Истлевшее

Последние два дня на источниках тянулись как застывший мёд — сладкие и удушающие. Гаара не выпускал телефон из рук. Его пальцы нервно барабанили по стеклянному экрану, оставляя жирные отпечатки — следы тревоги, впитанные в холодный цифровой мир. Брови были сведены в привычной деловой складке, губы подрагивали, когда он читал очередное сообщение. Наруто наблюдал за этим, лёжа в источнике, пока горячая вода не разъедала кожу до розового, привыкая не только к воде, но и к этой новой детали их совместного существования. А затем они вернулись в город также быстро, как уехали — словно кто-то перемотал плёнку. Гаара уехал в офис сразу же, бросив на ходу: — Накопились дела. Наруто остался один в своей квартире. Он спал. Много. Без снов. Без мыслей. Как утопленник — лицом в подушку. На лице синяки побледнели до желтоватых пятен — как старые фрески на стенах общественного туалета. Но тело… Тело помнило всё. Бёдра ныли при каждом движении — глухая, назойливая боль, как зубная, но ниже. Он избегал дотрагиваться до себя даже в душе, где вода стекала розоватыми ручейками в слив. День сменялся вечером без предупреждения, а затем — закат. Красный, как распухшие глаза. Алый, как свежая боль, которую не до конца прожевал. Закат ворвался в комнату кровавым светом, подсвечивая пустые бутылки на полу. Сообщения Гааре висели в телефоне как неотправленные письма мёртвым. И — звонок. Не от Гаары. Конечно, нет. Киба. Без церемоний: — Эй! Шисуи проставляется! Клуб, коктейли, потные тела, блеск и слава. Ты идёшь, блонди? Он всё оплатил. Наруто на секунду хочет сказать «нет», но язык слизывает апатию с зубов и выходит «а почему бы и нет». Он встаёт, будто заново учится ходить. Наруто одевался медленно, как археолог, достающий хрупкие артефакты. Чёрная футболка прилипла к спине, обнажая ключицы. Узкие рваные джинсы впивались в синяки на бёдрах — боль острая, почти приятная. Новые кроссовки скрипели по полу — белые, как незапятнанная совесть, которой у него не было. Цепочка на шее — тонкая, как лезвие. Серебряный браслет на запястье блестит, будто намекает: он тоже умеет быть украшением. Капля парфюма — не для кого-то. Для себя. Чтобы пахнуть не болью. Он смотрит на своё отражение. Улыбка выходит кривой, но честной.

***

Клуб оказался в полуподвале на пересечении двух улиц, где всё пахло предчувствием плохих решений. Вывеска — неоновая, мигающая, как пульс у перегоревшего сердца. Название стерлось до первых двух букв, но Киба сказал: «Ищи там, где слышно басы сквозь асфальт». И Наруто нашёл. Внутри было… атмосферно. Тесно, душно, прекрасно. Не элитно, не дорого — но уютно в своей изношенности. Потолок низкий, будто обнимал. Стены, покрытые граффити, будто кричали чужими голосами. Красный свет лизал тела танцующих, превращая их в движущиеся тени. Бас бил в грудную клетку, вышибая последний воздух. Наруто замедляется у входа. Глаза скользят по лицам — и почти каждое знакомо. Где-то Киба машет рукой, с кем-то он учился, кого-то просто видел в очереди за кофе, кого-то на тех же вечеринках Кибы. Город, как маленькая кровать: все уже знакомы телами, даже если имена забываются. Он идёт к бару. — Пина коладу, — говорит он и голос почти тонет в битах. Бармен — девушка с пирсингом в брови и сигаретой за ухом — улыбается. Коктейль появляется быстро: сладкий, тропический, обманчиво лёгкий. Первый глоток обжёг горло, второй — душу. Он пьёт — и вкус ананаса смешивается с алкоголем, будто хочет убедить, что мир ещё может быть мягким. Тогда он идёт танцевать. Медленно вливается в толпу, как в реку. Его тело плывёт в музыке — плавно, грациозно, даже сексуально. Движения точные, чувственные, как будто он говорит телом на языке, который сам давно забыл. Свет пробегает по его волосам, плечам, рукам. Он забывает, как его зовут. Забыл, кто ему не отвечает. Зачем синяки. Он танцует. До тех пор, пока холод не касается талии. Ледяные пальцы. Ровно на том самом месте. Там, где всё ещё больно. Рефлекторная дрожь пробегает по спине. И — дыхание. Холодное, терпкое, алкогольное. Оно касается шеи, как поцелуй. Он не оборачивается. Наруто просто продолжил танцевать, позволив чужим рукам скользить по своему телу, как по карте неизведанной территории. Он не думает. Движения синхронны, как будто давно репетировали. Тела совпадают, дыхание совпадает, ритм — один на двоих. Рука чужака скользит по животу, чуть прижимая его к себе. Наруто позволяет. Позволяет, потому что хочет забыться. Кожа к коже. Ткань к ткани. Он чувствует, что тот — выше, плотнее, увереннее. У него руки, как у тех, кто знает, чего