Истлевшее

***

Несколько лет назад. Или минут. Разницы нет. Когда ты тонешь — время становится водой. Наруто чувствует, как мокрые волосы щекочут ему шею. Тонкие, как жилки. Они цепляются за кожу, будто хотят врасти. Это не очищение. Не облегчение. Это — сдирание. Старое «я» слазит кусками, как после ожога. И под ним — не кожа. Под ним — нечто неприемлемо уязвимое. Дышать... Это не про воздух. Это как вгрызаться горлом в осколок: остро, но нужно. Каждый вдох — будто тебя проталкивают обратно в тело. Но глубже — под грудиной, где пульсует, как неразорвавшаяся граната, живёт слово: ещё. Ещё чуть-чуть. Ещё раз. Ещё один. Не ради смысла. Ради глупой инерции существования. Волосы на нём — не просто мокрые. Они как верёвки, сплетённые из дождя и памяти, тянут вниз: в эту кровать, в это сейчас, в этого человека. Наруто открывает глаза. Вот оно. Его личное солнечное наваждение. Гаара. Не огонь. Тепло. Не яркость, а постоянство, лампа, которую не замечаешь, пока не наступает ночь. Его глаза — бирюзовые осколки, будто выловленные из глубин океана, в котором Наруто никогда не плавал. Грязная морская гладь, в которой утонуло всё, что Наруто когда-то хотел забыть. Глаза, которые смотрят на тебя так, будто знают, кого ты убил. И всё равно остаются. Гаара — давит. В прямом смысле. Всей своей тяжестью, всей своей тихой, невысказанной настойчивостью. Его руки — тёплые гири, пригвождающие Наруто к постели, но не как пленника, а как сообщника. И этот взгляд. Полуулыбка. Знающая. Будто Гаара видит сквозь — все трещины, все потаённые страхи, все те места, куда Наруто даже самому страшно заглянуть. Наруто лениво проводит рукой по его спине, пальцы скользят по горячей коже, ощущая под собой лёгкий изгиб позвоночника, едва заметное напряжение мышц, когда Гаара чуть выгибается в ответ. Под пальцами пульсирует жизнь — тёплая, реальная, неразбавленная. И Наруто её хочет. Даже если всё остальное — мрак. — Гаара, ты мокрый, — хрипит Наруто. — Знаю. — Слезь с меня. — Не хочу. — Нам надо... — Не надо. Наруто ухмыляется — криво, нерешительно, будто даже улыбка не уверена, имеет ли она право здесь быть. Гаара касается его щеки — медленно, боится — не причинить боль, а расплескать. Разлить. Рассыпать. И Наруто… замирает. А потом — прижимается. Потому что иногда единственное, что не даёт тебе развалиться, — это чья-то ладонь на щеке. Пусть и мокрая. Пусть и тяжёлая. Но чья-то. Ладонь Гаары горячая. Не просто тёплая — живая, как будто в каждом касании спрятана правда: тело помнит, что такое безопасность, даже если сознание давно разучилось верить в неё. Гаара целует его в щёку. Нежно. Так, что губы едва касаются кожи — мимолётное прикосновение. Как шёпот, унесённый ветром. Как клятва, которую нельзя произнести вслух, потому что слова — ненадёжны. Наруто делает глубокий вдох. Запах дождя. Запах Гаары — пряный, с горьковатой нотой, как полынь, как морская соль на потрескавшихся губах. Что-то грубое и нежное одновременно, что-то, от чего сводит живот, а в груди теплеет. Запах дома, которого никогда не было, но который ты всё равно узнаешь. Наруто мягко скидывает Гаару с себя — не отталкивает, не убегает, а осторожно освобождается. Пространство между ними теперь пахнет хрупкостью. Или надеждой. Или тем, что скоро треснет. Тишина, что остаётся за ним — напоминание, что всё ещё можно разрушить. Или сохранить. Стеклянная дверь открывается с привычным щелчком. Как хруст позвонка, когда слишком резко поворачиваешься назад. Вечерний воздух влажный, тяжёлый, будто пропитан всеми несказанными словами, что повисли