Денискины рассказы

      Время для меня летело быстро, неуловимо. Я не успевал заметить то, как осень сменяет лето, а весна зиму, и меня пугало то, с какой частотой мы готовили оливье и вновь собирались в нашей квартире, чтобы встретить Новый год.       Многое с тех пор поменялось. Дядя Юра занялся изготовлением мебели на заказ и иногда хвастался нам своими трудами, показывая фотографии на телефоне. И пока это была его единственная зависимость, которая сразу всем принесла столько пользы. Даже нам с мамой по случаю нового года он сколотил комод — блестящий, массивный, с какой-то незамысловатой резьбой на углах, но очень добротный. Тётя Катя чуть-чуть прибавила в весе, а на её тёмной голове я начал редко замечать седые волоски, которые раньше путал с выгоревшими. Они купили себе не новую, но вторую машину, а старую, которая ещё была на ходу — «берегли для Серёжи». Наша бабушка начала мучиться с давлением, и теперь маме приходилось чаще обновлять рецепты на её таблетки, потому что даже меняющаяся погода могла стать причиной плохого самочувствия.       Всё бежало, куда-то двигалось, суетилось. Менялись времена, строились новые дороги, и открывались новые магазины. Один я только остался где-то вдалеке и был отрезан от внешнего урбанистического хаоса. Даже со старыми занавесками мне не хотелось прощаться, потому что на них сохранилось что-то очень ценное для меня — чей-то родной взгляд из прошлого, который было тяжело отпустить.       С того момента город не потерял для меня красок, но он стал каким-то пустым, а я к нему каким-то равнодушным. Иногда я вспоминал Серёжу Громова: в какие-то дни забывал о нём вовсе, а в какие-то его отъезд ранил меня до поджимающихся дрожащих губ и спонтанной истерики, скрашенной подростковым возрастом. Мне казалось, что я не имею права на эти чувства, ведь как я мог так страдать по тому, с кем виделся всего раз? Да, мы были наслышаны друг о друге до этого, но у меня никогда не было веского повода почувствовать к Серёже что-то такое, что я чувствовал после встречи с ним. Не было у нас никаких романтических историй, неловких соприкосновений кончиками пальцев или других совместных моментов, и это вгоняло меня в ещё большую растерянность, ведь единственное общее и вечное у нас осталось — это только чёрное звёздное небо, на которое я мог смотреть и вспоминать его, словно в этой бездне остался его отпечаток, который дарил хоть какое-то мизерное ощущение присутствия Серёжи на планете в целом.        Четырёх лет мне было достаточно для того, чтобы понять, что в Польшу я не собираюсь ехать и вряд ли хоть когда-нибудь соберусь. И, помимо того, что у меня появилась бессознательная нелюбовь к этой стране, моя жизнь пополнилась новой компанией, новыми интересами и новыми людьми, и оставлять всё это или менять на незнакомое мне место я был не готов.       Мне нравилось не столько в России, сколько просто там, где я всё знаю — каждую улицу своего города, каждый завод и остановку. Знаю продавщицу с полопавшимися на щеках сосудами из магазина под домом и даже смогу её узнать без её синего заляпанного белыми пятнами фартука, если встречу на улице. Знаю, где школьникам продают сигареты и знаю, где школьникам их покупают, знаю, под каким мостом можно побыть в одиночестве, знаю открытые крыши. Знаю здесь всё. А ещё мы наконец-то сделали в квартире ремонт и продали старую мебель. Да, ковёр всё также висел на стене, но я к нему присмотрелся и перестал ненавидеть.       Серёжа не пропал из моего мира совсем, и я, порой, слышал его приглушённый, обрывающийся помехами голос по телефону, когда он созванивался с моей мамой и тётей Катей по видеосвязи. Звонки эти были редкими, но били по мне со страшной силой. Стоило тёте Кате заступить за порог нашей квартиры, я позорно сбегал. Уходил из дома, закрывался в комнате и надевал наушники с громкой музыкой. Запирался в ванной или на балконе, потому что что-то во мне продолжало ныть и болеть, когда я сквозь стены слышал воодушевлённые рассказы Серёжи.       Мне хотелось хоть сколько-нибудь себя обезопасить, когда у него вдруг кто-то появится, и он захочет об этом сообщить с таким же будничным смехом, с каким рассказывал о лингвистических каверзных моментах переезда. Я не хотел этого слышать, видеть и знать, потому что четырёх лет мне хватило, чтобы осознать, но не хватило, чтобы смириться — смириться с тем, что рядом с Серёжей будет кто-то другой. В эти моменты долгих телефонных разговоров я чувствовал себя ещё хуже, чем тогда, когда он неделями мог не звонить. Подсознательно я хотел, чтобы звонок Серёжи поступил когда-нибудь на мой телефон. Я просто надеялся, что однажды он вспомнит обо мне, как я о нём. Но он не вспоминал. А если и вспоминал, то не давал об этом никому знать. И именно его исчезновение научило меня отстаивать свои границы, не нуждаться в помощи и справляться со всем в одиночку.       Я знал, что у меня нет поводов на него злиться, ведь он не виноват в том, что предпочёл Польшу нашему отечественному, местами проседающему образованию, но в глубине меня всё равно сидела обида — колючая, хваткая, как репейник, и чем о ней больше думаешь, тем сильнее она начинает болеть. Мне нужно было на кого-нибудь злиться, кого-нибудь обвинить в том, что Серёжа уехал, и я обвинил Серёжу, обрекая себя на долгие годы на чувство ненависти к расстоянию и любым, даже коротким разлукам.       И всё же, с его пропажей во мне освободилось больше места для других вещей, формирующих представление о мире. Пускай они все были не очень правильными с точки зрения моей мамы, но прощаться с ними я был не намерен.       Я записался в волейбольную секцию, куда ходил ещё один мой одноклассник. И в целом я никогда не парился насчёт внешности, но мне начало казаться, что плечи становятся чуть шире, чем были раньше — не такими, чтоб прям впечатлить с первого взгляда, но больше они не были узкими и щуплыми, как несколько лет назад.       