Истлевшее

Секс с Гаарой — нечто единственное неидеальное, что выбивается из стерильного порядка его квартиры. Здесь всё как надо: книжные полки, выстроенные по цвету, одежда, сложенная под линейку, ни единой пылинки на гладких поверхностях. И куда же без уютных, режущих глаза безделушек? Даже воздух пахнет чем-то выверенно чистым — слабым оттенком цитрусов и свежевымытых полов. Всё здесь подчинено четкому ритму, педантичному порядку, в котором нет места хаосу. Но сейчас — есть. Наруто чувствует, как его вдавливают в безупречно застеленное постельное белье, как сильные руки Гаары удерживают его так, что не остаётся ни пространства, ни воздуха, только жар, только этот безжалостный ритм. Гаара всегда так — он уверен в каждом своём движении, он ведёт. Никаких лишних эмоций на лице, только сосредоточенность, только холодная решимость взять своё. И Наруто всегда подыгрывает. Всегда делает так, чтобы казалось — ему нравится. Но иногда, на несколько мгновений, Наруто чувствует это по-настоящему. Тепло, возбуждение, искру, вспышку, словно пробивающийся через лёд огонь. Это похоже на резкий вдох после долгого задерживания дыхания — пронзительно, хищно, мучительно приятно. Но он не контролирует этот процесс, не владеет им. Потому что Гаара в этот момент думает только о себе. — Чего ты улыбаешься? — Гаара даже не спрашивает, он утверждает, он знает, что Наруто снова что-то выдумывает в своей голове. — Просто хорошо, — выдыхает Наруто, скользя ладонями по его спине, как будто это не Гаара сейчас диктует правила, как будто это он сам решил отдаться так, без остатка. Белые простыни сбиты, словно пена на гребне волн. В воздухе больше не только свежесть, но и запахи кожи, тяжёлого дыхания, чего-то более живого, тёплого. Но Гаара, кажется, этого не замечает. Или делает вид, что не замечает. Каждый его поцелуй — это не ласка, это притяжение, это заявка на обладание. И Наруто отвечает так, как от него ждут. Он стонет, когда нужно, выгибается, как нравится Гааре. Он сжимает в пальцах белоснежные простыни, оставляя на них следы, которые Гаара потом сотрёт, как стирает всё, что нарушает его порядок. А сейчас — ладонь Гаары на его горле, его горячее дыхание у самого уха, тихий, уверенный шёпот: — Расслабься. Как будто Наруто напряжён. Как будто он не делает всё идеально. Он даже смеётся — тихо, бесшумно, ровно так, как это нравится Гааре. Потому что никто не имеет права испортить его идеальный мир. Даже сам Гаара. — Тебе хорошо? — Гаара скользит пальцами по его ключице и этот жест почти нежный. — Конечно, — Наруто улыбается, но в его улыбке всегда есть что-то наигранное. Что-то, что Гаара либо не замечает, либо делает вид, что не замечает. Наруто чувствует себя космонавтом, который сорвался в открытый космос — в свободное падение, без страховки, без шанса на возвращение. Моменты удовольствия есть, конечно, но между ними — ничего. Оно растёт, как трещина. И однажды может расколоть всё. Но пока это устраивает их обоих. Утром от всего этого не останется и следа. Простыни будут свежими, воздух снова наполнится цитрусовой чистотой. Никаких следов, никаких воспоминаний. Когда Гаара кончает, не удосуживаясь проверить, видел ли Наруто сверхновую, он просто плюхается на постель, тяжело дыша. В его теле нет ни остатка напряжения, только измотанность, будто ему не нужно больше ничего. Он не смотрит на Наруто и тот не ищет его взгляда. Всё будет как обычно — Гаара не обратит внимания и Наруто будет делать вид, что ему всё равно. Наруто ложится на его грудь. Тело Гаары горячее, тяжёлое, он чувствует, как дыхание Гаары постепенно успокаивается, его рука скользит по блондинистым прядям, перебирая. Наруто закрывает глаза, поглощая это тепло, эту странную жизнь, которую ему даёт Гаара. В этот момент его тело наполняется отчаянной слабостью. Наруто ощущает себя ужасно счастливым и одновременно до скрежета зубов несчастным. Сколько раз он пытался сказать себе, что всё будет хорошо, что это неважно, что Гаара всё равно его любит, что у них всё будет нормально? Но как он может быть уверен в этом, если каждый раз, когда их тела встречаются, он остаётся в стороне? Если каждый раз, когда они близки, он снова оказывается лишним? Не для Гаары, конечно. Он бы не сказал, что он лишний для Гаары, он знает, что важен. Но в такие моменты, когда они оказываются близко физически, когда всё, что их связывает — это его страсть и Гаара, который не видит его в этих мгновениях, он чувствует, как этот «важен» исчезает. — Я знаю, ты хочешь покурить, — утверждает Гаара. Так и должно быть. — Всё ты знаешь, — отвечает Наруто. Он не ожидает, что Гаара услышит в этом что-то большее. Он не собирается напоминать