между ними. Он вливается в лёгкие, обволакивает, оставляет на коже мурашки, которые тут же растворяются в тепле тела. Наруто зажимает сигарету между губ, чиркает зажигалкой, прикрывая пламя ладонью — бережёт этот крошечный огонёк. Глубокая затяжка. Горечь табака. Лёгкое жжение в горле, знакомое. У сигарет есть одно неоспоримое преимущество — они дают возможность замедлить время. Сделать затяжку. Подержать её внутри, пока лёгкие не начнут гореть. Выдохнуть. Снова вдохнуть. За окном жизнь продолжается. Машины рассекают лужи, оставляя за собой вспоротые отражения фонарей. Силуэты людей растворяются в темноте. Смех. Голоса. Силуэты. Люди. Они идут. Спорят. Живут. Никого не ебёт. Гаара выходит следом. Просто становится рядом, плечом к плечу. Наруто выпускает дым в небо — кольца, которые тут же разваливаются, как всё, что он пытался держать руками: любовь, дружбу, себя. Сейчас — спокойно. Тепло. Почти хорошо. Но под рёбрами — начинает жужжать: А был ли когда-нибудь в этом смысл? — Идём завтра на каток? Голос звучит лениво, но руки, обвившие его талию, держат крепко. Наруто чуть вздрагивает от тепла чужого тела, когда спиной прижимается к родной груди. Его всегда подкашивает от доброты, как от удара под дых. Гаара умеет — утихомиривать шум в голове. Не навсегда. Но… на выдох. — Возможно, — пожимает плечами Наруто. — Помнишь, там было наше первое свидание? — Ты так грациозно падал, что забыть такое просто нереально. Гаара фыркает, но не возражает. Забыть и правда сложно. Их отношения начались быстро. Внезапно. Будто кто-то просто взял и переписал его жизнь. Наруто было тяжело в начале. Гаара — парень. Он — тоже. В каком бы веке они ни жили, в какой бы стране ни родились — это всегда было чем-то неправильным. Запретным. Осуждаемым. Но тогда были мандаринки. Лёгкий смех Гаары. Тот редкий, почти невесомый, что-то больше похожий на дыхание, чем на звук. Он покорил. Гаара плотно засел в его сердце, поселился там. Обогрел. Принял. И именно это пугало больше всего. — Брось, Наруто, ты что, будешь припоминать мне это вечность? — Если мы будем вместе. Вечность. — Меня такое устраивает. Наруто напрягается. Слишком сильные слова. Какие-то сказочные. А он в сказки не верит. Никогда не верил. От этого внутри всё сжимается. Становится не по себе. Раздражает его уверенность, его убеждённость в том, что что-то может длиться вечно. Хочется сказать что-то едкое, что-то, что ранит. Что-то, что оставит рубец. Нет ничего вечного. Но вместо этого: — Что ж, меня тоже, — спокойно отвечает Наруто. — Кстати, ты обещал бросить. Наруто криво ухмыляется, прищуриваясь на тлеющий окурок. — Грош цена моим словам, получается. «Тебя ебать это не должно» — почти слетает с губ. Он ловит себя на этой мысли, но даже не пытается убрать её. Проблема не в сигаретах. Проблема в том, что Гаара любит не его. Гаара любит образ. Картину, которую Наруто выдавливает из себя каждый день. Рисует себя другим, лишь бы Гаара не узнал, насколько он тёмный. Насколько внутри холодно. Насколько там пусто. Люди любят хороших. Светлых. Добрых. Не таких, как Наруто. — Пойдём прямо сейчас? — спрашивает Наруто, поворачиваясь к нему. Гаара на секунду задерживает взгляд, будто ждёт чего-то. Слова? Признания? Потом кивает. — Одевайся. Ещё один поцелуй. Нежный. Приятный. Тёплый. Аж бесит. Потому что он не заслуживает этого. Потому что рано или поздно Гаара поймёт. Потому что всё это — ложь. Но он цепляется за этот поцелуй, как утопающий за соломинку. Не за Гаару. За идею, что он тоже может быть любим. Зная, что она всё равно сломается.

