Денискины рассказы

      С вечера я закинул свою форму в стирку и думал над тем, в каком комплекте Серёже показаться на тренировке. Выбирал долго: чесал затылок, раскладывал одежду на кровати и даже примерял, по несколько раз вставая напротив зеркала. И каждый раз мне казалось, что этого недостаточно. Меня настораживало то, что женская форма в этом плане была куда привлекательнее — короткие обтягивающие шорты, идеально описывающие подкаченные ягодицы, открытые маечки и компрессионные перчатки, удлиняющие их тонкие руки. Я с нашими девчонками вряд ли встану в один ряд, даже если выйду на площадку в одних трусах. И меня пугало то, что внимание Серёжи перепадёт не мне, а какой-нибудь длинноногой Диане, у которой задница была больше, чем моя голова.       Но проблема была не только в этом… Мои ноги… С густыми сине-фиолетовыми, с акварельными бледно-жёлтыми, с уходящими тусклыми, а в каких-то местах со свежими ярко-бордовыми пятнами. Именно сейчас, пока я в одних трусах стоял перед своим отражением в зеркале и разглядывал тело, они мне казались ещё более уродливыми, чем обычно. И в целом — ноги, как ноги, если бы не эти синяки, превращающие меня в жертву волейбольного насилия.       Я вздохнул, перевёл взгляд на полки шкафа, забитые одеждой, а потом снова с отчаянием взглянул на колени и бёдра, где от низа до верха хаотично расположились бледно-фиолетовые островки. Конечно я не хотел, чтобы Серёжа это видел. Я и сам, порой, не хотел это видеть, несмотря на то, что за длительный срок их нахождения на моих ногах уже должен был свыкнуться. И, раз уж мне самому всё это было отвратительно, значит, окружающим было ещё отвратительнее, чем мне — моё убеждение в этом было свято, и я ни за что не поверю, если скажут иное.       У меня было не так много шмотья и вариантов, и в конечном итоге из арсенала всех своих чёрных шорт я выбрал те, что подлиннее, а футболку заменил на облегающую майку, похожую на ту, что носит Диана и остальная женская часть нашей команды. Напихал по карманам сумки компрессионных штанов, которые скроют побои, и перчаток, которые визуально сделают руки длиннее. А в конце по привычке бросил сверху всей одежды полотенце и запасную чистую футболку вместе с кроссовками.       Конечно, все мои сборы выглядели жалко, а что самое главное — меня все эти длинные штаны, перчатки и наколенники ничуть не лечили. Одетый я, голый — я по-прежнему не переношу то, что вижу в зеркале. И хорошо другое — Серёжа не умеет читать мысли и видеть сквозь ткань.

***

      Утром Серёжа, оставив мне на кухне только завтрак, ушёл на работу раньше, чем я проснулся, поэтому попрощаться мы с ним не успели. Ещё в холодной утренней дымке я встретился на остановке с Марком, а когда мы оба оказались в школе, я снова мысленно погряз в томительном ожидании вечерней тренировки, потому что Серёжа волновал меня куда больше, чем население Индии, логарифмы и любой из химических элементов.       Марк иногда выдёргивал меня из этого круговорота мечтаний о нём, но большую часть времени настораживался от того, что я который раз прошу его повторить то, что в первый раз не услышал. Учителя тоже обращали внимание на моё витание в облаках, и сегодня я получил замечания от всех, от кого только мог их получить, что под конец дня насторожило и меня самого.       — Ты чё потерянный такой? — внимательно всматриваясь в мои глаза, спросил Марк, складывающий стопку учебников в свой красный рюкзак.       — Не знаю, — отмахнулся я и накинул лямку рюкзака на плечо. — Просто… Я Серёжу к нам на тренировку позвал, и теперь мозг не выключается.       — О-о, ясно, — с каким-то негодованием фыркнул Марк и зашагал к выходу из класса вслед за остальной галдящей толпой наших одноклассников. — Начинается.       