ему, как часто ему нужно просто замолчать и уйти в свои мысли. — Только на балконе ладно? — Голос Гаары снова звучит как приказ, в нём нет ни малейшего намёка на желание, только сухая уверенность в том, что всё должно быть сделано по правилам на его территории. — Я помню. — Наруто не спорит, он встаёт с постели, повинуясь какой-то невидимой силе. Всё это кажется привычным. Наруто смотрит на Гаару своими огромными голубыми глазами — широко раскрытыми. Он хочет что-то сказать, но слова застревают где-то в горле, превращаясь в комок, который невозможно проглотить. Он бы мог разбить этот идеальный мир Гаары прямо сейчас, одним движением, одним словом. Он бы мог плюнуть в лицо Гааре, закурить прямо здесь, на его безупречно отполированном паркете, раздавить окурок об его идеальную жизнь. Он бы мог разрушить всё, что они построили — этот хрупкий мост между их мирами, который держится только на его молчании. Но вместо этого он продолжает стоять и смотреть. Что-то цепляется за его запястье, не давая сделать последний шаг. Он всё равно не может позволить себе разрушить этот мир. Потому что в нём есть кусочек тепла, который только Гаара может дать. И Наруто хочет его. Хочет оставаться с ним. Хоть это и не всегда кажется правильным, но ему нужно это. Наруто выходит на балкон, морозный воздух смывает тень, оставшуюся внутри. Он смотрит на небо, на бескрайние ночные просторы, мысли вдруг сливаются в водоворот. Почему? Это не раздражает его меньше, но Наруто не может уйти. — Блять, — вырывается из него, когда он понимает, что ничего не может изменить. Он сползает по стене и улыбается. Улыбка кажется ему такой странной, как будто это единственная реакция, которая может быть адекватной. Всё равно лучше, чем ничего. Пусть это не идеальные отношения, пусть это не любовь в том смысле, в котором он её себе представляет, но это что-то. Пусть будет что-то. Пусть будет это. Наруто вытягивает дым в горло последний раз, почувствовав, как он обжигает каждую клеточку, а когда он выпускает его, воздух становится легче. Его мысли тоже начинают немного утихать. Когда Наруто заходит в комнату, он видит, как Гаара уже возвращается к своим обычным привычкам. Он стоит у плиты, тихо двигаясь, ставит чайник на газ, всё вокруг кажется таким спокойным. Это момент спокойствия, после бурной и бесстрастной близости. Гаара вернулся в свой ритм, в эту невероятную ауру, в которой не было места ничему лишнему. Наруто опирается о стену, скрестив руки на груди. Он наблюдает за этим, чувствуя, как снова что-то глубоко внутри его самого начинает сжиматься. Сила в нём ломается, как будто уходит, растворяется в этом молчаливом доме. Он уже не ощущает того холодного отсутствия, которое преследовало его пару минут назад. Гаара снова здесь и всё кажется, что возвращается на место. — Я сделаю тебе кофе, — говорит Гаара с лучезарной улыбкой. Он даже не замечает, как его слова, его нежность, снова возвращают Наруто в этот уютный, невероятно аккуратный мир. — Только молока нет, — добавляет Гаара, ни на секунду не сомневаясь, что эта мелочь для Наруто станет важной. — Отлично, — солнечно отвечает Наруто. Его ответ такой же лёгкий, как и взгляд, который он направляет на Гаару. Он не против. Правда. Но в его глазах есть нечто скрытое, то, что Гаара никогда не заметит. Гаара действительно никогда не узнает, что Наруто любит чёрный кофе. В картине Гаары, Наруто — хороший, милый мальчик, который не может пить что-то горькое без сахарной добавки, без молока, без чего-то смягчающего. Но всё-таки, несмотря на это, эта забота — нежность, которую Гаара ему дарит — превращает Наруто из чего-то ломкого и хрупкого, в нечто бесформенное. Ему не хватает резкости, четкости, той самой грани, которая могла бы держать его в его собственных рамках. Вместо этого он ощущает себя как нечто плавное, тягучее, как желе, которое ломается в руках, растекается, но остаётся. Гаара не видит этого, не видит того, как его забота делает Наруто все более чуждым себе самому, не замечает, как эти мелочи, — всё это переполняет его, словно чашу, в которую он не вмещается. Может быть, вот почему Наруто его любит? На столе — запоздалый ужин, но для Наруто это больше, чем просто еда. Это последний приют в мире, где ничего не имеет смысла. Тёплый пар поднимается от тарелки, приятный запах щекочет обоняние, как глоток воздуха перед тем, как пойти ко дну. Он ест медленно и каждый кусок, наверное, должен утолять голод. Но никаких больших смыслов. Только привычка, которая тонет в ощущении «потом». Потрескавшаяся реальность, в которую он заходит каждый день и выходит с такой же скоростью, не заметив, что потерял несколько фрагментов самого