***

Слишком много людей. Слишком много лиц, мимолётных, рвущихся на пикселях, как помехи в старом телевизоре, где всё выкручено на максимум, но ты всё равно ничего не видишь. Прожекторы выжигают лицо. Не остаётся ни одного угла, чтобы спрятать себя. Слишком много чужого счастья — визгливого, липкого, вонючего. Как будто весь этот город встал на цыпочки, чтобы дотянуться до эйфории, а он — в грязной обуви, на границе праздника, с карманами, набитыми камнями и не может войти. Наруто стоит на краю катка. Закуривает, вдыхает с жадностью, потому что дым — это единственное, что ещё можно впустить в себя без отвращения. Пальцы дрожат. Не от холода. От переизбытка ощущения, от желания стереть себя табачным дымом, разложить на молекулы и испариться через лёгкие. Он смотрит на Гаару. Тот застёгивает коньки, не спеша, спокойно, всё в этом мире ему понятно. Из всех его движений невозможно понять, что он вообще чувствует. Он всегда такой спокойный, всегда такой уверенный. Каждый его шаг — будто он родился с этим ощущением баланса, с этим знанием, как падать и как подниматься. А вот Наруто — нет. Гаара стягивает ремни и выезжает на лёд. Так легко. Как будто его родили, чтобы быть тем, кто не касается грязи. Наруто щурится, дым попадает в глаза. Его тошнит от этой лёгкости. От этой недосягаемой грации. От того, что у Гаары, чёрт возьми, всё получается. — Ну что, готов кататься? — насмешка, вызов, ласка. — Наверное, — выдыхает Наруто. Каждый его шаг по льду — как шаг в пекло. Ноги не слушаются, тело будто держат за плечи тысячи рук и каждая из них — это страх. Гаара скользит мимо — и вдруг падает. Просто — хлоп — и нет. На спину. С глухим звуком — такой, что можно было бы подумать, что лёд треснул. Наруто стоит. Стоит и жжёт сигарету, глядя, как Гаара встаёт, будто его вообще ничего не беспокоит. Как будто так и должно быть. — Ты что, блять, проверяешь лёд на прочность? — не может не спросить Наруто, глядя на то, как тот самозабвенно встаёт. — Не переживай, я жив. — Гаара отвечает с таким спокойствием, что это заставляет Наруто ещё больше кипеть изнутри. Он не может так. Не может жить, не чувствуя боли. Его нутро — мясорубка, перемалывающая всё тёплое, всё настоящее. Он всегда чувствовал слишком много. И теперь — ничего, кроме холода. Замороженные нервы. Замороженная вера. А Гаара… Он будто из другого мира. Гаара не боится. Не ломается. Он — не из этих. И это бесит. И возбуждает. Наруто тянется. К нему. К силе, которую хочет порвать. Он делает шаг — скользит. Почти падает. Хватает Гаару за рукав. — Ты меня уронишь, — говорит Гаара. И они вместе падают на лёд, теперь их тела прижаты, одежда впитывает друг друга. Их руки переплетаются, как случайно сброшенные нитки, запутанные, но связанные. Гаара не должен был упасть. Он не из тех, кто падает. Он — тот, кто поднимает. Но сейчас он — на льду. Рядом. Ниже. Уязвимый. И это… это то, что доводит Наруто до бешенства. Он смотрит на Гаару и ненавидит его за лёгкость. За силу. За непобедимость. И в то же время он хочет быть таким. Хочет чувствовать, что может быть таким, как Гаара. Но он не может. Не может быть светлым. Не может быть хорошим. Потому что он... Он — это. И Гаара никогда не узнает, что скрывается за этим фальшивым светом, этим идеальным образом, который Наруто так усердно поддерживает. Наруто хочет сказать что-то резкое. Хоть что-то. Но слова застревают в горле, которые он не может выплюнуть. Вместо этого он тихо ухмыляется — криво, неискренне — и возвращается к Гааре, помогая ему снова встать. Не спрашивает. Не просит. Просто делает. Потому что так нужно. Потому что так будет проще. А потом они снова катятся по льду. Вроде бы нормально. Снова. И снова. И снова. Но внутри — в груди — что-то медленно тащит вниз. Глубоко. К болоту, которое не заполняется даже чужими руками. Даже любовью. И он ненавидит себя. За то, что не может быть другим. За то, что даже сейчас, когда они рядом, когда пальцы в пальцах, когда лёд трещит под ними… …он всё равно чувствует себя одиноко.

