Денискины рассказы

      К моменту, когда мы оказались у знакомых подъездов дома, я отщёлкнул ремень и высвободился из-под него. Серёжа не успел завернуть в последний поворот двора, как его машина за долю секунды заглохла, словно внутри что-то сорвалось.       Резким, но слабым толчком торможения меня качнуло вперёд, на торпеду. Мы с Серёжей синхронно замерли на своих местах и начали вслушиваться в монотонные звуки цокающего остывающего двигателя.       — Это ещё что за новости… — раздражённо спросил Серёжа, с подозрением нахмурился и начал насильно выкручивать ключ зажигания, заставляя машину натужно хрипеть.       После сиплого рёва бездыханного двигателя он остановился, а спустя несколько секунд предпринял очередную упрямую попытку, будто верил, что с третьего раза точно получится.       — Бензин? — я покосился на Серёжу, который напряжённо морщился от хрипа, отдающегося вибрацией по всему салону.       — Нет, — он сощурился и наклонился ниже, разглядывая панель со всякими значками. — Только недавно заправлял.       — Генератор, может, сел… — без интереса пытался угадать я и неуверенно пожал плечами.       — Тоже нет, — Серёжа бросил ключ, отстегнул свой ремень и включил аварийную сигнализацию. — Сиди. Если что, поможешь, — он вышел из машины и хлопнул дверью, а передо мной, заслоняя обзор лобового стекла, открылась вишнёвая пыльная крышка капота.       Я не понимал причину его холода, и этот его резкий, необычный для будничных дней тон вызывал во мне что-то тревожное. То ли всё дело было в сломавшейся машине, то ли в моём недавнем полупьяном признании — или одно просто дополнило другое.       Мне, вроде как, хотелось оправдаться, хотелось найти какое-нибудь хорошее объяснение, мол — Серёж, я чувствителен к тебе, потому что сегодня сильные магнитные бури, или… — Серёж, сегодня полнолуние, это оно так на меня влияет. И оно бы сработало, если бы мои магнитные бури и полнолуния не длились бы и не влияли на меня целых четыре года подряд. А сейчас ещё, как назло, весна — самая-самая пора романтики, когда все парочки повылезали на улицы, и я на это был очень падок. Мне тоже хотелось нежности, ласки, тепла. Но от других мне это было не нужно, ведь мне было важно получить все эти прелести именно от Серёжи — от того, кто в мою сторону даже не смотрит.       Эта неприятная мысль откликнулась едва ли не отвращением. Я отвернулся к окну и только угадывал, чем Серёжа там может быть занят. Глаза закрывались, а ноги и руки слабели с каждой секундой. Я знал, что, стоит моей голове коснуться подушки, я тут же усну и просплю до самого утра, ведь сейчас я был истощён во всех планах, за что, несомненно, в ответе волейбол. Но в реальность меня вернули нечёткие звуки голоса Серёжи, разговаривающего по телефону, которые слабо долетали до меня через стекло и закрытые автомобильные двери.       Я смотрел за его нервными и бессмысленными перемещениями по тротуару: как он в несколько шагов доходит до бордюра, встаёт на него одной ногой, покачивается, а потом разворачивается и идёт к противоположной стороне дороги. Вид у него был какой-то напряжённый, взвинченный, и я догадывался, что его бессилие было примерно на уровне моего, каким Серёжу я видел крайне редко, потому что даже в критических ситуациях он умел держать лицо. Потом его недолгий телефонный звонок прервался, и он дошёл до машины, с щелчком распахнув дверь со своей стороны.       — Денис, надо толкнуть машину, чтобы хотя бы на обочину уйти. Мы всё перегородили. Сможешь вырулить?       Серёжа внимательно уставился на меня, и пока он так проникновенно смотрел, я был не в силах ему отказать.       — Смогу.       — Пересядь тогда на водительское, — Серёжа, руководя процессом, ткнул на своё кресло. — И окно побольше открой, чтобы слышать меня. Я толкну чуть-чуть, она под горку сама покатится, ты только на дорогу смотри и никуда не впишись.       Я по приказу бросил свою сумку на задний ряд, быстро переполз на соседнее кресло и начал прислушиваться ко всем, даже малейшим ощущениям тела: как оно сидит на этом месте, как в руках чувствуется твёрдый прорезиненный руль, и каково это — видеть так, как обычно видит Серёжа. Я оборачивался на кресло, где минуту назад сидел сам и пытался представить себя его глазами, будто так мог понять его чувства чуть лучше.       Крышка капота со звонким ударом захлопнулась и открыла обзор на тёмную улицу. Серёжа скрылся позади автомобиля, а я начал ждать команды и высматривать его лицо в зеркале заднего вида.       Минуты шли, а зелёного сигнала я так и не видел. Серёжа просто стоял и, словно чего-то ожидая, всматривался в глубину тротуара, который вел за тёмный угол нашей многоэтажки. Я рефлекторно всматривался туда тоже, будто оттуда вот-вот что-то выскочит, как в фильмах ужаса. И после того, как я вспомнил все самые жуткие сцены, перебрал всех самых уродливых монстров, из-за угла дома и правда вынырнула чья-то фигура, которая мчалась к нам и не была похожа ни на одно существо, что невольно всплыло в моей голове.       Для отца Серёжи эта фигура была щупловата, а кому-то из тех, кого знал я — она не подходила. Я с подозрением уцепился взглядом за её плечи и следил за тем, как она приближается к нам.       Какой-то темноволосый и розовощёкий парень, который вылетел по одному зову из квартиры в одной лишь серой толстовке, ещё холодной для апрельского вечера, быстро пожал Серёже руку, приобнял, хлопнув по плечу, а потом они заговорили — с улыбками, с кивками на автомобиль, требующий починки, и с полным игнорированием меня в салоне.       