себя. Гаара сидит рядом. Он треплет Наруто по светлой макушке. Не нужно было бы повторять, что «в этом есть любовь», если бы Наруто мог бы просто верить в это. Если бы он не знал, что эта любовь — тоже искажение. Странно, что в мире, где всё как на заказ, именно этот момент — вне всякого контроля. — Завтра на учебу? — спрашивает Гаара. — Да. Жаль, что мы не увидимся всю неделю. И «я буду умирать без тебя» остается невыраженной мыслью, тихой и почти глупой. Наруто жмет губы и продолжает есть. — Понимаю, моя радость, но у меня серьезный проект на работе. Буду занят. — Да, у меня тоже подработка. Милый разговор, с долей банальности, прерывает знакомая вибрация телефона, которую Наруто ненавидит, но всегда оставляет. Почему он не выключил телефон, черт побери? Почему не просто избавиться от этой дребезжащей раздражающей штуковины? Они оба смотрят на экран, хотя номер не подписан, они оба знают, кто звонит. Гаара выжидающе смотрит на Наруто, молча надеясь, что тот сделает то, что должно. Потому что это мама и с ней нужно поговорить. Потому что так надо. Наруто это понимает, потому что сам давно принял, что он делает только то, что от него требуют, чтобы все было правильно. Слишком большое ожидание, которое пронзает и давит, даже Гаара, эта кухня, ужин и уют — всё это становится каким-то фальшивым. — Не возьмешь? — Гаара просто спрашивает. Он ждет, но не заставляет. Наруто знает, что не может не взять. Пряча раздражение за маской спокойствия, все же хватается за телефон дрожащими пальцами. — Алло? — Сыыыыын, — голос матери, безжизненный и нечеловечески пьяный. Что-то ломается внутри, что-то хрустит. Наруто делает глубокий вздох, чуть заметный, так, чтобы Гаара не увидел и говорит тихо, сохраняя спокойствие: — Мам, я перезвоню, ладно? — Он сбрасывает звонок, моментально ощущая, как из груди уходит напряжение. Гаара, все так же спокойный, без изменений, смотрит на него. — Зачем ты так? — Гаара говорит так, будто бы это просто. «Зачем ты так?» — как если бы мир мог стать лучше от одного простого вопроса. Наруто чувствует, что он сам этого не понимает. — Сейчас я хочу провести время с тобой, — эти слова звучат искренне. Гаара просто пожимает плечами. Он не осуждает. Он не просит объяснений. Просто молчит, давая Наруто пространство. Время уже позднее, Наруто пора собираться к себе. Он ещё долго-долго обнимает Гаару, чтобы напиться жизни и тепла, которое пускает по венам его парень. Он крепко сжимает его в своих объятиях, не готов отпускать, словно каждое мгновение с ним — это то, без чего он не может существовать. Нехотя, Наруто всё-таки размыкает руки. Пальцы ломаются, что-то внутри с хрустом сдвигается. Тишина между ними плотная, как теплая вода, в которой не хочется шевелиться. Гаара смотрит на него — этим солнечным, почти детским взглядом, в котором нет требований, нет условий, только присутствие. Любовь, которая не просит, не требует, просто есть. Он светится этим странным, нереальным покоем. Таким настоящим, с кем не просто хочется быть, а с кем хочется не исчезать. — Не забывай есть, а то укушу, — говорит Гаара, мягко шутя. Наруто смеётся. Даже если Гаара и укусит, да что там — даже если ударит, ему абсолютно похуй. Всё, что важно, это то, чтобы он был рядом. Чтобы грел, чтобы не уходил. Лишь бы это всё продолжалось. Лишь бы. — Так точно, — отвечает он, улыбаясь немного иначе, чем обычно. — И меньше кури, это вредно для здоровья, — продолжает Гаара, не отрывая взгляда. Он об этом всегда говорит, словно пытаясь изменить Наруто. Но что с того? Он вряд ли когда-нибудь перестанет. — Когда-нибудь я брошу, — шутит Наруто, хотя ему самому не особо смешно. Он может когда-нибудь бросит сигареты, свою конуру, тебя Гаара. Но всё это когда-нибудь. Это всё — мелкие мечты о переменах, которые вряд ли сбудутся. Потому что эти вредные, чёртовы мелочи — это и есть его способ дышать. Эти сигареты, этот горький дым, это ощущение, как лёгкие царапает воздух — всё это держит его на плаву. Это и есть жизнь. Сломанная, кривая, но его. — Я в тебя верю, — Гаара произносит эти слова с таким спокойствием, будто между ними никогда не было ничего сложного. Губы Гаары касаются его и это не поцелуй — это глоток. Как будто он пьёт Наруто, медленно, с жаждой. Это не страсть. Это тоска, выдохнутая в чужое горло. Долгий, нежный, вязкий поцелуй, который тает слишком быстро. Как сон, который хочется продлить, но он уже уходит, сквозь пальцы, сквозь зубы. А потом — Гаара отпускает. Руки соскальзывают, губы исчезают, взгляд перестаёт держать. И это не просто дистанция. Это насилие. Одиночество в одну секунду. Выходные подошли к концу. И вместе с ними — кусочек чего-то радостного.

