самом деле. Чуточку старше, умнее и образованнее, насколько это возможно в мои тринадцать. Ведь перед всеми остальными родственниками не было страшным выглядеть неидеальным, а вот перед Серёжей я боялся. Мне хотелось произвести на него лучшее впечатление из того, на которое я был способен со своим скверным характером и умением найти проблемы там, где их изначально не должно было быть.       Как внезапно многолетний сюжет праздничной драмы треснул:       — Да нужно оно ему это суворосвское? У него должно быть детство, а там его не будет. Пусть лучше в универ в хороший потом поступает, — подал уверенный голос Серёжа и сделал глоток шампанского. — Если Денис захочет, то я помогу ему, когда подрастёт. И вам могу подсказать, что нужно сделать, чтобы поступить куда-нибудь в Польше, — его губы снова касаются гранёной стенки бокала и совершают глоток.       — А толку-то? Не бесполезно ли это для нашего лоботряса? — с невинным выдохом отозвалась мама и разочаровано глянула в мою сторону. — Чего я буду нервы тратить, если человеку это не нужно?       Разговор обо мне шёл такой, словно я здесь декор или предмет интерьера. Словно меня нет. И это злило ещё сильнее. Я знал, что маме тяжело со мной, что маме в принципе тяжело, но было горько от того, что все мои старания каждый раз подвергались такому сомнению и в преимущественном большинстве случаев подвергались при посторонних людях.       — У него возраст, когда ещё никто не понимает, что им нужно, — с кроткой улыбкой обратился к моей маме Серёжа, и я на уровне предчувствия уловил в нём эту жажду борьбы за мои интересы. — Вы не делайте преждевременных выводов. Его оценки сейчас никак не определяют его будущее и уж тем более его самого, как человека. Со мной в детстве тоже тяжело было, вы не подумайте…       В мою защиту также вступила бабушка с маминым братом, и Серёжа под аккомпанемент их голосов продолжал отвоёвывать моё право с полным убеждением того, что его-то слова уж точно будут услышаны. Он делал это спокойно, уверенно и без дерзости, не боялся старших и их осуждения, и именно ему удалось свести всю эту тему на нет. А поддержал его полупьяный дядя Саша, который посчитал своим законным долгом отстоять должное уважение к отечественной системе образования и смело высказался: «Всё это либеральная хрень! Чем у нас хуже-то? Сколько инженеров? Сколько рабочих рук? Вон, у нас чего один Юрка стоит! А там что? Их заставь, так они даже гвоздя не забьют». Дальше тема обучения плавно перетекла в бурное обсуждение политики с не меньшими попытками что-то кому-то доказать. Я слушал и пристыжено молчал. Размазал весь горох по тарелке в густую зелёную кашу и отмалчивался бы дальше, если бы не тихий голос Серёжи, неожиданно вырвавший меня из бездействия.       — Не обращай внимания, Денис, — его голубые глаза устремились ко мне, и под его пристальным взглядом я резко смутился, ощутив себя окончательно беспомощным. — Если ты в будущем захочешь в Польшу, то я тебе помогу. Всё зависит только от твоего желания, — на его губах не промелькнуло улыбки, и он был серьёзен, но от чего-то его выражение лица показалось мне мягким и ласковым. — Меня в детстве также пытали. Знаешь, сколько на моей памяти таких дней рождений? Пальцев не хватит, чтобы сосчитать.       И тут я понял, что мы с Серёжей закалялись на одном заводе. Меня хватило только на согласное мычание, а потом я продолжил таращиться в телевизор, читать реплики актёров по губам и пить сок, гоняя по голове какие-то мысли ни то о суворовском, ни то о Польше, ни то о синеве и неземной глубине глаз Серёжи.       Смех захватывал всё больше и больше пространства нашего зала, дядя Саша расщедрился на тосты, а изо рта дяди Юры начал проскакивать мат, за который он каждый раз получал наказывающий толчок локтем в бок от тёти Кати. Вся обстановка выглядела оживлённой, но всё было уже чересчур. Торжественные тосты, громкий звон бокалов и голоса — чересчур пьяные и вязкие. Я был дома, но меня не покидало ощущение того, что мне всё равно хочется домой — в другую его ипостась, где тихо, спокойно и никого, кроме нас с мамой, нет.       