Помимо роста, к моему телу приложились ещё и ссадины и, кажется, волейбол обтачивал не только мои моральные грани. Все мои прежде чистенькие бледные колени покрылись синяками самых разных оттенков. Стоило одному начать заживать, на его месте тут же появлялось новое синее пятно. Кожа на пальцах огрубела от вечного соприкосновения с мячом, а лицо стало как-то серьёзнее и вытянутее. Бабушка замечала моё взросление больше всех остальных и даже больше, чем я замечал его сам. Она говорила не мне лично, но я частенько слышал с нашей кухни её вырванные из контекста фразы, что из моих зелёных, совсем недавно детских глаз пропадает та самая юношеская наивность и сменяется на что-то новое. Что мои пухлые щёчки медленно уходят, и вместо них прорезаются острые контуры, какие она видела на лице Серёжи в нашу первую встречу. А мама тихо, боясь, что я услышу из-за стены, соглашалась и отвечала, что с каждым годом я становлюсь всё больше и больше похожим на него, и в конце с томным выдохом добавляла — «Жаль, что только внешне».        Маме вся эта затея с волейболом не нравилась. Она хваталась за голову и в панике рассматривала мои перебитые ноги, когда я возвращался с тренировок домой. Казалось, за год спортивной жизни она уже должна была свыкнуться со всеми моими дефектами, но она не могла. И я тоже не мог. Каким бы длинным, стройным и подтянутым не выглядело моё тело со стороны, а что самое главное — как бы меня в этом не убеждали — я себя не принимал. Все эти синие пятна, временами красующиеся на ногах, надоедали мне самому не меньше, чем маме. Я не любил при ком-то раздеваться, ловить на себе оценивающие и вопросительные взгляды, что-то с неловкостью объяснять. Не любил считать их, не любил их трогать, мазать — не любил просто смотреть и чувствовать, что они по-прежнему здесь. Я хотел стереть с себя эти отметины. Они были мне чужды и омерзительны. Также, как всем окружающим.       Но я не разделял маминого негодования и считал положительным то, что не пошёл по стопам дяди Саши и вместо выпивки выбрал спорт, хотя вполне оправданно мог бы скатиться к автомеханике, пивному животу и мнению, что раньше всё было лучше, в чём у нас с ним уже было сходство.       С моим взрослением маме всё было не тем, и каждый год этот список щедро дополнялся новыми пунктами. Она не была строгой или холодной, но из-за того, что мой отец от неё ушёл, ей было свойственно требовать и ждать от меня больше, чем нужно. Это было что-то вроде травмы, которую она не может отпустить, ведь для самой себя мама была молодой и симпатичной блондинкой, врачом-терапевтом, чуткой женщиной и заботливой женой. Как от этого можно было отказаться? Мама считает, что никак — а мой отец, превзойдя любые ожидания, смог. И теперь, оставшись в столь молодом возрасте разведёнкой с семнадцатилетним балластом, она начала взваливать всё на меня… Неосознанно. И я это понимал, а потому не злился. И если к этому всему добавить ещё и всю её материнскую любовь ко мне с искренним волнением, то в таком случае я должен был вообще не обращать на это внимания, но…       Она по несколько раз на дню могла меня упрекнуть за растрёпанные волосы, помотанный вид и чёрную спортивную олимпийку, которая её бесила своей схожестью с теми вещами, которые носят местные гопники — запрещала надевать её на люди и грозилась, что пустит на тряпки. Её бесило то, что моя волейбольная форма всегда валяется, где придётся и не имеет своего нужного места, а я не мог ей объяснить, что так я быстрее нахожу нужное и минимизирую количество нашей ругани из-за потерявшихся штанов.       Компания моя тоже вызывала в ней мало доверия. На волейболе все были длинными, как шпалы, крупными, и я на их фоне казался мелким голодранцем, а в глазах мамы каждый из моих друзей выглядел, как потенциально опасный человек, в будущем способный схлопотать судимость. Каждый мой приход домой начинался с её фразы: «Опять с этими ошивался?» и заканчивался моим тяжёлым вздохом, выражающим нежелание вновь возвращаться к этой надоевшей за год теме.       Я не стремился вступать с ней в спор и вообще редко делал это первым, но начал осознавать, что, чем больше мне становится лет, тем сильнее трещит по швам полотно понимания между нами. То ли всё дело было в том, что менялась обстановка вокруг, то ли мы изначально были созданы слишком разными.       У меня появились первые поклонницы, я услышал первые просьбы поделиться своим номером телефона, и впервые мне показалось, что это не то, чего я хочу по-настоящему, потому что каждая двусмысленная женская улыбка в мой адрес вызывала только неловкость.       На четырнадцатое февраля я получал целую стопку валентинок — и просто дружеских, и с явным намёком на симпатию. Меня всегда приглашали в женские компании, и в большинстве случаев я соглашался, если речь шла о дружбе — слушал чужие сплетни, почему-то был советчиком в вопросе сочетания одежды и часто отхватывал за это от некоторых ребят из параллельных классов, слыша от них нелестные вещи о том, кто все эти люди, которые разбираются в шмотках. Но всё это меня не пугало и даже не задевало.       Мой первый поцелуй, как и многие другие вещи — Серёжа пропустил и не стал его даже косвенным участником. Я поцеловался в четырнадцать. Это случилось, когда мы поехали с маминым ухажером играть в боулинг, куда он взял своего тринадцатилетнего сына. Я поцеловал его ради любопытства, пытаясь понять, что такое «чувства», но после того, как отстранился и встретился с ним глазами, понял лишь то, что такое разочарование.       Первый поцелуй мне всегда казался чем-то особенным, важным и значимым. Я ждал, что перевернётся весь мир, что во мне загорится, а на деле получилось совсем иначе… Не загорелось во мне и не ёкнуло. Не дрогнули пальцы, и даже сердце не сбилось с ритма. Поцелуй прошёл куда-то мимо — касание ради касания, словно кто-то невзначай тронул плечо или пожал руку, и я не испытал даже малой части того, что испытывал тогда, когда Серёжа просто находился рядом.       