***

Солнечные лучи мягко касаются лица Наруто, их тёплый свет проскальзывает сквозь мутные, давно не мытые окна, наливая стол медленным, вязким золотом. Этот свет — как признак чьей-то заботы, мимолётный. Он лежит на парте, распластанный, как тряпка, вяло подложив руку под голову. Веки тяжёлые. Взгляд упирается в окно, туда, где качаются деревья, где прохожие двигаются. Всё там, за стеклом, будто бы не из его жизни — другая реальность, где всё проще, тише, честнее. Колледж. Он оказался здесь по воле Гаары. Не по своей. Как бы ни звучало это абсурдно, он сюда добрался — случайно, нелепо, как будто сам судьба затащила его за шиворот. Это не его место. Это не его ритм, не его язык. Это будто чужая кожа, которая не налезает. Он не дома. И дело даже не в стенах или партах, не в запахе линолеума и кофе из автомата. Просто… он не хотел сюда. Это не его путь. Но Гаара сказал, что нужно. Просто и тихо. Нужно. И теперь это «нужно» засело в голове, как заноза, которая чешется под кожей и не даёт заснуть. Он вздыхает. Глубоко. Очень глубоко. Но вздох тут же гаснет, тонет в гулах аудитории, в шелесте страниц, в тупом бормотании лектора. Преподаватель начинает урок. Наруто выпрямляется машинально. Всё вокруг — слишком резко. Как будто мир выкрутили на максимум, чтобы он не мог спрятаться. Слова летят мимо. Фразы разлетаются. Он здесь, но не здесь. Всё затуманено. Как за окном. Чья-то рука ложится на его плечо. Она будто пробивает купол, под которым он прятался. Плотная тишина в голове трескается. Киба. Конечно, Киба. Киба — как удар по голове весёлой кастрюлей. Праздник, который ты не звал. Лето, от которого нечем дышать. Он как жара, липнущая к коже, вызывающая раздражение, но от которой не спрячешься. Он не сломан. Никогда не был. У него нет трещин, нет подтекающей боли, нет паутин в голове. Он не знает, что внутри у Наруто — густое, вонючее болото, где скапливаются чувства, гниют, превращаются в что-то, от чего хочется свернуть себе шею. Он не должен знать. Ему незачем. — Эй, Наруто! Ты живой? Наруто резко поднимает голову, его лицо вдруг озаряет та же улыбка, что всегда на лице Кибы. Та же самая, которую всегда ждали. Та, которая не пугает. Он улыбается, потому что должен. Потому что быть собой — значит разрушать. А быть нужным — значит улыбаться. — Конечно, живой! — отвечает Наруто с весельем, не позволяя себе и тени раздражения. — Ты что, меня за мертвеца принял? Киба хохочет. Он не замечает пустоты. Он вообще не замечает ничего, кроме того, что его «весёлые» планы нужно срочно реализовать. Он смотрит на Наруто с уверенным оптимизмом. — Пошли сегодня вечером в клуб, — предлагает он. — Вечеринка! Ты же не против, а? Будет весело! Наруто кивает, несмотря на то что внутри него болтается этот мутный камень беспокойства, который он не может достать. В этот момент он улыбается и делает это на все сто. — Конечно, — отвечает он, и в его голосе звучит лёгкая искренность. — Клуб, значит, клуб! Кто ещё с нами? Я вас всех порву на танцполе! Наруто снова улыбается, когда он слышит этот ответ — «Так-то лучше!» — его лицо становится действительно «тёплым». Он снова притворяется, но это придаёт ему ту самую лёгкость, которой так не хватает в его жизни. Улыбка Кибы — весёлая, яркая, безоблачная — заставляет его на время забыть, что внутри него всё не так.

***

Скучные пары наконец-то закончились. В воздухе осталась тяжесть, как от старых книг, которые никогда не открывают, но с которыми приходится жить. Блеклый свет тускло скользит по столам, а запах плесени, витающий от страниц, шепчет о чём-то давно пройденном, стертом, бесполезном. День тянется, как жеваная резинка, натянутая на тысячи бессмысленных минут, которые невозможно выбросить, потому что ты сам стал частью этого времени. Телефон внезапно отзывается. Уведомление. Смена. Он уже обещал. Всё, что нужно было, — забрать этот камень, принести домой, а теперь… теперь его тянет к Кибе, к клубу, к тому свету, что обещает веселье и забвение. Сколько раз он обещал себе не сдаваться, не плыть по течению, но его снова и снова тянет туда, где люди улыбаются, где мир кажется менее серым, менее зажмуренным от боли. — Киба, — Наруто словно выдыхает, а его голос дрожит на грани сожаления. Так, как будто ему не насрать. — Я… не могу. Мне нужно на работу. Киба замирает на мгновение. На лице появляется недовольная тень, которая медленно растворяется в лёгкой усмешке. — Серьёзно? — в голосе его нет обиды, только лёгкая досада, почти игривое разочарование. — А танцы? А веселье? — Я не могу. — Ну ладно, — говорит Киба, слегка пожимая плечами. — В следующий раз. Удачи! Наруто улыбается в ответ, но эта улыбка не доходит до глаз. А затем выдыхает, ощущая, как тяжесть уходит с плеч, как ненужная ноша вылетает из груди через сжатые зубы. Он стоит в пустом коридоре, слушая, как Киба исчезает за дверью. Он поворачивается, шаги отдаются эхом, каждый из них ощущается тяжело.