***

— Идём выпьем кофе? Гаара смотрит на него так, будто это не просто вопрос. Это — тест на человечность. Как ещё один кусок реальности, который Наруто должен прожевать и проглотить, чтобы остаться «в порядке». Чтобы не соскочить с рельс. — Конечно, — улыбается он. Настолько привычно, что уже не чувствует, когда это фальшь, а когда — рефлекс. Кофейня — это место, где всё пахнет притворством. Тепло, будто кто-то дышит тебе прямо в лицо сахаром. Воздух вязкий сироп, которым кого-то облили и оставили так — сохнуть, вонять, стыдиться. Искусственные улыбки людей, которые яростно делают вид, что этот серый, выцветший мир ещё имеет хоть какой-то вкус. Гаара берёт что-то шоколадное — тёмное, глянцевое, слишком идеальное. Для Наруто — латте и пирожное, от которого его уже заранее тошнит. Они садятся. Когда официант ставит заказ перед ним, он смотрит на эту кулинарную мерзость, словно на нечто чуждое, инородное. Крем — гладкий, как надгробная плита. Кофе — обжигающий, но внутри от него только сильнее мёрзнешь. Гаара говорит. О катке. О том, как здорово было просто… быть. Он улыбается — спокойно, искренне, как будто этот день действительно что-то значит. Как будто он действительно видит в этом смысл. А Наруто смотрит на него, на свой кофе, на это пирожное, на всю эту сладость вокруг и понимает, что единственное, что здесь настоящее — Это отсутствие существования. Которое не проходит. Даже когда Гаара рядом. Наруто кивает, делая вид, что слушает, что разделяет эту простую, дурацкую радость. В реальности же он ощущает, как слова Гаары отдаются глухим эхом где-то в пустоте его грудной клетки. Он пьёт этот чёртов латте — медленно, размазывая приторную смесь молока и кофе по языку, будто пытаясь нащупать хоть какой-то вкус в этом всём. Жуёт пирожное, которое липнет к нёбу и думает: Почему всё в этом мире кажется таким незначительным? Как будто Гаара — это луч солнца, пробивающийся в трещину его личной пустоты, но этот свет не согревает. Только слепит. Только обжигает.

***

Когда они выходят, улица встречает их правильным холодом. Наруто глубоко вдыхает, пытаясь вытолкнуть из лёгких этот душный, притворный аромат. Толпа живёт своей жизнью — бежит, сталкивается, теряется в потоке. Кто-то случайно задевает Гаару, тот слегка отшатывается. — Извините, — говорит он тихо, словно это он виноват. Наруто не отвечает. Он стоит, ощущая, как внутри всё сжимается, скручивается в клубок из колючей проволоки. Комок туго скрученный из обид, бессилия и рвущегося крика. Он должен был что-то сказать. Что-то бросить в лицо этому прохожему, чтобы поцарапать, чтобы показать — я есть. Я не пустой. Но он снова молчит. Снова глотает. Снова терпит. Вместо этого, он просто смотрит, как Гаара уводит его дальше, растворяя неприятный момент в толпе, не позволяя ему зацепиться и остаться. Наруто в очередной раз глотает всё это дерьмо, как крем с несвежего пирожного. Липкое. Приторное. Отвратительное. Он улыбается. Опять.