Я, испугавшись такой странной реакции, поспешил его догнать и подстроился рядом.       — А что не так? — с паникой в глазах спросил я.       Марк на меня обернулся, и в его взгляде образовалось что-то вроде вопроса: «Неужели ты не понимаешь?».       — Да просто… — задумался он. — Методы у тебя интересные. Специфичные. Раз не выходками, так задницей, обтянутой шортами. Да? — Марк разоблачающе посмотрел мне в глаза и ждал подтверждения.       Я почувствовал, как мои щёки заливаются краской от стыда и делают догадку Марка правдивой.       Он слишком хорошо знал, на что я способен, если мне что-то нужно, и эта его уникальная способность всё понимать без слов меня весьма угнетала, ведь, если догадывается он, то не исключено, что Серёжа догадывается тоже.       Больше эту тему с тренировкой я не поднимал. Да и Марк больше не предпринимал попыток вмешаться в этот вопрос наших с Серёжей взаимоотношений, оставив все дальнейшие последствия под мою ответственность. Я знал, что, пока он молчит, мысленно он всё равно меня осуждает, но утешало то, что осуждение это происходит не вслух, и я от него изолирован. Ведь, по-правде говоря, мне хотелось, чтобы Серёжа вновь посмотрел на меня так, как четыре года назад: словно во мне есть что-то особенное, что делает меня выделяющимся среди всех остальных людей, которых он видел и знал. Пусть от других меня отличают шорты, форма, стиль игры, но если в его глазах появится признание, то мне всё равно, что это будет.

***

      К вечеру на меня очень некстати навалилась сонливость, и с каждым пролетающим часом она только крепчала. Я так много волновался и нервничал перед тренировкой, что весь этот стресс высосал из меня последние силы, а потому даже в автобусе, пока я ехал к нашей городской арене, я клевал носом и каждые две остановки терялся в коротком сне длиной в тридцать секунд.       Чуть-чуть взбодриться и придти в себя мне удалось только тогда, когда я вышел на остановке возле детской библиотеки, которая находилась на улице Юбилейной. В моё лицо подуло вечерней прохладой, а мозг начинал потихоньку прогружаться и выстраивать маршрут до арены. Небо окрасилось в по-осеннему холодный оранжевый цвет и постепенно угасало. Я шёл по малолюдному тротуару и вдыхал запах зацветающей зелени, смешавшийся с придорожной пылью. Встречал знакомых, которые пристраивались ко мне, и мы вместе с ними, обсуждая что-то недалёкое от волейбола, приближались к зданию, которое уже виднелось на горизонте и с каждым нашим шагом становилось всё выше и больше.       С Марком я встретился уже в раздевалке. Маленькое помещение с тусклыми и пыльными лампами на потолке забилось длинными полуголыми парнями, а все свободные места на скамейках устелились их спортивными сумками разных цветов. Они сбрасывали с себя верхнюю одежду, порой оставались стоять в одних трусах и без стеснения демонстрировали всем окружающим свои выступающие из-под кожи мышцы, на которые мы с Марком временами имели слабость засматриваться.       Спёртый воздух здесь пропитался потом, резким запахом чьего-то дезодоранта и влагой, которая не выветривалась из-за вечно открытой двери душевой и хреново работающей вытяжки. Стоял тихий шорох одежды, звуки застёгивающихся и расстёгивающихся молний на сумках, и редко звучали голоса игроков, обсуждающих что-то между собой. Дверь постоянно хлопала. Я слышал, как кто-то отклеивал липучки на наколенниках, комментировал последние городские соревнования по волейболу и просил у товарища разогревающую мазь, которую я сегодня, к слову, тоже оставил дома.       Когда я натянул на себя форму, Марк осмотрел всего меня с головы до ног, и что-то в его взгляде выдавало скепсис.       — Жаль, что без праздничного бантика. Тут не то что Серёжа, а даже Лёха вряд ли бы удержался, — игриво усмехнулся он, глядя на мою блестящую чёрную майку, сквозь которую виднелся контур плоской груди.       