***

Под ногами хрустит песок, мокрые тротуары под вечерним дождём отражают огоньки уличных фонарей, Наруто шагает вдоль пустых улиц, на которых, кажется, никто и не жил. Он чувствует, как его движения становятся всё более механическими, с каждым шагом растворяя часть самого себя в серых сумерках, пока не оказывается у двери кофейни. Она пахнущая свежезаваренным кофе и шоколадом, пахнущая уютом и однообразием, которое так нравится. Пространство внутри не меняется. Простой интерьер с мягким светом, немного старомодными стульями и столиками, где есть место для покоя и разговора. Он проходит мимо стойки, где администратор кидает ему ленивый взгляд. Она сдержанно улыбается, Наруто отвечает на неё своей привычной широкой, доброй улыбкой. — Привет! — Ты вовремя. У нас тут небольшой наплыв. — Она кивает, указывая на почти пустой бар, где несколько клиентов с ноутбуками теряются в своих экранах, а звуки молочной пены перебивают время. Кофемашина приветствует его грохотом, щелчком, будто рада его возвращению. Наруто берёт чашку — белую, с едва заметной трещинкой у ручки — ставит её под носик варочной группы. Знай себе, залей воду, добавь молотых бобов, настрой давление. Всё подчиняется закону рутины, этому бесконечному циклу, в котором можно спрятаться. В этих коротких миграциях между автоматами и клиентами Наруто находит какую-то свою личную отдушину, хоть она и временная, хоть она и иллюзия. Кофе начинает медленно вариться, из машины вытекает густая струя чёрной жидкости. Запах терпкий и насыщенный, обволакивает его, пробуждая что-то глубоко запрятанное, почти интимное. Он убирает с барной стойки несколько чашек, ещё тёплых от чьих-то рук и пачку сахара, скользя пальцами по гладкой поверхности. Глоток из своей чашки — короткий, крепкий, обжигающий. Взгляд Наруто скользит по залу, где посетители, перебирают смартфоны, их разговоры — шум, неспособный пробиться сквозь стену его апатии. Он не слушает, не слышит, лишь автоматически улыбается, когда кто-то обращается с просьбой. Работы было много, слишком много. Гости не переставали приходить, как волны, накатывающие на берег. Наруто едва успевал варить кофе и отдавать его, двигаясь в каком-то ритме, бесконечном, как крутящийся барабан старого патефона. День тянулся, ни минуты, ни секунды для того, чтобы остановиться, заглянуть в себя. Он стоял на ногах целый день, в какой-то момент даже перестал замечать усталость. И так можно было бы идти вечно. Если бы не одно маленькое «но». Затишье. Оно пришло. Маленькое дыхание между криками. Поток людей вдруг замедляется, пространство вокруг пустеет, Наруто наконец может перевести дух. Он быстро вытирает руки о фартук, оставляя на ткани пятна от кофе и молока и направляется к чёрному выходу — узкой двери, ведущей в переулок, где его никто не видит. Всё, что его сейчас интересует, — это сигарета. Короткая пауза. Момент, когда можно забыться. Он выходит в холодный воздух, ветер сразу обжигает щёки. Зажигает сигарету — огонёк ярко вспыхивает на фоне темноты, отбрасывая тусклый свет на его лицо, подчёркивая тени под глазами. Первый глоток дыма и он ощущает, как тот растекается по лёгким. Всё уходит. В этот момент ему не нужно думать. Просто сидеть на коричневой плитке, холодной и неудобной, с угрюмым видом, потребляя это. Он думает, что это не сильно отличается от того, что творится в его голове. Это выгоняет мысли. Это очищает. Ещё одна затяжка. Туман из дыма вокруг. И на несколько минут — покой. Вибрация телефона отрезает его от текущего момента, опускающееся между ним и реальностью. Наруто не спешит отвечать. Он уже знает, кто звонит. Он всегда знает. Это тот самый момент, когда звонок становится почти осязаемым — когда ты чувствуешь, как внутри всё сжимается, а рука, берущая телефон, дрожит так, будто держит не устройство, а живую змею, готовую ужалить. Он уехал из родного города три года назад и всё, что осталось там, сгорело в его памяти. Неудавшаяся попытка оживить тлеющий огонь. Оставил мать. Оставил друзей. Оставил ту жизнь, которая была не жизнью, а лишь пыткой. Пыткой, начавшейся с первой бутылки в руках матери. Пыткой, закончившейся тем, что Наруто уже не мог смотреть на эти лица, не мог больше дышать этим воздухом, пропитанным перегаром, тоской и безысходностью. Отец исчез. Стал чужим. Как воспоминания о нём — размытые, которые уже никто не разглядывает. И когда Наруто сказал себе, что достаточно, что он больше не будет бороться за глоток воздуха в комнате, наполненной ядовитыми испарениями алкоголя и несчастья, он просто ушёл. Всё разрушив. Но, возможно, только спасая себя. Зияющие шрамы — это не просто боль. Это глубокие ямы, которые он не мог оставить за собой, не мог засыпать землёй. Шрамы, которые не исцеляются. Шрамы, которые продолжают кровоточить, даже когда кажется, что раны уже затянулись. Наруто сам себя проклял в тот момент, когда решил сбежать. Он был слишком мал, чтобы это понять. Но всё равно ушёл. Мать. Та, которую