***

Холодная вода — как всегда. Ледяная, резкая. Как его душа. Странное, почти мазохистское чувство, когда ты встаёшь под струи и они не просто промокают тебя, а будто вымывают изнутри все остатки эмоций, заставляя их проявиться вопреки твоей воле. Или наоборот — закупоривают. До тех пор, пока ты не перестаёшь быть телом, а становишься температурой, субстанцией. Пока не превратишься в часть воды. Холод скользит по его коже, Наруто вздрагивает, будто это прикосновение кого-то знакомого. Почти интимное. Боль, которую он встречает с облегчением. Потому что эта боль — знакомая. Вода как лёд. Сурово. Мучительно. Но… приятно. Боль становится другом, потому что ты привыкаешь к ней. Ты начинаешь доверять ей. Она правда не ждёт ничего взамен. Она просто существует. Наруто сидит в ванне, вжав пальцы в мокрые волосы, будто хочет выкорчевать не корни, а саму мысль. Выдрать с мясом то, что не даёт спать. Но получается плохо. Эта маска — его последняя крепость. Она не просто скрывает, она выжимает из него всё, как пресс выжимает сок из фрукта, оставляя только сухую кожуру. Он затягивает её потуже, пока не перестаёт чувствовать, как она врезается в лицо, пока не забывает, что под ней вообще что-то есть. Все обломки внутри — он подбирает, прячет, складирует, чтобы никто не поранился. Особенно Гаара. Гаара, который протянул руку сквозь все эти слои лжи. Гаара, который прошёл сквозь всё, дотронулся до самого уязвимого. Который, по какой-то ошибке, продолжал видеть в нём что-то живое. Вот что страшнее всего: знать, что тебя могли бы любить — по-настоящему — и не иметь на это права. Наруто вспоминает, как смеётся над какой-то дурацкой фразой, смех звонкий, убедительный — почти красивый. Даже он сам верит на секунду. Но потом ловит себя на том, что не помнит, как звучал его настоящий смех. И был ли он вообще. Может, никогда не был. Он поднимает голову и впивается взглядом в стены — эти грязные, побеленные, с облупившейся краской стены, которые видели его в самых разных состояниях. Они молчаливые свидетели его ночных кошмаров, его срывов, тех редких моментов, когда он позволял себе плакать. В этом умирающем пространстве, среди этих стен, которые давно перестали быть просто стенами, а стали частью его личного ада, он вдруг ощущает что-то похожее на покой. Здесь, в этом клочке вселенной, который пахнет плесенью и старыми книгами, он существует. По-настоящему. Не тот Наруто, которого все знают, а тот, кто прячется в тени, кто боится собственного отражения. И самое страшное — он знает, что Гаара понял бы. Не просто понял бы — принял. Со всеми этими осколками, со всей этой грязью, что копилась годами. Но как снять маску, если ты забыл, как выглядит твоё настоящее лицо? Как позволить кому-то прикоснуться к тебе, если ты сам боишься узнать, что скрывается под кожей? Поэтому он просто улыбается. Снова. И маска становится чуть тяжелее. «Ты не можешь быть тем, кем не являешься», — шепчет внутренний голос. Он не может ответить. Потому что правда страшнее — Наруто не просто не знает, кто он, он боится узнать. Тот, кто улыбается, пьёт кофе, машет соседям — просто тень. Манекен в его коже. Репетиция нормальности. Временная иллюзия, да, но какая сладкая. Какая удобная. Холодный кафель под босыми ногами. Голова в руках, пальцы впиваются в волосы так сильно, что кажется, вот-вот вырвут клоки вместе с кожей. Он пытается сжать череп, раздавить эти мысли, но они лишь глубже впиваются в мозг, как занозы. Слёзы? Нет, их не