хочет. И запах — как у ночи: дорогой, тяжёлый, пряный, но с легким оттенком приятного табака. Наруто не знает, кто это. И именно поэтому — не хочет знать. Он просто отдается. И не открывает глаз. В этом есть что-то — не доверие, а капитуляция. Как если бы открытие глаз означало признание реальности, а он давно заключил сделку с иллюзиями. Чужие пальцы скользят по его талии, вскрывающие тело без разрешения. Ноготь зацепляет край футболки — царапающий звук ткани разрывает музыку, резкий, как предупреждающий сигнал. По позвоночнику пробегает спазм, смешанный из страха и возбуждения, оставляя после себя мурашки, что горят, как следы от кнута. Рука задерживается. Давление усиливается. Пальцы впиваются в кожу, будто проверяя, насколько глубоко можно зайти. Пульс сбивается, сердце колотится. — Ты даже не пытаешься понять, кто я, — произносит голос за спиной. Низкий, бархатный, с оттенком ледяного равнодушия, как будто не нуждается в ответе. Наруто усмехается. Почти про себя. — А зачем? Ты хорошо двигаешься. Этого достаточно. Голос смеётся. Беззвучно. Смех чувствуешь кожей, не ушами — как вибрацию. — А если я маньяк убийца? — Значит, я давно уже мёртв. Чужое тело прижимается плотнее. Спина к груди, как два куска пазла, которые не должны совпадать, но почему-то сходятся. Рука скользит по животу, чуть ниже, пальцы рисуют круги. Дыхание касается мочки уха — горячее, влажное, заставляет сердце пропустить удар, а потом бешено наверстывать. — Ты всегда танцуешь, когда тебе плохо? — Когда мне хорошо — я пью. — А сейчас? — Сейчас я забыл, кто я. — Хорошо. Так легче. Музыка меняется. Бит становится медленнее, глубже, плотнее, как пульс, замедляющийся перед кульминацией. Свет заливает танцпол густым красным, будто кровь, разлитая по стеклу. Их тела двигаются в этом багровом свете — синхронно, как две души, выучивших друг друга на ощупь, без слов, без имён, без прошлого. Рука скользит по его бедру. Пальцы распахивают воздух, будто каждый сантиметр кожи нужно завоевать отдельно. Всё происходит слишком медленно. А каждый жест будто прожигает кожу, оставляя невидимые шрамы. — Почему ты дрожишь? — Потому что я не знаю, чего ты хочешь. — А ты не подумал, что это ты хочешь? Слова не звучат как вопрос. Они звучат как диагноз. Как ключ, которым вскрывают грудную клетку. Наруто сжимает зубы. Силуэт позади него двигается всё так же размеренно — контролируя. Не теряя ритм. Он не может вырваться. И не хочет. — Ты боишься не знать. — Нет, — хрипло, через горло. — Я боюсь, что узнаю. Чужие пальцы вдруг касаются его шеи. Там, где пульс. Там, где уязвимее всего. Подушечки пальцев замирают на секунду, будто слушают — стучит ли ещё его сердце. Потом мягко надавливают. Контакт — пугающе интимный. — Иногда лучше быть на поводке, — почти шёпотом. — Чем бегать по кругу и не знать, за кем охотишься. Наруто замирает. Мышцы напрягаются под кожей. Его дыхание сбивается. Страшно. Но именно этот страх и делает всё таким невыносимо сладким. Ответа нет. Только движение. Ещё ближе. Ещё глубже. Музыка сливается в гул. Танцпол исчезает. Остаётся только этот голос, этот запах, эти руки. И тело — которое знает. Даже если мозг ещё сопротивляется. Он не открывает глаз. Но он уже чувствует. Он чувствует, кто это. И, чёрт побери, он не знает, чего хочет больше — убежать или остаться. Он открывает глаза. В этот момент вспышка светового луча выхватывает лицо напротив. На полсекунды. Чужое лицо. Чужое, но родное, из ночного кошмара, в который он возвращается каждую чёртову ночь. Глаза цвета клинка. Губы, чуть тронутые усмешкой. Той самой, от которой мерзко становится внутри. Той самой, которую он когда-то видел в зеркале страха. Саске. Теперь он знает кто. Но отворачивается и продолжает двигаться. Саске — как ядовитый цветок в бетоне. Слишком красивый, чтобы быть настоящим и слишком настоящий, чтобы не оставлять ожогов. Он стоит за ним — горячее дыхание на шее, сильные пальцы на талии. И этот запах — миндальный, сладкий, как цианид в конфете. Черная футболка обтягивает его идеально: ни одного лишнего сгиба, ни одного случайного движения. Рука — татуированная, обнажённая до плеча, скользит вдоль Наруто медленно. Кожа у него светлая, почти лунная — контрастирует с чернильными чертами тату. Не узоры, не мода — память. На шее у Саске — тонкая дорогая цепочка. Белое золото или платина — неважно. Важно то, как она блестит в ритме света, отражая каждый вдох, каждое движение. Он — ходячий секс, созданный, чтобы доводить до грани. Его тело — не просто тело, а выверенный инструмент. Каждое движение — почти насилие. Наруто