Потом этот ухажёр с мамой разругался, и я больше не видел ни его сына, ни его самого, и вся эта история с их семьёй дала мне понять, что у меня не ёкает не просто к Андрею, а к любым парням, если это не Серёжа.       А потом… На фоне моей душевной тишины появилась Лера и была, как проблеск какой-то последней надежды. Она играла в женской футбольной команде, и я был сильно поражён тем, как не по-женски способно двигаться женское тело на футбольном поле с мячом. Лера была хрупкой, мягкой, но бегала не хуже любого пацана. То, как она падала на траву, сдирала ладони, пачкала их землёй, а потом, не проронив ни одной слезинки, вставала — было для меня большим открытием среди всего девчачего мира. В Лере крылось что-то такое, чего не доставало мне самому, и я к этому сильно тянулся. Хотел стать для неё лучше — более понимающим, более нежным, более смелым. Мне казалось, что мы с ней чем-то похожи — синяками на коленках, вечной усталостью и математическим складом ума. Мне с Лерой было легко и не скучно, мы всегда находили темы для разговоров, дружески спорили о футболе и волейболе, и я даже водил её в парк аттракционов, потому что среди других девушек она выделялась тем, что не ждала от меня ни цветов, ни конфет. И, чем меньше она от меня ждала, тем больше мне хотелось её радовать — вот, что было залогом наших гармоничных отношений.       Моя история с ней стала не просто компромиссом или преодолением себя, а реальным выбором в её пользу, потому что ради Леры я хотел и был готов стараться. Иногда мне было хорошо с ней, а иногда я убеждал себя в этом. Мечтательно вырисовывал какие-то грандиозные планы на будущее и даже знакомил её с мамой, которая видела Леру единственным положительным элементом в моей жизни. Забывался, искренне смеялся, открывал душу. Всё, как у всех. Приходил на её игры, а она — на мои. Болел за неё и за её команду, а она за меня и за мою.       Мы целовались и целовались много, самозабвенно, чувственно: уединялись на трибунах после тренировок, не могли отлипнуть друг от друга по вечерам, прощаясь у подъезда, целовались на страшной ободранной лавочке в старом парке и даже возле школы, ничуть не стесняясь чужих взглядов, потому что мне хотелось показать каждому прохожему, что я обрёл счастье и душевный покой.       Всё в наших отношениях складывалось ладно и нежно. Мы почти не ругались, не наседали друг на друга и просто радовались тому, что «мы» есть.        А потом наступил день, когда зашла речь о лете. Обычный солнечный день, даже больше неинтересный и скучный, чем какой-то особенный. Просто день, от которого я ничего не ждал.       Уже затемно мы с Лерой встретились у центрального парка и нарезали по нашему району бесцельные круги, как делали это обычно. Я был спокоен, умиротворён, и ничего не предвещало беды. Сначала Лера рассказывала про неожиданно сменившегося у них тренера, а потом вскользь предложила разделить планы на летние каникулы на двоих. Перечисляла места, в которые обязательно нужно сходить, мимолётно вспоминала какие-то улицы, а я кивал головой, посмеивался и соглашался. Но меня не покидало ощущение засевшего в груди липкого, неприятного чувства — что вслух я озвучиваю совсем не то, о чём по-настоящему думаю. Будто какая-то часть меня противостояла этому дальновидному планированию совместных дней, а другая часть, отвечающая за машинальность, поддакивала Лере.       И что-то во мне с того дня изменилось, словно какая-то шестерёнка, которая всю жизнь вращалась в одну сторону, внезапно начала вращаться в другую — вот так просто и с ничего. И эта шестерёнка оказалась более серьёзной вещью, чем просто деталь моих мыслей. Она была объемнее, сложнее и многограннее, чем пустяковое человеческое колебание перед летом, которое мы провели бы вместе. Это было осознание, что всё это время я приписывал себе то, чего совсем не чувствовал. Я не хотел делить с Лерой будущее, потому что на её месте я всё ещё видел совсем другого человека, которого по-прежнему не отпустил.        Лишь тогда я понял, что наши отношения, длящиеся уже полгода, по-настоящему. Я понял их масштаб, пересчитал совместные дни и допёр, что их нельзя будет прервать, остановить или вырвать из жизни. Они не замена, не попытка чего-то или кого-то дождаться — они более чем реальны, и Лера — живой человек, а не часть моего жалкого мироустройства с хуёвым сценарием.       Я струсил, но знал, что если дам случиться этому позже, то сделаю себе и ей больнее. Вся наша псевдо-романтика длилась ровно до тех пор, пока я не начал путать тёплое с мягким, а Лера не поняла, что полгода я душой был не с ней, хоть и упорно об этом твердил. Мы расстались без драматизма, истерик и ссор, я бы даже сказал — по-пацански. Просто тихо и молча разошлись, за что я Лере неоценимо благодарен. И когда я вновь остался один, я понял, что мне так легче, потому что, в отличие от разума, моё сердце ещё не было готово к новому. По крайней мере пока… Оно всё ещё болело о старом…       Единственным, что вносило в мои будни краски, помимо волейбола, был Марк. Я прибился к нему, как брошенный щенок к тёплому дому. Мы взаимно заменяли друг другу плакательные жилетки, делились проблемами и вместе тусовались после тренировок, скрашивая дни одиночества. А ещё у него, когда не спроси, с собой всегда была пачка сигарет. Я себе никогда не покупал, потому что знал, что рано или поздно руки мамы до неё всё-таки доберутся, и держать дома такие вещи в моём случае было опасно, а Марку это не грозило. У него родителям было всё равно на то, что он курит. Они к этому были лояльны. И я не знал, что хуже — когда родителям плевать, или когда они замучают просьбой дыхнуть.       О Марке я никогда не думал в ключе близости, как и он обо мне, наверняка, тоже. Он был рыжеватый, низковатый, симпатичный, но не то. Мы не были типажом друг друга и, кажется, это являлось именно тем, что удерживало нас вместе.