будет. Он давно забыл, как плакать. В этом ледяном, беззвучном коконе он вдруг осознаёт ужасную вещь: он всё равно будет продолжать. Потому что даже в этом — в тоске, в невыносимом ничто — всё ещё живёт крохотная, глупая искра. Надежда. Что однажды он проснётся — и станет кем-то, кого не нужно прятать. Укутанный в полотенце, с озябшими пальцами, Наруто вышел из ванной. Комната не наполнялась паром, как это бывает в нормальных квартирах. Нет, тут не было ничего живого. Студия, в которой он жил, словно обитала на другом конце мира. Малометражная, почти пустая, эта квартира напоминала черную дыру. Она поглощала всё и ничего не возвращала. Гаара говорил, что нужно добавить уюта, поставить яркие безделушки — что-то, что хоть как-то может изменить пространство. Наруто и есть та самая безделушка — яркая снаружи, пустая внутри, вещь, которую можно поставить на полку для красоты, а когда надоест — выбросить, не заметив потери. Квартира была ледяной. Такой холодной, что казалось — его мысли вот-вот покроются инеем, застынут в воздухе, как не выдохнутый пар. Наруто часто болел, но окна оставались распахнуты — он жаждал этой пронизывающей свежести, этого ощущения, будто что-то все еще может проникать в него, даже если это просто холод. Может быть, это была последняя вещь, которую у него не отняли. Иногда ему казалось, что если бы здесь стало тепло, если бы появился уют, это значило бы, что он окончательно сдался. Предал себя. Его постель — матрас на полу, жёсткий, как правда, на которой он спал, не позволяя себе забыться. Подушка была жутко неудобной — Наруто не использовал её. Она была слишком твёрдой, как и всё, что оставалось в его жизни. А вот это пуховое одеяло… оно никуда не вписывалось. Оно было мягким и тёплым, как нежность, которая не должна существовать. Но он не мог его выбросить. Это был подарок Гаары. Подарок, который, может быть, согревал его в те моменты, когда тепло было не в теле, а в душе. Слегка задыхаясь, Наруто притянул сигарету, прикоснувшись губами к фильтру и сделав спасительную затяжку. Ядовитый дым немного очищал его голову от мыслей, которые снова начали жужжать, как слепая муха, не зная выхода. Дым стягивался в лёгких и не давал дышать, но в этом было что-то знакомое, успокаивающее. Горечь в лёгких — привычный антисептик от внутренней гнили. В комнате было темно и Наруто не пытался включить свет. Не хотел. Тьма — естественна. Свет заставил бы заметить, как пусто стало внутри. Зачем было что-то наполнять, если всё так же не имеет значения? Телефон завибрировал. Его кожа пошла пупырышками — не от волнения, а от панического узора страха. Взгляд — вниз. Экран. Он знал этот номер. Наизусть, даже когда стирал снова и снова, будто пытаясь стереть саму память. Мама. Губы Наруто непроизвольно скривились в гримасе, когда он представил её голос — этот дрожащий, полный надежды тембр, который всегда звучал так, будто она вот-вот заплачет. Он ненавидел эти звонки. Ненавидел, как она произносила его имя. Он не хотел слышать её сожаления. Эти бесконечные «как ты?», «ты поел?», «ты хорошо спишь?», за которыми всегда следовало невысказанное «прости меня». Наруто швырнул телефон на кухонный стол, где тот подпрыгнул и замер, будто тоже испугался собственной наглости. Пусть молчит. Пусть лает в пустоту. Он стоял, глядя на замолкший экран, в груди разливалось знакомое чувство — смесь вины, злости и чего-то ещё, чего он не мог назвать. В глазах всё так же было пусто, как и в холодильнике.