Я пристально разглядывал этого пацана с головы до ног, и мне не составило труда понять, что они с Серёжей одногодки. Он был с такими же чёрными глазами, как у Марка, с чёрными волосами, но нечто в его взгляде, прикованном к Серёже, мне не нравилось. И не нравилось, конечно же, от безумной до одичания ревности.       Этот тихий смех, который я слышал от них, сидя в машине, резал мне слух и холодными дротиками впивался в сердце. То, как Серёжа разговаривал со мной и с новоприбывшим товарищем имело кардинальную разницу. Их было двое, но конкретно я был один — забаррикадированный автомобильными дверьми. Отделённый от их общества не только металлом с болтами, но и невидимой чертой разных возрастов. С другом Серёже было легче, с ним он был открытее и расслабленнее, не выдумывал, что сказать. Даже его плечи непроизвольно опустились, будто напряжение быстро сменилось чем-то иным. Спокойствием.        В голове повторялся один и тот же не дающий мне покоя вопрос: «Кто он?», и именно его появление возле Серёжи дало мне понять, что полуголая Диана в соревнованиях за мою неприязнь с этим незнакомцем не стояла даже рядом. Этот тип был явно опаснее и хитрее…       Мои лёгкие сжало чем-то тяжёлым и тугим, что было намного серьёзнее, чем просто обида. Я выжигал их ревностным взглядом ровно до того момента, пока не заметил, что белеющие руки, стискивающие руль, начинают болеть от перенапряжения.       Всё внутри меня внезапным скачком достигло последней точки, и я кулаком ударил по клаксону в центре руля. Раздался громкий сигнал, наверняка поднявший пару немолодых жительниц нашего дома с кроватей, и Серёжа вместе со своим товарищем вздрогнули от испуга, как я того желал.       Всё прошло как по маслу. Они переключились на меня — даже подошли к моему открытому окну, и я наконец смог рассмотреть эту наглую морду получше.       — Чего шумишь? — по-лисьи улыбнулся этот кареглазый Кен на минималках и сунул в открытое окно свою бледнющую руку в фенечках, которую мне пришлось ответно пожать. — Меня Саша. Хоть вживую тебя увидел, а то всё только гадал, кому ж достались те кроссовки из Польши, — хихикнул он и получил от Серёжи неловкий толчок в бок, как делала тётя Катя со своим мужем, когда тот с чем-то перебарщивал.       Вот она, та самая морда и нереализованный поход в бильярд… Я исподлобья таращился в лицо этого местного Бреда Питта и, честно сказать, ничего необычного там не увидел — пафосный хищный взгляд, родинка над бровью, взлохмаченная чёлка и малюсенький логотип дорогого бренда на толстовке, который почти не бросался в глаза, если не разглядывать его одежду целенаправленно. В моей голове установилось сразу: друг Серёжи — хренов понтарез, и всё в нём об этом кричало. Вышел толкать машину в дорогущей понтовой кофте... Как в свадебном платье на утреннюю дойку…       Но знакомиться с ним мне было ещё больнее, чем просто смотреть. Серёжа ему улыбался, а меня динамил, как последнюю малолетку, которая навязывается вплоть аж до тошноты! Я даже не в обороте, даже не в этом конкурсе за его сердце, потому что не прохожу ни по одному параметру!       Неужели всё так и будет — я никогда не увижу такой его улыбки, такого блеска в глазах и такой же доброты? Неужели я навсегда буду обречён наблюдать за Серёжей, за его успехами и стремлениями со стороны? Вечно третий… Вечно лишний… Тот самый одинокий друг, который плетётся сзади, потому что для всех дорога слишком узкая.        Я чувствовал, как у меня под кожей от ног до макушки бежит холодная нарастающая волна злости и тревоги. Она проникает в уставшие мышцы, её челюсти смыкаются на сердце и заставляют его от паники работать быстрее. Несколько лет я жил и не догадывался о том, что когда-то захочу заплакать прямо на глазах у Серёжи. Разрыдаться так, как девчонка, которую не пригласили на медленный танец. Или хуже! Как девчонка, которой предпочли другую.       Я держался изо всех сил. Саша вместе с Серёжей пристроились у бампера и упёрлись руками в него, силой сдвигая машину с места. Я слушался голоса Серёжи, а сам чувствовал, как у моих век постепенно начинают собираться слёзы. И, казалось, что, чем сильнее я их пытаюсь сдержать, тем охотнее они лезут наружу.       Машина медленно тронулась и покатилась вперёд. Я отвёл руль на несколько градусов вправо, и колёса послушно следовали моему управлению, сойдя на обочину. Я нажал носком на педаль тормоза, дёрнул ручник и схватил с задних кресел свою сумку.       Эмоции одержали верх, и слёзы, которые я больше не мог контролировать, хлынули горячими дорожками из глаз. Этот Саша стал моей последней точкой кипения после изнуряющей тренировки, Дианы, сломавшейся машины и безразличия Серёжи. Я впопыхах отворил дверь, выпрыгнул из салона и рванул к подъезду, вытирая рукавом уже мокрые щёки.       — Денис, ты куда? — мгновенно спохватился Серёжа.       — Домой! — дрожащим голосом выкрикнул я, шмыгнул носом и скрылся за углом дома.       Я достойно не всхлипнул ни единого раза, но стоило моей ноге шагнуть через порог прихожей, я взвыл так, будто только что на моих глазах колёса автомобиля переехали котёнка.       Слёзы большими каплями падали на пол, скатывались по щекам к подбородку, и я не успевал прикладывать к ним рукава и руки, чтобы смахнуть.       В глазах появилась мутная пелена солёной воды. Всё, на что у меня хватило сил, так это на то, чтобы снять кроссовки и броситься в темноту своей комнаты, где я сразу же упал на кровать, как несчастная подбитая тушка. Я подобрал к себе колени, свернувшись в клубок, и просто зарыдал от бессилия.       Мне было больно, паршиво и гадко. Обидно. И если раньше я худо-бедно спокойно переносил возможность того, что у Серёжи кто-то появится, то сейчас меня всего выворачивало наизнанку. Мой страх стал вполне реальным, обрёл форму, и я не знал, от чего именно меня трясёт — от злости, ревности или от затмившего всё вокруг желания, чтобы Серёжа меня наконец-то заметил.       