***

      Забросив на соседнее кресло пустующих красных трибун спортивную сумку, доставшуюся мне от маминого брата, мы с Марком подпаливали одной зажигалкой на двоих кончики своих сигарет. Перед нами расстилалось потрёпанное дворовыми детьми пушистое футбольное поле с искусственным газоном, где в некоторых местах были выдраны целые клочья, а вокруг него бродили собачники и временами затормаживались у фонарных столбов, не успевших загореться к ночи.       То ли вечер стоял холодный, то ли я был одет не по погоде, но мои ледяные пальцы едва разгибались. Небо было ясным, без единого облачка, но уже угасающим — бледно-розовым, с яркой оранжевой полосой у линии горизонта. Всё кругом клонилось ко сну, а отшумевшие за рабочий день улицы уже начали постепенно умолкать и разгружаться от машин.       Я жадно затянулся, горящий оранжевым кончик сигареты затрещал, а пальцы слегка дрогнули от волны холода, что поднялся по позвоночнику до самого затылка. Было тихо, спокойно, только крики неугомонных ласточек, летающих над крышами девятиэтажных домов, проносились эхом по всему опустелому двору. Потом ещё один вдох и ещё. Горечь, треск, дым. Я курил так, словно не мог насытиться тем количеством никотина, что проникал в мои лёгкие, будто сигарету вот-вот отберут, и Марк это замечал. Не мог не заметить.       — Чё у тебя за напряг? — с подозрением спросил он и, выдохнув перед собой полупрозрачное облако, покосился на меня своими карими, медовыми глазами.       — Не знаю, — отозвался я и машинально опустил поникший взгляд к сероватым потёртым носам своих прежде идеально белых кроссовок. — Дома пилят.       Марк тихо и иронично усмехнулся, а после закашлялся дымом.       — Денис, а кого не пилят? — с насмешкой продолжил он и подтёр пальцем слезу с нижнего века. — Если хочешь, чтоб не пилили, то начни работать и съезжай.       Эту идею я рассматривал уже давно, но страх того, что не я начну управлять ей, а она мной — вовремя меня останавливал.       — И чё это поменяет? Я съеду, а потом вернусь обратно, потому что буду чувствовать себя виноватым, что оставил маму одну, — мои пальцы нервно ударили по сигарете и сбили с конца горстку пепла, которая осыпалась на резиновое лысоватое покрытие поля.       — Денис-Денис… — скучающе вздохнул Марк с остатками улыбки на губах. — Мне, знаешь, что говорят в таких случаях дома? — он взглянул на меня и с видом мудрого Абсолема затянулся. — Что я максималист. Потому что не понимаю, что мне нужно. Мама считает, что мы всё это перерастём. Ну, рано или поздно.       — Ну не знаю, — в очередной раз с сомнением повторил я и вяло приник губами к фильтру сигареты. — Я просто хочу находиться там, где меня принимают, а не пытаются переделать. Что в этом максималистского?       — О-о, — с фальшивой торжественностью протянул Марк и опустился к коленям, уперевшись в них локтями. — Звучит пиздец пафосно. Но неплохо.       — Ага. Жалко только, что это вряд ли где-то поблизости, — с тоской выдавил я и по случайности зацепился взглядом за мимо идущего прохожего в чёрной кожаной куртке, черты лица которого казались мне непозволительно знакомыми.       Сердце само по себе застучало быстрее, а взгляд завис на его отдаляющемся силуэте. В голове проносилось сотни тысяч повторений: только не это, только не он и только не сейчас.       — Серёж! — без какого-либо участия сознания громко выкрикнул я, а стоило «знакомому незнакомцу» настороженно обернуться на звук моего голоса, у меня поперёк горла встал ком размером с кулак.       Это было как резкий удар под дых. Я не верил в то, что это может быть моя та самая безумная детская мечта, вот так — там, где мы не должны были пересечься просто потому, что право курить у меня появлялось только вдали от знакомых домов. Спустя столько лет и в тот самый день, когда я давно забыл, как звучит его голос.       Мои зелёные и его голубые встретились на расстоянии двадцати метров, а я потерял дар речи и понял, что это всё-таки действительно он. Я не верил. В сердце закрался ужас и перед глазами, будто это было совсем недавно, вспыхнуло прошлое. Оно загоралось в памяти так резко и так ослепляюще, что от него до слёз щипало в глазах и тянуло на сердце. У меня перехватило дыхание. Я вспомнил его запах и ямочки на щеках от улыбки. Почувствовал всё то, что чувствовал в тот горький вечер этой разлуки. Мне было больно, плохо и всего рвало изнутри, но закричать я не мог.       — Денис? — подошёл чуть ближе Серёжа в деловой белой рубашке и с какой-то сумкой в руке, а с толку меня сбила сигарета, дымящаяся в моих же пальцах, которую я не успел швырнуть куда-нибудь в траву.       Я мельтешил глазами по его взрослому лицу, цеплялся ими за маленькую красную царапину на гладкой щеке, наверняка заработанную в процессе бритья, и пытался заново узнать эти черты. Он был таким же стройным, но назвать его худым у меня уже не поворачивался язык. Плечи вытянулись в ширину, руки как-то окрепли, а очки даже внешне делали его его возраст чуть больше, чем ему есть на самом деле.        Всё вокруг меня внезапно померкло — ласточки не перестали голосить, но стали тише, листва больше не шумела, и все мои притупленные временем чувства в одночасье восстали, как огромная волна, готовая с немыслимой силой обрушиться на моё бренное тело. Я смотрел на него и заставлял себя поверить в то, что Серёжа, стоящий сейчас передо мной, реален. Он не изменился кардинально, но в его взгляде появилось незнакомое мне спокойствие, какая-то замкнутость, через призму которой он смотрел мне в глаза.       — Вот так встреча, — на губах Серёжи поплыла мягкая улыбка с теми же очаровательными ямочками на щеках, памятными мне ещё с детства, и тут я растерялся совсем.       — Ага, — не мог собрать себя в кучу я и непроизвольно начал пытаться прятать сигарету, заводя руки за спину.       Он приветственно протянул ладонь, а меня аж затрясло, ведь все эти годы я мечтал о том, чтобы вновь до него дотронуться, и мне не верилось, что между тем рукопожатием и этим была дистанция размером в четыре года. Первое, на что я обратил внимание — так это на его безымянный палец правой руки. Я бесчисленное количество раз думал о том, что это место давно уже занято и, пускай, пустота на нём не придала мне полноценной уверенности, она сделала приветствие чуточку сноснее.       — Я удивлён, что ты… Вот так вспомнил меня. Да и я… Вряд ли бы узнал тебя, если бы увидел. Четыре года ж… Не маленький срок, — с заметными паузами в словах говорил Серёжа и, видно от нервов, переложил сумку в другую руку.       — Да я… — я прочистил горло неловким покашливанием и замялся с косой улыбкой, будто съел что-то кислое. — Честно сказать, наугад попробовал. Не ожидал, что могу не ошибиться…       Всё это было неловко, нелепо и глупо. Я столько раз представлял себе нашу встречу, столько раз думал о том, каким предстану перед Серёжей спустя столько лет, и в моих мыслях никогда не было мечты о том, чтобы он увидел меня с замученным после тренировки лицом, в этой олимпийке в стиле быдла и с сигаретой в руке. Я всегда поступал так, как хотел, но задним умом понимал, что боюсь оценки Серёжи, хоть и исключаю его возможность вернуться. Я боялся того, что всё произойдёт именно так, как происходит сейчас — когда Серёжа не знает, что сказать, когда он смотрит и не узнаёт меня. Пытается узнать, но у него не выходит. Потому что это не я, потому что перед ним стоит не тот самый пухлощёкий забитый мальчик, образ которого он памятно хранил в голове всё это время.       Мы помялись у трибун где-то минут десять. Я заполнял пустоту нашей встречи вопросами о том, как поживают поляки, а Серёжа всячески избегал темы моей жизни и больше интересовался работой моей мамы. Меня это не обижало, но расстраивало, потому что мне хотелось рассказать ему о том, что совсем недавно наша команда одержала победу в сезонных соревнованиях по волейболу, о том, что я закрыл последнюю четверть всего с одной четвёркой, о том, что два месяца назад мне вручили значок за волонтёрство на дне города, но Серёжа об этом не спрашивал, а я не решался похвастаться. И как бы горестно не было это осознавать, но я смотрел на него прозревшими глазами и видел, что той необъяснимой чувственной связи, которую я придумал себе в тринадцать, между нами давно уже нет.       И также, как Серёжа тогда потерял меня, я потерял его.       Его внешняя оболочка осталась узнаваемой, и поменялась только причёска: волосы с красивой волной надо лбом были гладко зачёсаны к затылку и свободно ложились за уши, но меня не покидало ощущение, что внутри он уже построен иначе. Его глаза смотрели не так, как раньше, были закрыты и занавешены чем-то, что для меня было далёким. Я хотел разглядеть в нём того, старого Серёжу — юного, смелого, беззаботного — но сталкивался только с каким-то новым образом, который не имел ничего общего с моими воспоминаниями. И чем дольше я вглядывался в его черты, тем сильнее бился об эту глыбу льда нового человека — многослойного, сложного и пока непонятного. Ставшего сильнее похожим на тех, кого я относил к «взрослым».       Расходились мы как-то неловко. Я замер с нервной улыбкой на губах и провожал его спину тоскливым взглядом, а Марк, который не по своей воле стал свидетелем этой сцены долгожданного воссоединения, безмолвно протянул мне ещё одну сигарету потому, как моя дотлела до фильтра.       — Твою мать… — с досадой выругался я и вновь опустился на кресло холодной трибуны, взявшись за голову.       Сердце сжалось в тугой мышечный клубок, и мне стало больно физически.       — Это то самое? — не отрывая анализирующего взгляда от удаляющегося высокого силуэта в кожаной куртке, спросил Марк.       — Именно.       До самой темноты мы сидели с Марком на стадионе, курили и вспоминали, как я жил и справлялся здесь без Серёжи. Вечер казался глубоким и долгим. Я перестал ощущать холод, а о наступлении ночи напоминали только загорающиеся жёлтым окошки в доме напротив, которых с каждой минутой становилось всё больше и больше.       Я не мог найти адекватного объяснения, которое смогло бы мне помочь понять то, как произошла эта встреча. Дом Серёжи находился в совсем другой стороне отсюда и для того, чтобы попасть именно на футбольное поле нужно обойти два двора. Как он сюда попал? Я не понимал. Наверное, абсолютно все значимые встречи случаются не вовремя, словно сейчас жизнь дала мне не то, что я слёзно прошу — спокойствие и время, чтобы наконец забыть, а то, что мне действительно нужно — причину, по которой я всё вспомню и полюблю заново его нового.       Времени на выветривание сигаретного дыма у меня не осталось, и я возвращался домой, готовый смело принять весь удар, потому что именно сейчас мне катастрофически не хватало какого-нибудь повода перестать думать о возвращении Серёжи, а мамины крики с этим справятся лучше всего.       Однако, когда я зашёл домой, меня бегло осмотрели на предмет новых травм и, не обнаружив их на видимых местах, отправили есть.       — Курил что ли? — всё-таки принюхалась мама спустя несколько минут и с подозрением высунулась из-за угла кухни.       — Рядом курили, — по привычке соврал я, продолжая разуваться.       — Как-то ты удивительным образом всегда оказываешься рядом с курящими. Нельзя отходить подальше? Заколебалась уже эту вонь из квартиры выветривать, — и, словно показательно, она открыла на кухне окно, которое запустило циркуляцию прохладного воздуха по помещению, где пахло маслом и жареным луком.       Я наложил в тарелку жареной картошки с котлетой, сдобрил это всё кетчупом и принялся за еду. Мама дотирала раковину полотенцем, а когда покончила с этим, обернулась на меня и, скрестив руки на груди, спросила:              — Чего такой замученный? На тренировке загоняли? — её голос, в котором проступило материнское волнение, немного смягчился.       — Да нет. Собаки всю ночь брехали под окнами, спал хреново, — я наколол вилкой пару ломтиков картошки и положил в рот.       — Тётя Катя звонила. Сказала, что Серёжка вернулся.       Золотистый ломтик скатился по зубцам вилки и красноречиво шмякнулся обратно в тарелку.       — Да, я… Виделся с ним. Случайно на улице пересеклись.       Глаза мамы тут же загорелись интересом.       — И как он? Вырос? — она тут же подобралась ближе и уселась на стул напротив меня, ловя ушами каждый ответ, словно Серёжа вернулся не из другой страны, а из целого космического путешествия.       — Ну как… — впал в ступор я, ковыряясь вилкой в маслянистой кучке картошки. — Подрос, да. Высокий стал.       Дальше я молча внимал её бытовым рассказам, поведанным ей тётей Катей, соглашался помочь с рассадой на даче и бездумно кивал вообще на всё, что слышал, потому что моё сознание находилось отсюда гораздо дальше, чем мама могла себе представить.