он знал всегда. Пьющая. Безнадёжная. Разрушающаяся на глазах. Она могла разжигать его до белого каления. Могла довести до ярости, которая выедала нутро, оставляя после себя только пепел. Он ненавидел её. Ненавидел себя за то, что не мог её спасти. Ненавидел себя за то, что всё ещё что-то чувствовал. Затем был город. Чужой. Протяжный, как выдох после сломанного ребра. Он был ласковый, тепло, но страшно. Холодный, как взгляд человека, который всё знает о тебе и всё равно проходит мимо. Наруто оказался здесь один, выброшенный, как ненужная вещь на обочину. Он начал работать в четырнадцать. Не потому что хотел — потому что не было вариантов. Мир не оставил выбора, он выкинул его в суровую необходимость и работа стала не спасением, а ритмом. Одиночество было как палата — ни запахов, ни звуков, только гул крови в ушах. Пусто. Глухо. Пугающе. Пока не появился Гаара. Он вошёл в жизнь Наруто как слом — не свет, нет, слишком просто. Он стал багровой трещиной в замёрзшем стекле — первой, через которую внутрь проникло тепло. Он не вытаскивал. Он просто был. И этого оказалось достаточно. С его приходом всё вдруг обрело очертания. Как будто кто-то подкрутил резкость, как будто у вещей снова появился вес. И в Наруто, в том, что от него осталось, что-то защёлкнулось — будто ключ повернулся в замке, к которому не было дверей. Каждый день рядом с ним — не просто день. Не просто «время». Это был дар. Как будто кто-то наверху вдруг решил, что Наруто заслужил каплю счастья — за бессонные ночи, за изжогу от дешёвой лапши, за рубцы на руках и глухую тоску в груди. Гаара стал опорой. Не «любовью всей жизни», нет. Он стал тем, за что можно держаться, когда ты стоишь на краю крыши и ветер щекочет тебе пятки. С ним можно было не бояться. Можно было дышать. Не просто «любить». Любить — это романтика. А он был благодарен. Бесконечно. Беззвучно. Без слов. Гаара доказал, что ещё есть за что жить. Что, даже если ты разрушен, даже если в тебе больше пустот, чем целого — тебя всё ещё можно держать за руку. И ты будешь чувствовать. Пусть чуть-чуть. Но будешь. И даже теперь, когда всё вроде бы ускользает. Когда звонки глохнут в кармане, как задыхающиеся птицы. Когда старый мир кажется мыльным пузырём, который лопнул, оставив на пальцах холодную муть — даже сейчас, когда тянет сорваться, исчезнуть, раствориться в шуме города, в химии, в бессмысленности — дыхание становится легче. Гаара рядом. И этого достаточно. Достаточно, чтобы не развалиться. Чтобы не кричать в подушку. Чтобы не лезть в аптечку. Мир по-прежнему мутный, но Наруто держится. Потому что есть за что. Он завершает свой маленький ритуал. Простой, но важный, как зашивание пореза без обезболивания. Возвращается в кофейню. Внутри было темно, только тусклый свет от лампы у барной стойки освещал полки с чашками, будто они тоже ждали, что их возьмут в руки, что с ними снова начнут работать. Наруто включил свет и взял губку. Протянул руку к барной стойке, к телу, которое надо было оживить. Движения были отмерены до миллиметра: раз, два, три. Наруто запоминал каждый мазок, каждое нажатие, словно это могло зафиксировать его в настоящем. Не дать провалиться. Он тер глаза, вдавливая в них пальцы до боли, чтобы не смотреть туда. В щель между мирами. Щель в нём самом. Губка шуршала по стойке, стирая следы. Остатки от кофе, от разговоров, от чужих лиц. Остатки дня. Щёлканье посуды, капли воды из-под крана, глухой гул, будто кто-то стучит в дверь… Только это не дверь. Это его собственный внутренний дом, который никак не захлопнется. Всё сквозняком. Всё открыто. Он продолжает. Каждое движение — как тиканье часов, приближающее к ничему. Барная стойка. Стаканы. Всё на своих местах. Кофемашина — старая, тяжёлая, чёрная. Она ждала его. Они были вдвоём, как сиамские близнецы, сросшиеся болью. Он знал, куда нажать, куда провести, чтобы она не заскрипела. Она не подводила. В отличие от людей. Он протирает металл, как будто пытается выскоблить из себя всё человеческое. Запах кофе тянется шлейфом — горький, вязкий, с ноткой горелого. Смешивается с машинным маслом, с чем-то техногенным, неживым, будто в ноздри вливают чью-то внутреннюю коррозию. Этот запах — он был реальнее всего. Он въелся в кожу, под ногти, в память. Он был якорем. Он был напоминанием, что всё ещё есть плоть, есть границы, есть тело. Коллеги ушли. Свет пульсировал. Последние клиенты — силуэты, чужие, расплывчатые — уходили. Он улыбнулся администратору. Лёгкая вуаль, которая скрывала всё то, что он не мог сказать. Замолчавшее стекло оконной двери скрипит, встречая его. И улица сразу же кажется туманной. Фонари выбрасывают свет на асфальт, Наруто идёт, почти не замечая шагов. Жизнь течёт — не струёй, не рекой. А как капли из протекающей трубы. Медленно. Без смысла. Без конца. Время от времени он смотрит на телефон — жест рефлекторный, почти как чесаться. Но в руках он чужой. Холодный. Слишком много мира, в котором его как будто больше нет.