Я ненавидел быть его «родственником» — вечно вторым, «третьим», «десятым» в его жизни, кому в лучшем случае звонишь только по каким-нибудь большим и особенным праздникам вроде нового года. И то, если не забудешь… Мне казалось, что если бы наши семьи не были бы знакомы и не привили бы нам эту дурацкую привычку называть друг друга родственниками, то, возможно, у нас с Серёжей всё смогло бы сложиться по-другому, и он перестал бы видеть во мне кого-то перманентно «младшего». Если бы я родился чуть раньше, если бы жил на другой улице, и если бы не был бы тем, кем являюсь сейчас — Серёжа смог бы обратить на меня внимание…        Я безутешно всхлипывал, задыхался и просто не мог себя заставить остановиться. Каждая моя мысль о том, что Серёжа по-прежнему стоит во дворе с Сашей, делала только хуже. У меня болело бедро, колени, у меня болело всё, включая сердце. Особенно болело сердце. Будто в него воткнули вилку и безжалостно расковыряли до сквозной дыры, как котлету.       Я даже пытался провести какую-нибудь дыхательную гимнастику, чтобы прервать свою истерику хоть на минуту. Но у меня не выходило. Каждая попытка глубокого вдоха обрывалась, будто меня трепало не просто снаружи, а изнутри, где-то у самых недр. Ведь больнее всего мне было примириться с тем фактом, что Серёжа никогда меня не выберет, каким бы я для него не стал — умным, спортивным, гибким или красивым. Какие бы я, сука, штаны для него не надел…       Я лежал в тишине своей тёмной комнаты, сжимал клочок одеяла в мокрых пальцах и давал подушке впитать в себя все мои слёзы. Мощный поток истерики сошёл на нет, и я уже просто устало всхлипывал, находясь где-то на середине пути к повседневной подавленности.       И тут… Чужая рука незаметно и неслышно дотрагивается до моего плеча. Так робко, будто боится. Я вздрагиваю, мгновенно теряюсь и испуганно оборачиваюсь через плечо.        На меня тяжело смотрят тёмные глаза-льдинки Серёжи — усталые, серьёзные и понимающие. Он сидит на корточках у самого края кровати. Я испуганно приподнимаюсь и отшатываюсь от Серёжи назад, как бы намекая, что меньшее, к чему я сейчас расположен — так это к разговору.       Он молчит, не шевелится. Пока просто смотрит. Ждёт. И от его взгляда, сверлящего меня, я начал терять контроль. Я чувствовал себя загнанным зверем — напуганным, сломленным и требующим помощи зоозащитников. А сейчас мне прямо ко лбу приставили дуло ружья.       — Ну что ты молчишь?… — шмыгнул носом я, вытирая влажные щёки руками. — Скажи что-нибудь.       — А что мне сказать? — тихо и в отчаянии подал голос Серёжа.       Минуту мы просидели просто глядя друг на друга. В ожидании хотя бы чего-то. Я утих, выровнялся. Слёзы высохли, и их соль осталась только на губах. Я протянул руку к Серёжиной щеке и дотронулся до неё пальцами. А Серёжа, наоборот — дёрнулся от меня. Шарахнулся, как от огня. Я обхватил ладонями его лицо, наклонился ближе и губами прижался к щеке. Осторожно, без резкости. Серёжа не двигался и был, словно каменная статуя. Потом я поцеловал ещё. Спустился к уголку его губ. Чмокнул. Кончики пальцев горели, а сердце взрывалось.       — Прекрати, Денис… — наконец прошептал Серёжа, не шелохнувшись.       — Серёж, да не могу я уже… — взмолился я. — Четыре блять года… Хуже уже не будет. Некуда уже хуже.              Моя рука опустилась Серёже на шею, и я подполз ближе. Он уже не отдалялся, но и взаимностью отвечать не спешил. Просто, замерев, сидел напротив меня. Снова ждал. Я наклонился к его губам, выдохнул и замер.       — Я хочу тебя поцеловать, — совсем тихо признался я. — Дай уже наконец… Пожалуйста.       Секунда. Одна лишь секунда, которая решила всё. Серёжа всего на чуть-чуть поворачивает голову в мою сторону, и я сразу понимаю, что это значит. Я с облегчением целую, льну к его сухим и тёплым губам. Пульс учащается. Пальцами Серёжа касается моего подбородка и, начиная обретать первую смелость в движениях, тянет его на себя.       Наши губы нашли друг друга в ещё боязливом и готовом развалиться от одного неправильного действия поцелуе. Это было что-то опасное, рискованное. Я не верил, что всё, что происходит — происходит на самом деле.       В груди кольнуло чем-то острым, раскалённым, но в то же время приятным. Я медленно приходил в себя, переводил дух и с уже нарастающей жадностью двигался Серёже навстречу, точно ребёнок, дорвавшийся до любимой конфеты. В отличие от меня, он не форсировал события и, кажется, даже немного боялся. Был осторожен, целовал неторопливо и больше изучающе. Его язык то проскальзывал по губам, то проникал глубже в рот и встречался с моим. Всё было по-взрослому. Я почувствовал, как Серёжина рука прошлась по моему плечу, слабо сжала его, и вновь заставила нечто необычное пробежаться беспокойной колючей рябью по низу моего живота.       Огонь от недавних слёз обернулся внутренним жаром и возбуждением. Я ещё не успел привыкнуть к новым ощущениям, как Серёжа сорвался с цепи. Он рывком прижал меня ближе к себе, навалился грудью, и я, задыхаясь, откинулся на подушку. Градус прикосновений стал выше и небезопаснее. Его пальцы скользнули по моим рёбрам, жадно сжав талию. Он был заведённый, сумбурный. В этот момент мне стало немного волнительно, но Серёжа словно чувствовал… Понимал. И напоминал себе, где границы.       Его губы незаметно и медленно пропали из поцелуя, а я сквозь прищур сонных глаз попытался разглядеть в его лице эмоцию и поймал себя на том, что боюсь следующего мгновения, когда нам придётся заговорить. Когда придётся выяснять, что это только что было.       — Прости, — запыхавшись, на прямых руках он навис надо мной.       — Ты это… Из жалости что ли? — прохрипел я и почти не узнал своего севшего от слёз голоса.       Серёжина бровь возмущённо изогнулась.       — Серьёзно? Из жалости? — его полушепчущий голос довёл меня до мурашек.       — Не знаю… — я обиженно дёрнул подбородком в сторону и отвёл взгляд, задумчиво засмотревшись им на противоположную стену.       Серёжа мягким, но в то же время настойчивым прикосновением повернул мою голову вновь на себя.       — Нет, Денис, — его глаза скребли прямо до моей души. — Не за это извиняюсь.       Эта фраза прошила всего меня нитью, и я сделал резкий глубокий вдох, как перед прыжком с вышки.       — Я про тот твой пьяный бред. Или не бред… — замялся он. — Или… Не пьяный вовсе… Я должен был, вроде как, отреагировать, но не отреагировал, — продолжил вдумчиво пояснять Серёжа. — Я просто растерялся. Мне это не мерзко и… Ничего такого. Слышишь меня?       Я несмело кивнул.       — Скажи, — потребовал он и взялся за моё плечо, чуть стиснув пальцы.       — Слышу.       Я терял себя, когда Серёжа такой — в меру наглый, строгий и жаждущий моего послушания и реакции. Когда он эмоциональный и живой без страха проявить это.       Дальше он молчал, и мы оба проверяли границы друг друга, при этом не произнося ни слова. Серёжа безотрывно смотрел в мои красные опухшие глаза, и я чувствовал, как он с медленной лаской копошится в моих волосах — то ли накручивает пряди на пальцы, то ли просто вплетается в них и гладит от нервов. И когда, заигравшись, его пальцы вдруг спустились по шее, я задрожал.       Отклик на это был моментальный. Глаза Серёжи вспыхнули таким неподдельным любопытством, будто он наконец дождался той самой реакции в детском наборе «Юный химик». Как в морской бой играл и попал в точку «ранил».       — Тут нравится? — вопреки выдающему его взгляду, спокойно спросил он и начал вырисовывать кончиками пальцев овалы на коже моей шеи.       — Я… Да не знаю… — замямлил я от смятения и поёжился от щекотки.       — Ты… Возбуждён сейчас? — его вопрос оказался ударом ниже пояса, а в висках застучало.       Подобные вещи из уст Серёжи звучали странно и провокационно… Ему ли не знать о моём состоянии?       — Что, осудишь меня? — сразу начал защищаться и показывать зубы я.       — Да что ты сразу в штыки… Это нормально, — смутился он и явно был на взводе больше моего. — Просто было интересно… — Серёжа тут же убрал от меня руку, будто испугался, что может не остановиться, если начнёт ощупывать моё тело дальше. — Я же… Когда видел тебя в последний раз, тебе было тринадцать, — вслед за этими словами Серёжа заметно напрягся, а я понял, что ему пока, как и мне, сложно говорить на эту тему открыто.       — Забудь, — смущённо прервал его я. — Мне уже давно не тринадцать. Уже как четыре года не тринадцать.       — Не забуду, — заупрямился он, будто даже наперекор себе. — Ты же вырос. Я просто не ожидал, что… Всё так поменяется. Это диссонанс. Когнитивный. Я не предполагал, что…       — Что ты мне понравишься? Что я влюблюсь? — твёрдо закончил за него я.       — Ну, типо того, — лицо Серёжи стало каким-то сильно озадаченным. — И, что ты… Станешь таким.       — Каким ещё «таким»? — насторожился я.       Серёжа немного помедлил. Нервно моргнул и в итоге как на духу выдал:       — Взрослым, привлекательным. Сексуальным… — с явным смятением в голосе сказал это слово он. — Я как-то забывал о том, что время идёт. Что ты растёшь, меняешься. Что у тебя появляется… Ну… Как это… Свой шарм…       — И чего ты сразу об этом не сказал? — возмутился я, нахмурившись. — Обязательно было своим молчанием доводить всё до такого?       — Денис, ты думаешь, что мне было молчать гораздо легче, чем говорить? — его взгляд посуровел, будто бы Серёжа даже немного разозлился. — Или мне нужно разжёвывать тебе каждую банальную вещь? Что пальцы в розетку засовывать нельзя, что со спичками играть опасно, и что я переживаю, когда ты где-то шляешься по ночам? То, что я молчу — не значит, что я не чувствую. Я тоже умею переживать. Только не ору об этом на каждом углу. Я просто не хочу спешить, понимаешь? Ты несёшься во весь опор, а я не могу так, у меня всё... По-другому… Дай мне привыкнуть.       Я снова молчаливо кивнул, а Серёжа томно выдохнул и осознал, что, пока я на грани, мне бесполезно что-либо объяснять, ведь ко всем его нравоучениям я сейчас предельно не восприимчив.       Он несколько секунд тупо смотрел на меня, словно что-то обдумывал, а потом совсем тихо сказал:       — Хочешь, могу… — застопорился он и едва заметно сдвинул брови, пытаясь озвучить своё предложение мягче. — Но только если ты сам попросишь, — кончиками пальцев Серёжа медленно вывел чёткую линию вдоль резинки моих штанов — от одного бедра к другому.       Я резко выдохнул, едва не выстанывая от прилива этих приятно-болезненных ощущений, которые подарило одно лишь это авансовое прикосновение.       В его словах не прозвучало ничего пошлого, но я сразу понял, о чём он. Стоит сейчас слову «хочу» сорваться с моего языка, дальше будет что-то, что я уже вряд ли смогу остановить. Что-то, чему я потом не смогу найти оправданий и причин, а что самое важное — Серёжа мне в этом тоже не помощник, ведь мы сейчас с ним пассажиры одной лодки, уходящей на дно.       Я взял Серёжу за запястье и аккуратно приложил его ладонь к своему животу. Прижал плотнее и заглянул в глаза. Внутри всё билось и стучало, и я хотел, чтобы Серёжа это услышал. Чтобы он понял, что это и есть моё «хочу» и «прошу».       