***

      С момента, как Серёжа вернулся домой, его стало в моей жизни слишком много, и я с непривычки шарахался. Он подарил мне новые кроссовки, которые привёз из Польши, и которые я ещё не рисковал обувать, иногда заходил к нам в квартиру, передавал какую-то рассаду от тёти Кати, подолгу стоял в коридоре и мило беседовал с моей мамой, пока я пытался спрятаться от него в ванной, создавая вид какой-то деятельности, от которой не могу оторваться. А потом, когда все дела с его возвращением немного улеглись, семейство Громовых и вовсе начало захаживать к нам в гости, и каждое наше совместное чаепитие возвращало меня в тот самый день рождения моей мамы, случившийся четыре года назад.        В первый раз, пытаясь на корню обрубить все мечтательные разговоры о Польше, которые лишний раз напоминали моей маме о каком-то там поступлении, мне удалось смотаться к Марку, а вот во второй раз отмазаться не получилось.       Я сидел, давился второй кружкой терпкого и горького чёрного чая, а моя мама, блаженно улыбаясь, слушала рассказы вернувшегося из другой страны гостя, пока тётя Катя под шумок наворачивала третью порцию нашего пирога с яблоками и деликатно оставляла на краю тарелки корочки, где не было сладкой начинки.       Как выяснилось, причиной той нашей встречи у футбольного поля стало то, что Серёжа теперь живёт в этом районе в отдельной от родителей квартире и проходит стажировку неподалёку в какой-то транспортной компании, куда его взяли юристом. Пока, правда, стажирующимся и младшим, но даже в таком случае — с обеспеченной перспективой карьерного роста. Он рассказывал об этом совершенно не хвастаясь, а будто, даже наоборот, стесняясь, и меня это, честно сказать, немного подбешивало. Потому что, когда есть, чем гордиться — об этом нужно говорить, кричать… Но Серёжа… Он словно приуменьшал все свои заслуги и относился к ним так, будто они не принадлежат ему. И в то же время я обожал эту скромность в Серёже... Потому что так я понимал, что ни буржуйское обучение в Польше, ни эта вакансия, ни наличие собственной квартиры не испачкали и не поломали его чистую и невинную душу.        Меня смущало то, что в паузах между темами, когда Серёжа молчит, его заинтересованный и даже жадный взгляд тайком мечется ко мне, а я почему-то безотчётно ему поддаюсь и начинаю ощущать, как горят щёки, и скачет давление. Мы на секунду встречались глазами, но моих нервов не хватало на длительный контакт, потому что, чем дольше Серёжа смотрит, тем сильнее моё желание заговорить о своих заслугах и подвигах, доказывающих, что я совсем не такой, каким он меня встретил тогда на улице в поздний вечер — не курильщик и не оборванец.       Все эти любезные посиделки мне давались эмоциональными жертвами. Я чётко и с каждой встречей всё чётче понимал, что я Серёжей ещё не переболел. Он прощался со мной какими-то двусмысленными фразами и говорил о том, что я всегда могу к нему обратиться за помощью. Делал комплименты моей старой, замызганной домашней футболке, которая тоже находилась в шаге от того, чтобы уйти на тряпки, спрашивал о волосах — всегда ли они у меня так лежали, а потом загадочно улыбался и уходил, оставляя меня на пороге с чувством полного опустошения, будто меня насквозь прошло толстое копьё.       Я его не понимал. В его словах не было какой-то определённости — только скрытый подтекст, который для меня оставался загадкой. Серёжа просто вышагивал по тонкой грани и будто намеренно создавал ситуации, в которых мне приходилось прокручивать его фразы в голове по несколько раз и гадать о том, что он по-настоящему имел ввиду, когда сказал, что ему нравится моя нынешняя причёска. Может, у незадокументированных родственников так было принято — делать комплименты, улыбаться и сверкать глазами — этого я не знал, ведь у мамы я был один. Но знал одно: от всей этой родственной любезности нужно держаться подальше. Мне к этому всему опасно прикасаться, потому что моя обида на Серёжу ещё не ушла. Да и, признаться, не знал я больше нынешнего Серёжу, как бы широко он мне не улыбался. Он для меня — мрак. Мне с ним всё ещё больно, тоскливо, а сердце мучительно ноет.