***

Наруто останавливается у своего дома. Улица скалится фонарями. Подъезд встречает его облезшей стеной, дверью, которая скрипит, как будто ей больно от его прикосновений. Всё здесь ноет от старости. Он входит в квартиру качнув головой, стягивает куртку. Конура. Его конура. Убогая область на одного человека. Где день умирает, не оставляя ни трупа, ни следов. После душа он ложится на матрас. Комната молчит. Только уличный шум, приглушённый, как дыхание больного под морфином, лезет через приоткрытое окно. Он натягивает одеяло, набитое чем-то тяжёлым, будто памятью. Тепло наползает на тело, ложится на грудь и замирает. Мелкие детали — посуда в раковине, крошки на полу, носок на лампе — скользят по краям сознания, но он не цепляется. Сейчас — нет. Телефон. Гладкий. Его рука держит его, как шприц. Он включает экран. Имя. Красное. Резкое. Гаара. Чат открывается. Он прокручивает пальцем и видит короткое: Гаара: Ты дома? Сердце поднывает. Ответ вылетает до того, как он успевает его отследить. Наруто: Да, дома. Устал, как всегда. Наруто почти почувствовал, как кусочек души отклеивается, чуть-чуть открывается. Как занавеска в старой квартире, дрогнувшая от сквозняка. Но тут приходит новое сообщение. Гаара: Я тоже дома. Всё, что мне нужно, — это ты. Выстрел в стеклянную стену. Тело цепенеет. Мышцы — как канаты, стянуты до боли. Сердце грохочет. Пальцы на телефоне дрожат. Он почти проваливается в это чувство, как в болото — опасное, тянущее, сладостное. Но внутри что-то всё ещё цепляется, кричит: не вздумай. Наруто хватает себя за шкирку и тянет обратно. Он вздыхает. Смотрит в окно, где не видно ничего, кроме отражения. Дышит, держит себя на коротком поводке. И отвечает: Наруто: Мне тоже нужно быть рядом с тобой. Пальцы почти останавливаются, он даже на мгновение думает, что может ответить что-то едкое, что всё бы тут же вернуло на место. Но он опускает руку. Так нельзя. Ответ приходит через пару секунд. Гаара: Ты — мой мир. Ты и есть всё, что мне нужно. Я буду ждать, когда ты мне снова улыбнёшься. Наруто чувствует, как что-то щемящее и нежное расползается по его груди. Он не осознавая этого, вдыхает глубже, почти ощущая, как эти слова касаются его, сжимаются в животе, его превратили в зефир, нежно оседающий и плавно исчезающий. Он закрывает глаза, прижимая телефон к груди, как будто в поисках того тепла, что он чувствует. Наруто: Ты тоже всё для меня. Ответ должен быть таким, каким хочет видеть его Гаара, этим всё сказано. Не то чтобы Наруто и правда мог без него существовать, просто он не такой. Он не такой и всё тут. Ему эти сладостные речи и высокопарные обещания нахрен не сдались. Он заебался. И это правда. Только в голове маячит «должен» и «нужно». Он не пытается разобраться, чего он на самом деле хочет, потому что всё и так давно ясно. Он вообще ничего не хочет. Ни тепла, ни ласки, ни даже себя. Он просто идёт по инерции, застрявший между вдохом и выдохом. Но жить — как-то надо. По схеме, по лекалу, по чужому сценарию. Шаблонно, может быть стремно и странно, как плохой костюм с чужого плеча, но надо. Приходит сообщение. Три слова. Пустые и убийственные буквы, которые он всегда знал, всегда слышал, но никогда не мог произнести в ответ. Слова, от которых сердце не замирает — оно как будто выплёвывается наружу. Эти три слова, которыми Гаара так уверенно топит свою нежность и Наруто, будь он проклят, не может — не умеет — не способен вернуть их назад. Он слышал их раньше, в других интонациях, на других губах. Тогда они, может быть, были бы… легче. Но сейчас они как лезвие в брюхо. С мясом. Без анестезии. Язык, стиснут в клетке из боли и страха, протестует, глотает слова, душит искренность. Он не может выдать хоть что-то нормальное, как это делает Гаара. Наруто сжимает телефон, но не отвечает сразу. Потому что нет правильных слов. Он всегда молчит, когда Гаара швыряет в него это «люблю». Потому что он не знает, что сказать, не знает, как звучит любовь у тех, кто всю жизнь жрал боль ложками. Вместо слов Наруто целовал его. Он глотал их