Серёжа замер. В его глазах блеснуло — страх за то, что будет дальше, когда он не встретит ожидаемого отказа или сопротивления.       Я сполз по подушке чуть ниже, а Серёжа с осторожностью опытного хирурга взялся за край моей футболки и медленно задрал её вверх. Ткань легко и с щекоткой проскользила по коже. Моё дыхание стало резче и напряжённее. Я ощущал, как уже теперь голая грудь вздымается всё чаще, когда Серёжа опускает на неё внимательный взгляд и движется им по всем выступающим частям хоть какого-либо рельефа, словно ищет, в каком месте сделать первый надрез.       Он упорно себя сдерживает — я понимал это — чтобы не наброситься на меня и не сделать всё то, что на самом деле хочет. Его паника вкупе со страхом смешивались с желанием во что-то совершенно безумное. Как ни крути, а он всё-таки сильнее. Хвата одной его левой будет достаточно, чтобы заломать и обездвижить мне обе руки. Какой-то своей безнравственной частью я страшно хотел, чтобы он сделал именно так — чтобы взял силой и показал, что ему нужно на самом деле, но, скорее небо рухнет на землю, чем Серёжа сделает мне больно или оставит на теле хоть один след, вроде тех, что красуются у меня на коленях. Сейчас мне просто крупно повезло, что наши желания нашли общую точку координат, только я не знал одного — если я отдамся целиком, сколько Серёжа возьмёт из того, что я ему предложу? Ведь для него я могу быть очень щедрым…       Я протянул руку к его очкам на переносице и осторожно стянул их.       — Видишь что-нибудь? — я засмотрелся на его лицо без привычных мне стёкол и понял, что передо мной не тот Серёжа, которого я всегда знал.       Таким он мне казался более настоящим, словно очки — это его какая-то защита или броня, и снять её он может только возле того, кому действительно доверяет. И сейчас он доверяет мне. Пускай и немного насильственно…       — Слабо. У меня минус три и астигматизм, — терпеливо ответил он, упираясь руками в матрас по обе стороны от моей головы.       Я, играя с ситуацией, бездумно надел его оправу, и перед моими глазами всё поплыло, а черты лица Серёжи в такой темноте потеряли последний фокус.       — Боже… Как ты в них видишь? — близоруко сощурился я, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.       — Также, как ты без них, — поясняет он и, потеряв интерес к очкам, плавно опускается губами к моей груди. Его тёплый выдох в кожу заставляет моё тело напрячься. — Я, конечно, не до конца уверен, что ты понимаешь, чего хочешь, но… — Серёжа взял паузу, а потом продолжил чуть тише и интимнее: — Скажи, если будет не по себе, — в его голосе промелькнуло ни то смущение, ни то трудоёмкая попытка удерживать над собой контроль, находясь так близко к моему полуголому телу.       Одно его это предупреждение уже звучало, как сам половой акт.       — Серёж, — я обвил его шею руками и, насколько это было возможно через линзы с диоптриями, попытался посмотреть в его глаза. — Мне важно не то, что ты делаешь, а факт того, что ты хочешь это делать.       Серёжа закрыл глаза и лбом прижался к моим рёбрам.       — Денис, я хочу с самого начала, — прошептал он, а мой мир пошатнулся. — В смысле... Не с твоих, блять, тринадцати лет… — его интонация сгустилась, а мимика исказилась от абсурда этого пояснения. — А сейчас. Сегодня…       — Да я понял-понял…       Он дышал мне в живот. Ровно, но тяжело, словно зверь после битвы. Собирался с мыслями, решался и думал, как сделать всё правильно: куда надавить, что задеть и всковырнуть, чтобы меня впечатлить. И тут — его губы касаются кожи, а мне кажется, что я схожу с ума. Серёжа высовывает язык. Он медленно ведёт им вдоль моего торса и оставляет за собой горячую мокрую линию, поднимаясь к груди и разбивая последние остатки терпения. И да, этого более чем хватает, чтобы меня впечатлить. Чтобы я сжал руки в кулаки, втянул живот и запросил:       — Ещё.       Он наощупь находит губами сосок, медленно, смакуя, лижет, втягивает его в рот и совершает влажный круг по ореолу, что дарит мне какие-то новые ощущения. Слабо прикусывает — так, что я чувствую его зубы, так, что каждый раз, когда он немного зажимает его меж зубов и вновь отпускает, зализывая языком, меня бросает в жар. Он сжимает ладонь на моей талии и наклоняется настолько низко, что касается меня своей грудью. Его язык вытворяет необычайные вещи. Мокрый, мягкий, подвижный. Хочу вцепиться ногтями в Серёжины плечи, повиснуть на нём и сказать, как сильно он запал мне в душу, но слабость в кончиках пальцев не позволяет мне даже дёрнуть рукой.       Мне срывало крышу от того, что всё это худощавое тело, которого я стеснялся, сейчас покрывается поцелуями. Для таких вещей я был слишком зажатый и скованный. Я не любил, даже когда чей-то взгляд задерживается на мне дольше, чем нужно, а здесь… Каждое прикосновение было, как неосторожные, шаткие шаги вдоль края пропасти — на грани окончательного исступления, вызванного стыдом.       — Серёж… — мямлю я и чувствую, как он прерывается, поднимая чуткий взгляд к моему вспыхнувшему от стеснения лицу.       — Чего? Переборщил?… — пытается угадать Серёжа, но не паникует раньше времени.       Я прохожусь пальцами по его плечу и ловко забираюсь ими под рукав футболки.       — Сними её.       Серёжа тяжело выдохнул. Я знал, что в нём происходит намного больше химических реакций, чем он даёт себе показать, и это меня успокаивало — что всё это я не один чувствую так остро и досконально.       Он, не дрогнув ни одной мышцей лица, снял с себя футболку и бросил её на спинку кровати, как что-то здесь абсолютно ненужное. В этом его коротком броске не было ни стеснения, ни даже чего-то отдалённо похожего на него. Серёжа не боялся, как я, а если и боялся, то совершенно точно не в отношении своего тела, а в отношении моего тела, его нынешней зоны ответственности. Он тут же подался вперёд и резко прижался ко мне вплотную — настолько сильно, что я чувствовал его горячую кожу своей — как самое громкое из всех его заявлений о том, что он рядом.       — Лучше? — спросил Серёжа в промежутке между несколькими мокрыми поцелуями, которые прокладывал дорожкой по моему животу.       Я неразборчиво проскулил что-то утвердительное и вскинул голову, зажмурив глаза. Рука Серёжи легла ко мне на внутреннюю сторону бедра и гладила до тех пор, пока я не подсказал ему нажимом пальцев на плечо, что одних ласк мне мало.       Мне казалось, что Серёжа чувствует моё тело лучше, чем его чувствую я сам. Он находил какие-то точки, где мне было жарко и одновременно приятно, где я извивался под ним от удовольствия и вымаливал о большем. И всё это — без прикосновения к члену. Серёжа целовал соски, с жадностью облизывал, зажимал зубами и ласкал рукой. Он выдыхал мне в ухо, прикусывал кончик и устраивался между моих ног, что я ощущал собой его вставший член, потирающийся о бедро. От одних этих прелюдий я уже был готов распрощаться с реальностью.       И стоило мне один раз ему намекнуть, он переместил ладонь на мой член поверх штанов. Так мягко и растянуто, что это мгновение ощущалось, как целые несколько минут. Я чувствовал тепло его руки, давление пальцев, ладонь. Каждый сантиметр площади, что он занял собой. Внутри меня разлилось странное обволакивающее тепло. Жар с интенсивной силой распространился по всем моим нервным окончаниям за считанные секунды, как вспышка молнии захватывает своим светом небо, и я вдруг понял, что чужой рукой намного приятнее, чем своей. Особенно, если эта рука знает, где прикоснуться, чтобы меня разжечь.       Я издал облегчённый шумный выдох и сглотнул, подпуская Серёжу ближе к себе. Он быстро напоролся мои губы и, начиная неторопливо водить ладонью вдоль члена, заткнул тягучим поцелуем. Его рука двигалась настолько медленно, что каждая секунда казалась пыткой. Я был готов выть и умолять — лишь бы он ускорился. Лишь бы взял меня всего целиком…       А спустя несколько секунд Серёжа сместился к моему уху и, не останавливая движений кистью, горячо прошептал:       — Могу взять чуть…       Я резко прижал ладонь к его губам и не дал закончить.       — Просто… Продолжай… — еле дыша, произнёс я и плотно сомкнул челюсть.       Гулкий выдох Серёжи в очередной раз обжёг мою шею, и я осознал, что он больше не может. Он в мучительном нетерпении впился в мои губы, пролез рукой под спину и трогал пальцами каждую острую линию лопаток, заставляя меня вжиматься в его разгорячённое тело и голую грудь. Потом его ладонь зафиксировалась у меня на талии и сжалась. Сжалась сильно. До боли, красноты и моего тихого вскрика. Я понял, что выстроенные безупречными манерами границы Серёжи постепенно ломаются, лишают контроля, и он перестаёт быть со мной мягким.       Это был не секс, но по моим представлениям и субъективным подсчётам ощущения должны были быть примерно схожими. Если трогать друг друга так приятно, то что же происходит с телом тогда, когда кто-то проникает внутрь? Неужели может быть ещё приятнее, чем сейчас, когда Серёжа просто дотрагивается до меня своей рукой?…       Я следовал за Серёжиным размеренным, но чётким темпом, за его уверенными движениями и прерывистыми вздохами. За тем, как он на мгновение притормаживал, пытая меня ожиданием, а потом снова продолжал поиск той самой точки, в которой меня надломит окончательно.       За тем, как невинно он спрашивал разрешение, чтобы залезть мне в штаны. Шептал: «Можно?», зная, что ему можно всё, а затем, с шумом выдыхая, боролся с молнией на ширинке.       Его ещё прохладные пальцы скользнули под резинку моих трусов и обхватили уже мокрую и липкую от предэкулята головку члена. Он поцеловал меня под ключицами — с утешающей жадностью и просачивающимся сквозь самоконтроль желанием подчинить. Упиваясь моментом власти, Серёжа смотрел мне в лицо и, услышав всё с первого раза, невозмутимо просил повторить, если я что-то пытался ему донести через слова.       Он опустил взгляд ниже по моему телу и, засмотревшись на член, большим пальцем с нажимом обвёл головку по кругу, заставив меня машинально вжаться поясницей в матрас. Потом остановился и взглядом вернулся к лицу, отыскивая там какие-либо изменения. Потом — снова медленный и скользкий круг пальцем, размазывающий сперму по нежной коже, и снова тихий скрип матраса подо мной, что был единственным, кто пробивал в этой комнате брешь тишины.       — Денис, — негромко позвал Серёжа, а я едва не срывался с обрыва удовольствия от одного его низкого голоса, звучащего в такой тишине совсем иначе. — Не молчи, — в его словах появилась умеренная настойчивость. — Будешь молчать, я остановлюсь.       Я испугался. Испугался и чуть действительно не выстонал от страха, что могу лишиться его ладони.       Я разжал зубы и слегка приоткрыл рот, пытаясь расслабиться внутренне. Каждый мой стон казался мне слишком громким и непристойным для той тишины, в которой мы находились. Никогда в этой комнате не звучало таких вскриков, а соседи не были избалованны моими утехами. Я боялся выглядеть перед Серёжей глупо. Боялся, что мой голос может испортить наш с ним момент, ведь, я уже и так перед ним практически голый и с разведёнными коленями — мне и этого хватает сполна, чтобы сгорать от стыда.       — Я просто… — впал в панику я, не зная, как лучше ему объяснить, и сжал в пальцах одеяло, на котором лежал.       Серёжа слегка подтянулся навстречу ко мне и утешающе поцеловал в подбородок.       — Ты же хочешь меня? — его вопрос влетел в мою голову звонким эхом и отдался пульсацией в каждой мышце. — Может, попробуешь показать это не только телом, но и голосом? — в полтона сказал он с нотой какой-то таинственности и приблизился губами к моей щеке. — Поверь, я понимаю твоё стеснение, но… Денис, ты не представляешь, как это заводит — как ты стонешь, дрожишь. Отбрось тот факт, что я тебя и так хочу, заставь меня захотеть тебя ещё раз, — и в этот момент я, изогнувшись под его весом, действительно беззвучно простонал. — Вот. Уже лучше… Мне важно, чтобы ты не молчал.       Конечно я хотел Серёжу… Мне с ним хорошо и внутри, и снаружи, но мне казалось перебором выстанывать его имя, пока он мне дрочит. Это было пошло и… И выше моих сил. Ведь таких уязвимых мест я ему ещё не показывал…       И всё же, думал я об одном, а ему согласно кивнул.       Первый звук стал для меня заслугой, требующей награды. Я приоткрыл рот и сдавленно выдохнул — это получилось коротко, тихо и совсем не пошло, как я о том думал. Серёжа отполз куда-то назад и сидел у меня в ногах, всецело отдаваясь процессу. Я приоткрывал глаза, но сквозь стёкла его очков видел только тёмные, едва различимые очертания и полагался на физическое осязание его руки, которая в медленном ритме двигалась по направлению вверх-вниз вдоль члена.       Серёжа пытался прощупать границу, где я наиболее чувствителен. Он ускорялся, замедлялся, сжимал крепче и вновь ослаблял хватку. Делал так, что я был готов его умолять вернуться к исходному темпу. Каждое его движение было экспериментом. Попыткой подстроить весь процесс под мои ощущения, чтобы даже без слов понять, при какой скорости и силе нажатия моему телу приятнее — где можно получить больше аккордов моего голоса. И вскоре его опыты принесли плоды: он поймал меня на дрожи, когда подушечкой большого пальца провёл по уздечке и заставил меня полноценно застонать, зажмурив глаза. Добился-таки своего. Нашёл. Вычислил.       Это была моя непреднамеренная, вызванная точным попаданием в эрогенную зону подсказка, и дальше Серёжа с завидным упорством вытягивал из меня звуки натиранием именно в этом месте. Он щекотал большим пальцем головку, а пальцами другой руки пощипывал соски. И каждый раз — одновременно. Я чувствовал, как он надавливает прямо туда, и мне хотелось кончить. Низ живота сводило сладкими болезненными импульсами, но Серёжа, даже замечая это, не намеревался отпускать меня. Он был настойчив, жаден и уверен в том, что делает. Настоящий хищник.       — Серёж, пожалуйста… — подавился стоном я. — Возьми член нормально, я не могу больше… Я стесняюсь…       Но Серёжа только прижался к моему колену губами и в полтона проговорил:       — Ещё чуть-чуть.       Я знал, что ему нравится смотреть за тем, как я выгибаю спину, отворачиваю голову и жмусь к подушке, показывая ему всего беззащитного в этот момент себя, где он — это мой единственный проводник к свету и нерушимая опора. Серёже было в удовольствие руководить процессом и моим оргазмом, а мне оставалось только держать себя в руках и слушаться его.       — Денис… — в произношении моего имени таким пронзительным тоном я сразу распознал высшую степень бессилия. — Ещё одна просьба… — вдруг зависла долгая пауза, которую я не рискнул прерывать. — Ты не откажешь мне, если я скажу, что тоже хочу, чтобы ты до меня дотронулся? Просто я… Почти на пределе, — прошептал он и, опустившись к моему животу, выговорил в кожу: Я уже не могу на это просто смотреть…       Стекло защиты, дребезжа, раскололось. Его губы нежно дотронулись до меня и поцеловали прямо в низ живота — туда, где всё сжималось. Стало щекотно.       И всё-таки Серёжа не святой — стоило осознать это прежде.       Он творил со мной что-то такое, что я не мог описать одними словами. Его спокойная речь в такой неспокойный момент, его просьбы и внимательность к моему телу усиливали мои чувства к нему. Я хотел Серёжу до боли. Во всех смыслах и плоскостях — и в постели, и в жизни. И, конечно, он должен был бояться произносить нечто подобное вслух, потому что для него я был готов на многое, если не вообще на всё.       Я одним движением руки перенёс оправу очков с переносицы на макушку и, приподнявшись на локтях, взглянул в его глаза, где с появившейся чёткостью увидел усталость, смешавшуюся с крепким желанием. Он хотел меня. Хотел меня до беспамятства и хотел уже дважды — такое сложно не заметить.       Я разогнул локти, сел и подобрался ближе, почувствовав, как частицы воздуха между нами наэлектризовались от сильного напряжения и неизвестности того, во что всё это баловство с дрочкой перетечёт.       — Не откажу, — твёрдо, но смущённо заявил я и опустил взгляд на его пересохшие губы. — Только я… Я не знаю, как… Это же не себе, а другому…       Серёжа с теплотой усмехнулся, будто я сказал глупость.       — Это не контрольная, Денис, — он дотронулся ладонью до моей горящей щеки и погладил большим пальцем. — Делай, как обычно делаешь себе.       Он лёгким касанием опустил оправу своих очков на мой нос, и я только сейчас понял, какую роль они играли во всём этом процессе. Серёжа поцеловал меня в губы, и я допёр, что так мне позволили его коснуться. Подвели к грани, откуда уже нет обратного пути.       Я не знал, как правильнее подступиться и при этом не облажаться в такой ответственный момент, когда тело Серёжи, разогретое ласками, ждёт и требует моего касания.       Я осторожно потянулся к нему и пальцами сквозь штаны неловко нащупал твёрдый, выпирающий член, который натягивал ткань.       — Можно смелее, не бойся, — совсем тихо прошептал Серёжа, сломанный возбуждением.       