***

      В среду наконец-то полноценно выглянуло солнце, но вместо моей намеченной вечерней гулянки, мы с мамой уехали на дачу, чтобы к началу лета навести в домике порядок.       И, как это обычно бывает — половину дороги я ныл, а по приезде смирился.       Мама с видом опытного садовода исследовала состояние потрёпанных зимой грядок, кустов, собирала нарциссы, а я воял кисточкой с бирюзовой краской и заделывал ею места проплешин на входной деревянной двери домика, где первый слой краски уже окончательно ссохся.               — На работу Светке отвезу, — с энтузиазмом приговаривала мама, стоя к верху попой над кучкой жёлтых, ещё не распустившихся бутонов, которые она безжалостно драла. — Смотри, какие, — она резко выпрямилась и с гордостью показала мне букет из нескольких нарциссов.       — А Светке не дофига ли? Пусть свои выращивает, — проворчал я, на секунду глянув в её сторону, и продолжил замазывать кисточкой серость на двери.       — Да они как сорняки у нас! Не жадничай, — беззлобно осадила меня она и опять наклонилась к цветам. Несколько минут было тихо. Только со стороны леса я слышал птичьи голоса и шум листвы, а потом мама снова разогнулась. — Слушай, Денис… Я хотела поговорить… — и уже на этих словах я напрягся, перебирая в голове всё то, за что мне сейчас могло влететь. — Мне назначили командировку. Вернее, как назначили… По добровольному предложили, — я с облегчением выдохнул, а мама, наоборот, стала серьёзнее. — В области просто не хватает врачей. Прям коллапс какой-то.       — И на сколько это?       — Ну, недели на три. Может, чуть больше. Люди болеют, а работать некому. Ехать-то всё равно кому-то нужно, а так может хоть к зарплате чего прибавят.       На секунду повисла тишина, в момент которой я пытался пересчитать положительные моменты этой командировки, но не учёл одного и самого главного.       — А я?… — через плечо с подозрением обернулся на неё я.       — Вот как раз об этом… — она кистью прошлась по испарине на блестящем лбу и задумалась. — Я говорила с тётей Катей, и они согласны, чтобы ты у них пожил, пока меня не будет.       Я инстинктивно захотел переспросить, но не удержал в пальцах кисточку, и она с глухим шорохом полетела в траву, нацепляв на ворс в краске землю и всяких букашек.       — Чего? Какая тётя Катя, ма? — резко взбунтовал я. — Я не буду у них жить. У меня свой дом есть.       — Денис, послушай. Я не могу тебя оставить здесь одного. Тебе нет восемнадцати, — её интонация стала напряжённее.       — Нет, мам. Дело не в этом. Я просто не хочу жить у них. Пусть со мной живёт бабушка, но только не к ним.       От осознания, что все мои детские кошмары с тарелкой борща вновь станут реальностью, у меня бежали по коже мурашки. Я не хотел проживать это снова, не хотел быть запертым в их квартире в течение трёх мучительных недель! И это только половина моей трагедии!       — Бабушка не может. Она сейчас вместо меня на дачу будет ездить. Пусть занимается, вон, цветами, — мама подбородком кивнула на обдёрганную грядку с нарциссами. — У неё вся нервная система на этих цветах держится, ещё тебя ей не хватало.       Мне откровенно плохело от мысли, что придётся жить с тётей Катей. В горле застревал ком паники, а одна надежда рушилась вслед за другой. Я предпринял попытку отговорить маму от поездки в командировку, но и этот вариант для неё оказался недостойным внимания.       — Мам, пожалуйста, только не к ней, — по-настоящему жалобно заумолял я, надеясь, что это сможет её расчувствовать. — Давай за мной просто будет кто-нибудь приглядывать. Попроси Валентину Геннадьевну с девятого этажа, я к ней могу заходить. Или… Я сам тут справлюсь, обещаю. Мне ведь не семь! Мне семнадцать!       Мама смотрела на меня с недоверием и жалостью, потому что тоже хорошо помнила, как громко я тогда рыдал, когда тётя Катя всё-таки силой влила в меня борщ.       — Валентине Геннадьевне вот только тебя не хватало… Одного ж инсульта ей в жизни мало было… — строго подавила мой бунт мама и на несколько секунд притихла. — Я попрошу Серёжу, пусть он с тобой поживёт. И ему не скучно, и ты под присмотром.       Последний вариант показался мне самым абсурдным, но не был страшнее, чем жизнь с тётей Катей. Я мысленно прикидывал, как мне предстоит изменить свои будни, чтобы в одной квартире иметь с ним минимальное количество пересечений, и в конечном результате пришёл к тому, что весомых поводов отказывать у меня нет.       — Хоть так… — насупившись, выдохнул я.       Мама осторожно подступила ко мне и положила ладонь на плечо.       — Денис, не обижайся на меня, но просто мне так будет спокойнее. Я не хочу себя накручивать, пока буду в другом городе, — она тепло улыбнулась, и меня сразу же отпустило, а злость ушла на второй план.       Конечно это было против моей воли и, пожалуй, даже хуже, чем просто жизнь в их квартире, но… Какими бы аргументами я не пытался убедить маму в своей самостоятельности, других путей отступления у меня не было…       

***

      И как бы я не рассчитывал на то, что Серёжа откажется из-за работы, он как миленький согласился за мной присмотреть. До маминого отъезда оставалось всего несколько суток, и в это время я старался распланировать каждый свой день её командировки так, чтобы домой возвращаться только поздним вечером, когда на разговоры ни у меня, ни у Серёжи не будет ни сил ни желания.       В понедельник мама начала собирать чемодан, и меня не покидало странное чувство тоски, когда я замечал, как быстро пустеют наши полки с баночками в ванной. Мне не хотелось, чтобы она уезжала так надолго. Да, я чувствовал свободу и предвкушение от того, что из Серёжи при большом желании получится вить верёвки, но так надолго мы с ней не расставались, и это пересиливало всё моё одухотворение.       Уезжала она рано утром во вторник, и я проснулся в тот момент, когда её тёплая ладонь нежно коснулась моей щеки.       — Денис, я поехала, — прошептала она и поправила на плече ремешок сумки, а я сощурился от яркого солнечного света, который озарил мамины зелёные глаза и сделал их ещё ярче. — Деньги я тебе оставила в тумбочке в конверте. Питайся, пожалуйста, нормально и школу не пропускай, я Серёжу предупрежу, чтоб следил за этим. Смотри за водой и за газом, если что, то на ночь можно перекрывать. Не ввязывайся ни во что, звони мне иногда и… Не делай так, чтоб мне потом за тебя было стыдно, не трепи нервы Серёже.       Я сонно, почти на автомате привстал с кровати и потянул к ней руки для объятий, получил тёплый поцелуй в щёку, который оставил на бледной коже след розовой помады, а потом вернулся обратно на подушку и услышал, как хлопает входная дверь, делая квартиру неуютно тихой.       И если бы не мамино предупреждение о школе, то, вероятно, я и правда устроил бы себе выходной, но мне не хотелось её огорчать, а потому я через силу поднялся и взялся за завтрак.       