дыхание, будто в нём была правда, которую сам не в силах был вымолвить. Целовал, чтобы скрыть, что не может сказать. Целовал, чтобы Гаара не увидел то, чего видеть не должен. Потому что если он начнёт говорить, если он сорвёт пломбу со рта — всё посыпется. Стены, маски, привычные конструкции. А он не хочет разрушать. Пусть всё будет лживым, но хоть немного целым. Хоть немного дышащим. Вот сейчас, когда всё давит, когда тянет за шею обратно в темноту, приходит момент, когда ответить нужно. Когда молчание становится трусостью. Когда пауза — это предательство. Потому что Гааре важно это прочитать, ощутить кожей, нервами, глазами. Что это не «прочитано» без реакции. Он должен впитать этот ответ, как пыль впитывает дождь. Потому что в этих трёх словах — всё. Голая правда. Не картинка, не прилизанный финал, а кровь, которая всё это время пульсировала под кожей. И Наруто не врёт. Он не умеет лгать в таких вещах. Всё действительно взаимно. Так взаимно, что больно. Так сильно, что ломает. Любовь Наруто — это не то, что рисуют в книжках с облезлыми розами на обложке. Это не киношная банальность под медленную музыку. Это не закаты, не нежность, не тепло под одеялом. Это жижа, вязкая и чернильная. Это болотистая трясина, в которую проваливаешься, даже если кричишь. Это страсть, в которой тонешь, которая обжигает до волдырей и всё равно возвращаешься, ползёшь обратно. Это привязанность — гнилая, сломанная, ненормальная. Её не объяснить. Её можно только чувствовать — и ненавидеть за это. Может быть, её и надо лечить. Стереть, залить бетоном. Но он не хочет. Не хочет, чтобы из него вырезали эту поганую любовь. Она его. Пусть она уродлива, пусть рвёт ему нутро — она настоящая. Так что да. Это странно, что Гаара до сих пор верит в него. До сих пор смотрит, как будто там, под всеми слоями дерьма, есть что-то человеческое. До сих пор видит в Наруто то, чего он сам в себе не может найти. Даже если копать глубоко. Отправив эти три несчастных слова в ответ, Наруто чувствует, как из него уходит вся энергия. Как будто отрезал кусок себя и отдал. Без упаковки, без бантиков. Прямо в руки. Он продолжает смотреть в экран, как в пустую, выжженную бездну, которая не отвечает. Он не понимает, зачем вообще отвечает. Зачем рвёт себя на куски? Чтобы Гаара знал? Чтобы его любовь звучала громко, отчётливо, без права на отступление? Но разве такое вообще возможно, когда у тебя сердце — как погнутый механизм, испорченный, не подлежащий ремонту? Наруто не может протестовать. Не может себя заткнуть, осудить, пожалеть. Всё, что остаётся — положить телефон на стол и смотреть на него, как на свидетеля. Он не чувствует облегчения. Только онемение. Он оставляет эти слова жить своей жизнью. А сам замирает. Будильник. На автомате, без веры, без цели. Просто потому что так надо. Потому что если этого не сделать — день не начнётся, не рухнет на грудь. Утро будет не началом, а возобновлением пытки. Ещё одной грязной петлей вокруг шеи, ещё одним глотком ненависти, который будет рвать его из плоти сна. Он забирается под одеяло полностью. Не укрыться — спрятаться. Исчезнуть. Стереться. Словно ткань способна затушить мир, вытереть боль, как ластик по грязной доске. Он зарывается глубже, будто пытается утонуть в этом тёплом коконе, как в амниотической жидкости, где нет памяти, нет слов, нет тревоги. Где нет Наруто. Где нет никого. Но ткань не глушит хаос. Не отсекает мысли. Они, как черви, продолжают ползать в голове, выедая изнутри. Остаётся ощущение незавершённости, будто тебя забыли достроить. В теле не хватает какого-то органа — важного, основного — но ты не знаешь, какого. Сон приходит не как отдых. Как побег. Как выключатель, как смерть на несколько часов. Он вкрадывается сквозь веки, замедляет пульс, размывает контуры. И это единственное, чего он сейчас хочет. Раствориться. Не думать. Не помнить. Не быть. На сегодня его существование закончено. И это, чёрт возьми, кажется справедливым, даже правильным. Как будто можно сдать себя обратно — сломанного, ненужного — и не брать чек.