А Лёха, вообще-то, в нашей команде был самым отбитым гомофобом и меньшинство-ненавистником… Даже само по себе слово «меньшинство» вызывало на его лице видимый перекос и возмущённые брови.       — Бля, иди ты, — с обидой выругался я и обошёл его стороной, первым приближаясь к выходу из раздевалки.       Когда мы подходили к залу, откуда уже доносились стуки мячей и чьи-то возгласы, меня начало немного потряхивать. Я потянул дверь на себя, шагнул вперёд и сразу же побежал сканирующим беспокойным взглядом по полупустым трибунам, где среди всех сидящих там лиц не было никого мне знакомого: Серёжа ещё не пришёл.       Зал наш был просторный, светлый. С высокими потолками в серых пятнах, до которых все пытались добросить мячи, и с блестящим коричневым настилом, где то и дело оставались чёрные полосы от чьих-то кроссовок. С длинным рядом больших окон, с синими матами в углу и стеллажами, забитыми до верху мячами. Здесь пахло резиной. Не стене вдалеке висело погасшее табло, а по двум сторонам старели два ряда жёлтых потёртых трибун, куда редко приглашали каких-то гостей или родственников.       Кто-то, стоя под сеткой, уже разминался и перекидывал мяч, кто-то только заходил в зал, но в общем и целом обстановка царила уже рабочая, несмотря на то, что до начала тренировки ещё было время. Я обменялся сухими приветствиями и рукопожатиями с парой ребят, а потом на другом конце поля за натянутой белой сеткой заметил Диану. Она подбрасывала мяч вверх и мощным замахом руки вхолостую отбивала его о стену, сопровождая бросок громким хлопком, который с непривычки заставлял всех новеньких вздрагивать. Бам! Бам! Бам! Потом передышка и новый круг. Но моё внимание было привлечено не только звуком, что создавали её отточенные тренировками броски — Диана была в коротком зелёном топике, лямки которого скрещивались на её спине в родинках и опоясывали костлявые плечи. Не в майке, как у меня. Я смотрел на неё и смотрел дольше, чем было положено. Наблюдал за тем, как движется её стройное тело. Как она делает выпад, ловя мяч, как заправляет пальцами за ухо выбившуюся из тёмного хвоста прядь, и в этот момент я осознал: даже прийдя голым, я её бы не переплюнул.       Мой настрой, с которым я изначально сюда шёл, затаился. Мы разминались, прыгали, бегали, делали махи, но мой взгляд всё равно постоянно находил на поле Диану, чтобы в очередной раз сравнить её с собой.       Она в этом спорте была давно и точно дольше, чем я. Мячи и их подачи её очень любили. У неё на них была набита рука, а у меня не всегда получалось делать это так красиво и чисто, как у неё. Да и если говорить откровенно, то в нашей команде в принципе мало кто обладал таким непревзойдённым талантом.       На поле Диана часто появлялась с некоторым пафосом в лице, будто людей по другую сторону сетки и вовсе не считала достойными звания противника, что иногда мне, играющему против неё, казалось просто оскорбительным. Но, что самое обидное — у неё не было синяков, как у меня. Ни одного. Она вообще, сука, никогда не падала. Не потому, что хреново вкладывалась в игру, а потому, что в целом не допускала на своей стороне ситуаций, когда пришлось бы повалиться на пол.        Я не любил играть ни против неё, ни с ней, ведь, оказываясь на одной части поля, приходилось всю игру работать на одну Диану. Да, оно было выгодно, потому что мы забивали и, благодаря отработанной схеме, выигрывали, но мне не хватало места, не хватало внимания и воздуха, когда она была рядом.       В то время, как я гордился любой своей удачной подачей и был готов грызть за хороший пас, Диана к своим заслугам относилась достаточно легко, будто каждая её медаль, победа и эйс являлись чем-то совершенно обыкновенным и будничным.        