Я ощупал головку, набрёл пальцами на кончик и немного надавил. По моей руке пробежалось тепло, а рассудок совсем затуманился. Серёжа сдавленно выдохнул, и меня шандарахнуло током от его полустона и пальца, что прошёлся по мокрой головке уже моего члена. Мы оба зеркалили действия друг друга и чувствовали одинаково. Одинаково хорошо и чётко.       Я чуть смелее повёл кистью вдоль его члена и реагировал на каждый Серёжин отклик — на его сбивающиеся вздохи, моментами вздрагивающие плечи и эмоциональные поцелуи, которыми он осыпал мою шею, будто этим пытался заставить себя замолчать.       Когда я залез к нему в штаны, мне показалось, что он стал ещё чувствительнее, нежнее и хрупче. На пальцах было мокро, и они с лёгкостью скользили по коже. Вверх и вниз, вверх и вниз. Научиться у меня получилось быстрее, чем я сам того ожидал — я делал всё то же самое, что и Серёжа со мной. Я скользил пальцем туда-сюда по головке, прикасался губами к его шее и шептал: «Можно сжать?», «Можно дотронуться до груди?», «Можно ускориться?», всегда получая положительный ответ. Серёжа чаще дотрагивался до моих губ своими, чаще постанывал и чаще прижимался своей щекой ко мне, как бы пытаясь слиться в одно целое.       — У тебя такие ноги длинные, — сглотнув, рвано выдохнул Серёжа и начал ускоряться.       — Хочешь… Поговорить сейчас? — запинаясь, проговорил я и приник лбом к его плечу, не в состоянии больше держать спину ровно.       — Честно? Именно этого и хочу… — с трудом произнёс он и свободной рукой приобнял меня за плечи. — Чтобы ты говорил, — в воздухе повисла недолгая пауза, а потом Серёжа дрожащим шёпотом добавил: — Я соскучился. А ты?       Я был в одном шаге от срыва. Я крепко обнял его за шею, и Серёжа сжал руку на моём члене немного сильнее, чем до этого.       — Очень… Серёж, я очень скучал, — на моих глазах вновь выступили слёзы, но уже не от тоски, а от переизбытка ощущений и чувств, что брали над моим организмом верх.       Движения пошли на подсчёт. Пара резких рывков руки Серёжи подводит меня к моменту разрядки, и я чувствую, как низ моего живота начинает тянуть короткими волнами, словно внутри разожгли бенгальский огонь с миллионами брызжущих искр. Жарко, мокро. В глазах на секундочку темнеет. Я хочу его. Продолжаю хотеть. Серёжа вновь утягивает меня в ненасытный и грубый поцелуй, а я растворяюсь в ощущениях и машинально набираю скорость дрочки.       Подаюсь вперёд, отвечаю на ласки и провоцирую, пока Серёжа окончательно мне не сдаётся и не накрывает мою руку на его члене своей, чтобы подсказать нужный нажим контрольной хватки.       Ладонь за несколько секунд наполняется спермой. Её тепло просачивается сквозь пальцы, течёт по запястью, и по моему виску катится одна капля пота, которая впоследствии скользит по красной коже щеки и теряется в области шеи. В ушах шумит, сердце не находит покоя, а руки и бёдра подрагивают, будто недавно их ударило током.       Я заставил себя оторваться от плеча Серёжи, чтобы поднять к нему взгляд, и в глубине его чёрных зрачков увидел мягкую сонливость.       Серёжа был красив на грани нарушения закона. Я замечал его вздымающийся и втягивающийся от дыхания живот, его слегка растрепавшиеся волосы, которые придавали внешнему виду какой-то милой неряшливости, и пылающие красным щёки. Венки на его руке взбухли. И даже после того, как всё случилось, я не мог до конца поверить в то, что это случилось именно между мной и Серёжей, будто больше шансов я имел с ним во сне, но никак не в жизни. А особенно в моей, где Серёжа должен был смотреть на меня, как на друга семьи, но смотрел, как на что-то гораздо более сложное.       — Ну что? Нормально? — он бережно поправил пальцами прядь, которая прилипла к моему лбу.       Я, не смея оторвать от него глаз, угукнул.       — Даже чуть лучше, чем я ожидал, — честно ответил я.       — Чуть? — устало усмехнулся Серёжа. — Я, вообще-то, всю душу вложил.       Я смягчился, поплыл и во мне не осталось никаких защитных слоёв, потому что возле Серёжи мне больше не хотелось защищаться. Я наклонился к его плечу и поставил на него подбородок, сонно прикрыв глаза.       Он медленно водил пальцами по моему затылку и позвонкам, растягивал момент тишины и не мучил вопросами, наоборот, сведя всю свою развратную болтливость, особенно удивившую меня, на нет.       — Не плачь больше из-за всякой ерунды, — вдруг нарушил тишину Серёжа.       Я вздохнул. Если бы только это была ерунда…       Мы просидели так в течение нескольких минут. Я слушал его дыхание, а он моё. За окном было темно, и всё, что осталось — это тепло наших тел. Потом Серёжа выровнял меня перед собой, сказал что, сходит в душ и принесёт полотенце. Он забрал очки, взъерошил на моей макушке волосы, как у щенка, и оставил наблюдать за тем, как исчезает в темноте двери, что вела в коридор.       Я сонно оглянулся по мятой и остывающей постели с взбитыми простынями, а затем обессилено рухнул головой на подушку.       В голове было пусто. Я вычерчивал какие-то бессмысленные маршруты по потолку взглядом, моргал и неосознанно сжимал в кулаках одеяло, будто в очередной раз пытался что-то удержать или придать мгновению форму. В икрах гудело напряжение, а боль бедра утихла и стала совсем незаметной. Сердце тоже вернулось в повседневный ритм и не кололо болью так, как прежде.       Мне хотелось хоть сколько-нибудь обмозговать эту ситуацию, поточнее разобрать эмоции Серёжи, почётче определить свои и просто понять — что дальше? Хотя бы на мгновение задуматься о том, что это вообще было.       Но моё ослабшее тело усиленно сопротивлялось любым мыслям, толкая меня в сон. Реальный мир ускользал в бездну прямо перед моими глазами, и вслед за ним приходила темнота — глубокая, густая и длящаяся до самого утра.