Иногда я бессознательно, но часто переводил взгляд с телевизора на Серёжу и смотрел за тем, как он поправляет свои тёмно-русые волосы. Сначала грациозно зачёсывает их пальцами к затылку, случайно показывая белое пятнышко какого-то шрама на виске, а потом пряди снова выбиваются из-за его ушей и падают на лоб, вынуждая вновь тянуть к ним руку. Я испытывал странное чувство: все его движения, то, как он деловито прижимает кулак к губам, как пьёт шампанское, как благодарит, когда получает в свои руки салатницу — всё было взрослым, но не имело ничего общего с тем, что я обычно привык видеть на наших семейных застольях. Он производил впечатление взрослого, но не был таким, как все остальные, кто сидел вокруг стола. А ещё, хоть я его об этом и не просил, но он встал на мою сторону. Может, тому причиной его вежливость, не знающая границ, а может, он просто смог разглядеть во мне что-то, чего не видели все остальные. И это осознание — что в мире есть человек, который меня понимает — конечно же, грело.       Таким я и запомнил Серёжу Громова: с ровным пробором тёмно-русых волос, делящим макушку на две половинки, с тонкой серебристой оправой очков на переносице и с закатанными рукавами рубашки. Неприлично красивым на фоне всех этих серых немолодых лиц, с ленивой и не вовлечённой улыбкой, с расслабленным выражением лица и с проницательными синими глазами, которые прятались под стёклами очков, смотря на меня так, будто к моему горлу приставили нож. Я запомнил его не вписывающимся ни в один наш ежегодный день рождения, словно он и я были другими. Словно мы оба не подходили ко всем этим тостам, застольям и салатам. И единственное, что могло бы омрачить весь его образ, выстроенный моим детским воображением, так это то, как он тащил на своих плечах пьяного, шатающегося отца. Но это не разрушило идеальных представлений до конца, лишь пошатнуло, ведь я строго отсекал Серёжу от его родителей, от нашего микро-мира нескольких семей и видел его совсем другим. Отличающимся от всего, что мог видеть раньше.       Провожал я Громовых с какой-то тоской на душе. Мне казалось, что этот утихающий праздничный вечер будет бесконечным и долгим, каким бывает обычно, но по какой-то причине именно сегодня он закончился раньше, чем я успел это понять. Я смотрел на Серёжу и пытался его получше запомнить, потому что Польша была к нему гораздо ближе, чем следующая встреча со мной. Я видел, как он крепкой хваткой пожимает руки всем остальным мужчинам, как его обнимает и дружески похлопывает по плечу дядя Саша, провожая в дальний заграничный путь, как он набрасывает на плечи лёгкое пальто и готовится подхватить под руку своего отца, который, прижавшись спиной к двери, ловит равновесие.       И вдруг его цепкий взгляд долгожданно падает на меня. На того меня, который ждал этого взгляда весь вечер. Нож снова оказывается у горла. Сердце стучит. В груди с треском проскакивает искра. Серёжа осторожно обступает тётю Катю, оказывается рядом, и в этот самый миг я почувствовал, как меня что-то переполняет, мечтая прорваться наружу.       — Ну что, Денис, прощаться не буду, — его губ коснулась игривая улыбка, а я не понимал, что её вызвало. — Надеюсь, тебя не отдадут ни в какое суворовское. Там такая… — не договорил он, с неприязнью поморщившись. — Рассмотри лучше идею с поступлением в Польше. У тебя до моего возвращения будет уйма времени, чтоб подумать. Целых четыре года, — его слова пронеслись в моей голове звонким эхом и звучали, как приговор.       — А ты вернёшься? — недоверчиво спросил я, заглядывая ему в глаза.       — Ну, если ты будешь ждать, — кокетливо отшутился он, а я покраснел, и моё сердце едва не лопнуло, как мешочек с воздухом. — Ладно, не скучай тут, — рука Серёжи потянулась ко мне, а я крепко пожал его тёплую ладонь своей ещё детской ладошкой. — На самом деле… Я не очень хочу уезжать, — гораздо тише признался он. — Боюсь, что когда вернусь, то всё уже будет… Ну, не тем.       Я, обрабатывая в голове всю суть проблемы, напряжённым взглядом пробежался по плинтусу на полу, а потом смущённо — так, чтобы слышал один лишь Серёжа, пробубнил:       — Если хочешь, то… Я могу быть тем же. Чтоб было легче возвращаться.       Мои слова откликнулись в Серёжиных глазах блеском — не пошлым и приторным, а сентиментальным — что я, неразговорчивая малолетка, которая весь вечер молчала, выдала ему такое.       — Был бы ты постарше… — со вздохом усмехнулся он.       Потом Серёжу, поторапливая, окликнула тётя Катя. Он мне подмигнул, выпрямился и начал на прощание обнимать мою взволнованную маму, желающую ему удачи.       Я долго смотрел из окна на то, как они с тётей Катей грузят сопротивляющегося и машущего руками дядю Юру в машину такси. Пытался взглядом удержать их на месте, надеялся, что бензин вот-вот кончится и заглушит мотор, а тётя Катя вспомнит, что забыла у нас свою сумку и побежит за ней возвращаться, но машина всё равно пропала с тёмного двора, как бы моё сердце не рвалось из груди и не пыталось всё остановить.       Я поднял взгляд к ночному небу в россыпи белых звёзд, проморгался, и в моей груди начало щемить чем-то, чему я пока, в силу своего юного возраста, не мог дать названия.       День рождения закончился слишком быстро, а я весь оставшийся вечер множил в голове мысли о том, почему не поговорил с Серёжей нормально, почему не показал ему коллекцию своих журналов по спортивным машинам, и почему не попытался узнать его чуть лучше, когда у меня для этого было несколько часов, пока его отец не напился.       Я думал о нём целую ночь. Не мог поверить в то, что он исчез из нашей с мамой квартиры, моего восприятия и мира также легко и быстро, как появился. Мне хотелось удержать его, удержать это мгновение, когда на моей воюющей стороне с родственниками нарисовался ещё один боец, готовый вступить в битву.       И даже на следующий день меня не отпустило. Кажется, наоборот, стало только хуже, и чем сильнее дни отдаляли меня от нашей первой встречи, тем паршивее мне становилось.       Я не пытался искать похожих на Серёжу не потому, что таких больше нет, а потому, что мне был никто не нужен, кроме него. И это осознание, что я всегда буду нуждаться в одном конкретном человеке, которого не смогу заменить иным набором черт характера с другой приятной внешней оболочкой, медленно меня убивало.       Потом по городу ударили внезапные сильные ливни, которые мощными струями размыли все грядки на бабушкиной даче. Мы тогда приехали, чтобы по августу собрать картошку, но дождь обрушился на нас так резко, что пришлось заскочить в домик и пережидать грозы там. Именно тогда маме позвонила тётя Катя и между разговорами о неожиданно разразившейся грозе сказала, что Серёжа улетел, и они с дядей Юрой возвращаются из аэропорта домой.       И тогда моя ещё тлеющая надежда, задымившись, окончательно угасла. Она треснула, тусклый огонёк исчез, и вслед за ним пришла гробовая тишина. Впервые мне стало так больно от того, что Серёжа был «где-то». Я был искренне горд за его старания, но этим бесконечным повторением в голове: «Серёжа молодец» — только пытался облегчить тяжесть своих настоящих чувств.       Дождь неумолимо шумел и глухими ударами колотил по крыше нашего низенького дачного домика, продолжая размывать землю и мешаться с ней в грязь. Бабушка с мамой в тишине раскладывали на столе припасённые бутерброды с докторский колбасой и кипятили на настольной электроплите чайник, который вот-вот должен был закипеть. А я стоял на пороге и бездумно всматривался в непроглядную стену дождя, которая была намного тоньше той стены, что теперь выросла между мной и Серёжей.       Я запрокидывал голову к свинцовому неясному небу, которое время от времени гремело сильными раскатами грома, знал, что не увижу, но старался подбадривать себя мыслью о том, что Серёжа тоже откуда-нибудь свысока самолётного иллюминатора смотрит вниз и надеется увидеть там крошечного меня. Но легче от этого не становилось, потому что в тот самый день в моей голове заложилось прочное осознание того, что сколько бы я не кричал в сторону Серёжи — в ответ всё равно будет тихо.       Пока капли дождя, отскакивающие от порога, мочили мои голые ноги, мной было принято тяжёлое решение отпустить Серёжу туда, где ему место, ведь куда больше ему идёт красивая страна, а не наша обшарпанная двушка с пыльным ковром на стене. И, наверное, это был мой первый шаг в сторону того взросления, о котором я мечтал. Двадцать третьего августа я понял, что больше нет смысла ждать, ведь, четыре года — это слишком большой срок, чтобы остаться тем же.