Какой-то конкретной причины её не любить у меня не было. Мы могли болтать, могли вместе уходить из зала, она подшучивала надо мной, но назвать её другом я вряд ли бы смог. Она для меня просто товарищ по игре. Такой же, как и все остальные. Но именно сегодня я ощутил странное чувство, будто в данный конкретный час Диана начала мне нравиться меньше, чем нравилась обычно. Будто сейчас она стала от меня немного дальше, чем была всегда.       К моменту, когда мы закончили разминку и разбились на две группы, пускай мои мышцы приняли боевую готовность, в голове ничуть не прояснилось. Из-за неработающего табло я не знал, сколько времени прошло, но что-то мне подсказывало, что Серёжа сильно задерживается. Я снова и снова, как сумасшедший оборачивался на трибуны, потом ловил вопросительный кивок Марка, мол — «Ну чё?» и в ответ, поджимая губы, отрицательно мотал головой, как бы сообщая ему, что того, кого я жду, по-прежнему нет.        Игра стартовала, а я попал в противники Дианы, что, конечно, было лучше, чем если бы мы бились в одной команде. Но даже при таких обстоятельствах всё шло против меня. Во мне не горел тот огонёк азарта, с которым я обычно заявлялся на тренировки. Подачи были вялыми, косыми, и я неоднократное количество раз замечал разочарованные вздохи всех тех, с кем играл. Моя физическая оболочка присутствовала на поле, но сознание находилось где-то далеко отсюда, будто ни мяч, ни сама тренировка не имели для меня никакого значения. Марк в моменты моих передышек иногда подходил ко мне, сочувствующе хлопал по плечу и выражал какое-то понимание. Я ждал. Я ждал появления Серёжи, скучал и злился, что его всё ещё нет. Каждый мой бросок, замах и подача были просто моментом ожидания до его прихода. Я не играл в полную силу и чувствовал, что своей рассредоточенностью подвожу ребят, но даже при этом осознании у меня не получалось собрать себя в кучу, ведь, как только я пытался, мои мысли опять растекались, словно вода сквозь решето.       В зале раздавались то громкие вскрики тренера, то мат, то скрип кроссовок. Но моё сердце само по себе дёргалось всякий раз, когда я слышал, как хлопает дверь. Неважно, в игре я или нет — мой взгляд всё равно отрывался от мяча, и я инстинктивно оборачивался на вход, желая застать там Серёжу. Но каждый раз вместо него входил кто-то другой, заставляющий меня разочароваться и уже в бешенстве цыкнуть.       К середине нашей тренировки я перестал обращать внимание на хлопающую дверь. Не потому, что перестал ждать, а потому, что это был мой протест. Желание доказать, что, раз ему плевать, значит, мне будет тоже.       На какое-то время я по-настоящему забылся и втянулся в игру. Позиционный круг сменился, и я увидел на точке подачи Диану, которая звонко стучала мячом об пол. Я наблюдал за ней со своей принимающей зоны и мысленно подсчитывал отскоки, которые эхом разлетались по стенам зала, как каркающие вороны. Стало нервно. Никто никогда не рвался отбивать её подачи, потому что в них была не только внешняя красота полёта, но и сила, оставляющая на запястьях очередные синяки. Я ждал и считал, а потом ухватил взглядом, как она резко вдохнула полной грудью, и каждая мышца моего тела на рефлексе напряглась.       Дальше — бросок, замах и удар с громким хлопком. Выстрел. Я моментально собрался и сфокусировался на мяче, который уже пересекал белую потрёпанную сетку. Мои ноги сами по себе отступили на несколько шагов к задней линии, я собрал руки в «корзиночку» и готовился принять подачу. Мяч звонко шлёпнулся о мои запястья, оставляя за собой красноватый след жгучей боли, а потом унёсся вперёд — к чужой стороне.       Вслед за этим общий кратковременный выдох — напряжённый, сбитый и полный какого-то недолгого облегчения.       