Весь день мои мысли вращались вокруг прихода Серёжи. Я не мог отпустить их ни на минуту. Даже на репетиции выпускного вальса я держал за талию Алину, а сам не мог оторваться от образа Серёжи. А после обеда мне пришло сообщение от неизвестного номера, что до сегодняшнего дня не был занесён в мои контакты: «Денис, это Серёжа. Я к тебе приеду после восьми, ты будешь дома? Твоя мама сказала, что у тебя тренировка по волейболу».       Теперь у меня был номер Серёжи. И если до полудня мне казалось, что голова загружена им — мне просто казалось, потому что в сравнении с тем, что началось после его сообщения, это было ничем. А уже к вечеру мой невроз достиг пика.       Меня немного подташнивало — как это многие называли — были «бабочки в животе». Сердце стучало с немыслимой скоростью, а все органы сжимались в тисках грудной клетки так, что было невыносимо дышать. Я, отбегав своё на тренировке, нёсся домой и боялся оказаться там позже, чем Серёжа, а мне хотелось ещё хоть сколько-нибудь времени провести с самим собой и морально подготовиться к его появлению. Но когда я очутился у двери квартиры и никого не обнаружил, мои рёбра вдруг разжались, освободив грудь от давления.       Я успел поесть, сходить в душ, застелил Серёже диван в зале, и когда засел за компьютером, волнение, которое грызло меня целый день, куда-то исчезло. Я просто перестал нервничать, принимая его приход как что-то, что нужно просто переждать.       Время перевалило за семь часов вечера, розовый закат плавно украшал тёплыми лучами комнату и подсвечивал одну мою единственную медаль, полученную на соревнованиях по волейболу, которая сейчас висела в качестве главного достояния на стене. Я, засев за монитором, увлёкся объявлениями спортивных машин, которые вряд ли светят мне в ближайшем будущем, но время от времени всё же нервно поглядывал на часы. И стоило цифрам показать девять, я неизбежно осознал, что Серёже пора звонить.       Набрал я ему неохотно, и когда услышал его спокойный голос, пропущенный через трубку, начал теряться, хотя поводов так думать о себе не давал. Серёжа опаздывал из-за того, что оставил в своей квартире какую-то мелочь, которая потребовала его возвращения, но уже через десять минут его машина стояла под моим подъездом, а я в тапочках спускался ему помогать с вещами.       В четыре руки мы быстро всё затащили, я выделил ему полку под одежду, и пока Серёжа, привыкая, обустраивался на новом месте, я грел нам еду. Бездумно удерживал взгляд на вчерашних макаронах в сковороде, перемещал их лопаткой от одного края к другому и, подливая масла, пытался заглушить этим шкварчанием звуки чужого присутствия в соседней комнате, которые выбивали меня из себя.       В моей квартире при том количестве встреч, что Серёжа у нас провёл, он очень быстро освоился и вскоре начал хозяйничать по кухне так, словно каждый ящик, кран и тумбочка принадлежали ему не меньше, чем мне.       За ужином я сидел напротив него и в тревожном припадке не поднимал головы от тарелки, накручивая на вилку длинные макаронины. Тишина стояла страшная. Настолько страшная и жуткая, что даже жевать было невозможно, потому что каждый звук был подобен грому, как хруст попкорна на зубах в кинотеатре.       — Ты так вырос, — внезапно подметил Серёжа, и я почувствовал на себе его взгляд, который упирался в область моего лба, прикрытого волосами.       — Ты тоже, — сказал я, никак не в состоянии намотать ускользающие из-под вилки спагетти. — Надолго ты?       — Ну… Сложно так сказать, — задумчиво протянул он и поднёс к губам вилку с клубком макарон. — Пока работа есть, а дальше как судьба распорядится.       Я не верил в судьбу, и эта фраза Серёжи мне не понравилась. Она меня уколола и дёрнула какой-то оголённый нерв внутри. Я верил в то, что человек сам определяет свой путь, а все эти судьбы существовали лишь для того, чтобы снять с себя ответственность за принятое решение, что во мне никогда не вызывало восторга.       Зная, что диалог будет выстраиваться тяжело, если речь зайдёт обо мне, я предпринял жалкую попытку расспросить его про ненавистную мне Польшу и с этим не прогадал. Казалось, Серёжа вечно может трепаться об этой стране. Только в этот раз он делал это не так ярко, как делал всегда — отмечал архитектуру, но говорил, что соскучился по родным потрёпанным «недостроям», рассказывал что-то про еду и магазины, но упоминал, что здесь лучше и, несмотря на то, что в его глазах я непроизвольно уловил ничем неприкрытое одиночество, всё в его словах пахло сильными впечатлениями, потому что к каждой своей фразе он мечтательно прибавлял — «Тебе бы увидеть это вживую…».       Наверное, одиночество поселилось в его взгляде потому, что он сейчас здесь, а не там. Напрашивался вопрос о том, зачем же он тогда вернулся, раз в Польше всё было так хорошо, но спросить его о таком я не рискнул.       Спать мы расходились поздно, но я свалил с кухни первым, потому что Серёжа вызвался мыть за нами посуду, а я не стал этому мешать. И когда в квартире всё стихло, а свет везде погас, я понял, что у меня не получается уснуть, как бы крепко я не пытался зажмурить глаза.       Было ощущение, что стены давили на тело и сознание. Будто моя двухкомнатная квартира сузилась до размеров тесной однушки. Мне казалось, что я слышу дыхание Серёжи в другой комнате даже тогда, когда нас разделяет сорокасантиметровая прочная стена и ковёр.       Я лежал долго и просто следовал за потоком мыслей, который уносил меня от реальности всё дальше и дальше. В моей голове разыгрывались какие-то сценарии, которым я бы никогда не позволил случиться, звучали какие-то диалоги, которые я ни за что бы не посмел начать, и всплывали воспоминания над которыми я, к сожалению, не имел воли. Я всё сравнивал «тогда» и «сейчас», и это «сейчас» казалось мне абсолютно другим, словно прошло гораздо больше времени, чем на самом деле. Было сложно определить, что конкретно изменилось за этот период, но складывалось ощущение, что вся моя жизнь с момента встречи с Серёжей и до сих пор была просто отчаянной попыткой забыть его. Жалкой и пустой. И этого принимать я не хотел.              Сонливость накатила на меня очень внезапно и ощущалась, как что-то лёгкое и приятное, готовое спасти от бессонницы и тех мыслей, которыми я сам себя же и накрутил. Я был готов вот-вот рухнуть в объятия сна, как за дверью моей комнаты послышались тихие шаги, что устремились к кухне. Зашумела вода из-под крана, потом зазвенела чайная ложка, бьющаяся о стенки кружки, и я до поры до времени пытался не придавать этому значения, пока разум не начал цепляться за каждый звук, который оттуда доносился, словно мозг целенаправленно переносил меня из моей кровати в кухню.       В груди собрался странный комок тугого беспокойства — не только от редкого шума, но и от осознания, что Серёжа также, как и я не может найти себе места, и силой влезает в шкуру временного опекуна.