Кто-то вновь криками выпрашивал пас, и я подавал, мечтая уделать сегодня Диану. Мои движения и передачи не уступали её уровню, воздух постепенно становился горячее, а обычная товарищеская игра уже давно перетекла в формат настоящего поединка, имеющего мало общего с дружбой.        И вот — мяч, безжалостно выбрав меня в жертву, снова летит в мои руки. Низко и предательски косит в бок. Тренер на периферии замахал руками и закричал: «Кузнецов, соображай!». Я безо всяких раздумий бросился вперёд, как солдат на амбразуру. Отбил в нескольких сантиметрах от земли, но заплатил за спасение счёта падением, которое пришлось на бедро тупой болью. В груди и в месте удара начало жечь. Эта боль растекалась горячим пятном по коже, словно краска по ткани, и я знал, что это гарантированный новый синяк… Очередная уродливая метка… Тело как-то нашло в себе силы подняться и, с трудом и стоном оторвавшись от пола, я понял, что моя жертва помогла нам сравнять счёт со стороной противника.       Я, пускай устало, но всё же ликующе улыбаюсь, со звонким шлепком схожусь в рукопожатии с Марком, и мы снова готовы продолжать битву, пока я мельком не замечаю на жёлтых трибунах Серёжу в тёмно-синей ветровке с какой-то белой эмблемой на груди.       На секунду я забываю, как дышать. В мыслях происходит короткое замыкание, и я вижу, что его голубые глаза из всех людей на поле жгут одного меня. Вся окружающая обстановка в считанные мгновения меркнет, посторонние голоса теряются, а софийт моего внимания перенаправляется на этого одинокого зрителя. Он сидит напряжённо. Локти на коленях, ноги расставлены, и когда мы пересекаемся взглядами, Серёжа тут же разрывает наш зрительный контакт. Как я когда-то на дне рождении у мамы.       Я в ступоре обернулся на Марка, и мы, понимая друг друга без слов, обменялись многозначительными взглядами. В моей голове пронёсся один единственный вопрос — с какого момента Серёжа здесь находится? И, отвечая на него, я надеялся, что с той самой минуты, когда я перестал думать о нём и начал о волейболе.       Дальше я не играл, дальше я доказывал, что я на поле лучший. Если бы Серёжа видел мою игру до его появления и после, то он бы ни за что не сказал, что это один и тот же человек. Я, уже забивая на боль в бедре и запястьях, брал на себя большинство подач. Падал, уставал и весь вымок до нитки, но был готов отдать последнее, чтобы меня заметили. Мне было приятно, что Серёжа пришёл посмотреть не просто на игру, а именно на меня. Его внимание мне льстило, и я был готов стараться изо всех сил, чтобы его удержать.       Диану я всё-таки обыграл. Пускай не во внешнем виде, но в этом дружеском матче точно. К концу тренировки во мне не осталось ничего, кроме усталости и невероятной сухости во рту. Уже онемевшие запястья покраснели, а кожу вокруг жгло, словно я с руками залез в целый куст крапивы. Тело резко потяжелело, а ноги гудели при каждом шаге, который сейчас казался пыткой. Я не знал, как сейчас выглядел, но догадывался, что пока моё лицо красное и мокрое, то вряд ли очень привлекательно. Волосы наверняка напоминали гнездо и легли, как захотели, а компрессионное бельё на коленках покрылось пылью и её серыми, отнюдь не возбуждающими пятнами. Я был потный, мокрый и грязный. Но я был настолько опустошён и бессилен, что внешний вид переставал меня волновать — пусть Серёжа видит меня таким, ведь это всяко лучше, чем с сигаретой.       Мы с Марком ленивыми шагами подходили к двери, и он без моих пояснений нырнул в коридор, а я продолжил идти на Серёжу, который поджидал меня у ряда трибун.       — Надо будет всё сразу в стирку бросить, — первым заговорил он и обвёл меня цепко-безразличным взглядом.       Короткий миг моего триумфа и похвалы был чудовищно раздавлен. Как таракан тапком — без мыслей о том, что под раковиной его ждут семья и детки.       — Ага, — хмуро отрезал я и направился к выходу, а Серёжа, чуть держа дистанцию, медленно зашагал за мной следом.       Было до жути неуютно, и я чувствовал его взгляд у себя на затылке. Мне казалось, что мы оба хотели что-то друг другу сказать, но просто упорно молчали: я — из обиды, Серёжа — из-за осознания, что каждое его мягкое слово в мой адрес может быть расценено, как что-то большее. И он, очевидно, не хотел давать мне этой надежды.       Я распахнул дверь уже полупустой раздевалки. Влетел в неё и быстрыми шагами обогнул всех присутствующих, приближаясь к своему углу, где Марк уже заталкивал в спортивную сумку последние оставшиеся на скамейке вещи.       На какие-либо вопросы я отмахнулся формальной фразой о том, что ничего не случилось. Марк, конечно, не слепой, и всё видел по моему кислому выражению лица, но доставать не стал, за что я остался ему немо благодарен. Тут и без объяснений было понятно, что всё плохо…       Народ из раздевалки постепенно расходился. Журчание воды в душевых затихало, а голоса звучали всё реже, пока в помещении я не остался совсем один. Я сидел на холодной скамейке, тёр лицо руками и без особого энтузиазма снимал с ног кроссовки. Стягивал носки, вылезал из тугой майки и все вещи бросал поверх сумки. Потом с её дна я выхватил полотенце и зашёл в душевую, где влажная духота дотронулась до моей кожи, подобно облаку.       Я включил горячую воду, и всё вокруг зашумело. Струи, бьющие из лейки над головой, брызгали по моему лицу, мочили волосы и попадали на стенки тесной кабины. Я глубоко вдохнул и закрыл глаза, позволяя каплям стекать по ресницам. Монотонный шум вытеснял из головы гул однообразных мыслей, а горячая вода приятно расслабляла икры, которые я сейчас едва мог чувствовать.       Мне бы хотелось оставаться здесь дольше, чем я мог бы себе позволить — стоять, запрокинув голову к слабому тёплому напору, наслаждаться тишиной в мыслях и не придавать значения тому, что где-то там за дверью меня ждёт Серёжа. Дышать, не чувствовать и просто стоять — в темноте и пустоте.       — Денис, — едва разборчиво окликнули меня за стеной.       Я резко распахнул глаза, и каждый нерв в моём теле стал твёрже, потому что голос был донельзя узнаваемым. Это не неожиданно вернувшийся Марк…       — А?… — выкрикнул я и обернулся на открытую дверь, вид которой сейчас вызывал во мне какую-то панику.       — Скоро? — спросил Серёжа и по тихому звуку качнувшейся скамейки я понял, что он сел на одну из каких-то, стоящих в раздевалке.       — Да, я… Сейчас выйду, — с трудом нашёлся я и запаниковал.       Выходить у меня не было никакого желания, и горячая вода больше не расслабляла, а обжигала кожу до красноты.       Я в ускоренном темпе прошёлся гелем для душа по телу, впрыгнул в трусы и туго затянул полотенце на бёдрах.       К Серёже я выходил с фальшивой уверенностью в движениях — с расправленными плечами, с ровной спиной и беззаботным выражением на лице. Я мельком посмотрел на него и сразу отвернулся к вещам.       — Долго, — бросил Серёжа, даже на секунду не отвлёкшись от телефона.       У меня в груди всё съёжилось. Я хотел что-то ответить, но обидно было настолько, что слов не нашлось. Я начал перебирать вещи и бессмысленно гонял их по сумке. А всё потому, что не мог скинуть с себя полотенце.       — Что с той девочкой не поделили? — Серёжа затронул ненавистную мне тему, чем выбил из колеи. — Наверняка вы бы убили друг друга. Ну, если бы не присутствие тренера, конечно…       «Тебя» — тут же пронеслось в моей голове, но этому ответу я свободы не дал.       — Ничего, — замялся я, сел в трусах на скамью и начал натягивать носки, по-прежнему прикрываясь полотенцем. — Что, приревновал? — сдавленно усмехнулся я, не поднимая взгляда.       Серёжа притих, и это молчание было очень красноречивым. Я украдкой взглянул на него: по его пронзительному взгляду сразу стало понятно, что шутка не была им оценена по достоинству. Он смотрел на меня так, будто вот-вот назовёт идиотом.       — Не та прерогатива, — сухо добавил Серёжа и вновь уткнулся в телефон.       Блять… Как ножом по сердцу.       Я тут же опустил взгляд. Раскутался из полотенца и начал быстро засовывать ноги в штаны. Гораздо быстрее, чем надевал носки…       — Что с ногами? — обратил внимание Серёжа на мои перебитые колени и немного свёл брови.       — Синяки, — констатировал я, от паники запутался в штанинах и понял, что надеваю их задом наперёд.       — Помазать, наверное, надо… — как-то вопросительно отозвался он, и его тон смягчился.       — Бестолку. Они не проходят, — я встал со скамьи и повернулся к Серёже спиной, влезая ногой в правую штанину. — И кто этим займётся?… Ты что ли? — с усмешкой добавил я.       В нашем перебрасывании фраз друг другу возникло напряжённое молчание. Уже обычное для всех наших разговоров… Потом Серёжа слышно поднялся со скамьи и в несколько шагов одолел расстояние до меня. Я не успел среагировать, как он уже одним лишь пальцем дотронулся до моего плеча, развернул к себе лицом и с грубой силой толкнул на скамью. Я, растерявшись, по инерции сел. Плюхнулся. Поднял на него голову и испугался. Неужели ударит?…       — Если будет надо, то да, я, — угрожающе возмутился Серёжа, глядя на меня сверху.       И хотя я продолжал отбрыкиваться, сил у меня больше не осталось. Серёжа даже не догадывался о том, насколько я уязвим сейчас перед ним — что он может сломать меня лишь одним своим признанием в том, что все мои чувства для него омерзительны.       — Ты толкнул, только чтобы это сказать? — мой голос стал тише. — Или что, сам не знаешь, чего добиваешься? «Капризничаешь, но не понимаешь, зачем»? — передразнил я, не меняясь в лице.       Но Серёжа оставался непоколебим. Он даже будто смотрел на меня не со злостью, а с сожалением. С жалостью. Как на недобитого зверька, которому будет достаточно одного удара, чтобы его сердце остановилось.       — Хватит, не поясничай. Я не буду обсуждать это в таком тоне.       Мои губы растянулись в истеричной ухмылке, в которой было больше боли, чем искренней радости. А затем я резко выронил:       — Тогда отойди и дай мне одеться. Или сам догадаешься, как всё это выглядит? — я исподлобья взглянул на него и показательно развёл колени чуть шире, чтобы указать на то, что я сижу в одних трусах, а он стоит слишком близко.              Но Серёжа не смутился. Он на секунду метнул взгляд вниз в область моего паха, а потом снова посмотрел мне в глаза. И страсти там не было. Была тяжесть. Я ждал, что он что-нибудь скажет или сделает, но спустя несколько секунд Серёжа фыркнул, отошёл от меня и двинулся к двери.       — Спускайся, я внизу тебя жду, — бросил он на пороге и вышел из раздевалки.       Домой мы ехали в напряжённой тишине. Я скрёб ногтем по двери его вишневого Ниссана, доставшегося от отца, а Серёжа, не взглянув на меня за всю поездку ни разу, хватался руками за руль.       Мимо меня за окном проносились тёмные пейзажи с горящими вдалеке белыми огнями, мелькали яркие ночные вывески, и свежий уличный воздух, влетающий в створку приоткрытого окна, колыхал в разные стороны волосы, приятно задувая в лицо. Я украдкой поглядывал на Серёжу, и хотя меня рвало на части от этого молчания, беспокоить его или поднимать недавнюю тему я никак не решался. Мне хотелось выть от этой тишины, пустоты и беззвучия, ведь даже возле Серёжи я чувствовал себя по-прежнему одиноким и брошенным — один на один со своими тяжёлыми мыслями, будто физически сократившееся расстояние между нами не решило проблемы.