не слепой. Он всё видит. — Ты даже не пытаешься скрыть, что хочешь, чтобы я сломался, — выдыхает Наруто, чувствуя, как грудь Саске упирается в его спину. Саске не отвечает сразу. Он проводит пальцами по цепочке Наруто — лёгкий, почти неощутимый жест. Но Наруто чувствует, будто его душу взяли на крючок. — Я просто создаю условия. Всё остальное ты делаешь сам. Они танцуют. Словно у них есть право. Но всё это только добавляет вкуса. Как соль на ране. Как поцелуй врага. Наруто знает, что это — он. И всё равно продолжает. Потому что в эту ночь тело важнее памяти. Потому что кожа требует контакта, даже если сердце орёт. Потому что даже зло может быть безумно красивым. Особенно, когда оно носит татуировки. И пахнет, как смерть, замешанная на миндале. Наруто не хочет вникать, что сюда привело Саске. Не хочет понимать и осознавать, чем они тут занимаются. Не хочет знать, сколько в этом случайности, сколько — спланированного. Это слишком остро. Но как-то быстро забылась тревога о чём-либо вообще. Алкоголь, шум, свет. Чьи-то плечи скользят мимо, клуб качается под басами. Стробоскопы высекают свет из пота на чужих телах, из пыли, висящей в воздухе. Всё неважное. В его голове сейчас так пусто, что даже страшно. Страшно, что мысли не теребят и без того больной мозг. Ни одной. Ни «зачем он пришёл». Ни «что будет потом». Ни даже «больно». Ощущения очень странные. Болезненные и одновременно приятные. Как будто царапают изнутри, а ты — подставляешься. Он чувствует каждое движение. Как будто кожа обнажена. Как будто он под кожей. Как будто Саске держит его, не прикасаясь — изнутри. Это пугает. Это… пугает. Мягкая ткань чужой футболки трётся о спину. Где-то капает вода, будто в клубе прорвало трубу. Или это его мозг протекает. Тело Саске горячее, сильное. Как будто держит его в клетке — без прутьев. — У тебя рёбра, как птичьи крылья, — голос за спиной тёплый, но пальцы — наоборот. Холодные. Вдумчивые. Он не просто касается. Он давит. Точно знает, куда. Знает, где болит. Где уже синяк. Где ещё нет — но будет. — Ты всё ещё ломаешься, — продолжает он. — Даже когда молчишь. Даже когда двигаешься вот так. Наруто не отвечает. Он дышит, как после пробежки, хоть и почти не двигается. Его футболка прилипает к спине. От жары, от тела Саске, от себя самого. Он не может понять — холодно ли ему, или жарко. Больно или приятно. Своё ли это тело вообще. — С тобой всё не так, как должно быть, — продолжает голос. — Что должно быть? — хрипло вырывается у Наруто. — Боль — должна отталкивать. А ты… ты ищешь в ней смысл. Как собака, которая лижет нож. Он чувствует, как Саске чуть сильнее прижимается. Сквозь тонкую ткань — его грудь, плечи, тяжёлое дыхание где-то у шеи. — Тебе хорошо сейчас? — шепчет Саске. — Или ты просто не хочешь чувствовать себя хуже? У Наруто дрожит подбородок. Он хочет оттолкнуть. Хочет обернуться. Хочет убежать. Но стоит. Двигается. — Ты не понимаешь, зачем я здесь, — Саске чуть наклоняется, обводит пальцами контур его ключицы. — Но ты и не спрашиваешь. Умница. Он смеётся — сухо, тихо, без радости. Как будто это не о них. — Я могу сказать, что пришёл за Кибой, за Шисуи, по делу. Могу сказать, что случайно. Могу сказать, что ты сам меня притянул. Наруто чувствует, как мурашки проходят по спине. Он хочет закрыть уши. Или рот Саске. Но всё, что он делает — это сильнее прижимается к его телу. — Но правда в том, — Саске наклоняется, выдыхает почти в губы, — Что ты выглядишь сейчас как падение. Как красота, которую хочется добить. Потому что она всё ещё дышит. Самое тяжёлое во всём этом — по-настоящему чувствовать. Не отстранённо. Не сквозь шум. Не притворяясь, что ему весело, больно, страшно или нормально. А на самом деле. До дрожи. До сдавленного дыхания. Он чувствует каждую мелочь. Как музыка проходит сквозь грудную клетку. Как холод пальцев обжигает синяки на талии и они будто заново начинают пульсировать. Как горячее дыхание чужого рта расплавляет воздух у шеи. Как кожей ощущается взгляд, хотя глаз он не видит. Как тело — тяжёлое, сильное, слишком близкое — двигается с ним в каком-то животном, первобытном ритме. Кажется, он может попробовать свои эмоции на вкус. Они будто касаются языка. Горькие, солёные, чуть сладкие. Чувствовать так — будто кто-то снял с него все маски, как кожу с плеч. Он — просто Наруто. Не друг. Не нужный. Не удобный. Не мальчик, который всем должен. Не мужчина, который делает вид, что у него всё под контролем. Не жертва. Не герой. Не любимый. Просто — он. Голый до самой сути. В этом есть что-то настолько живое, что становится по-настоящему страшно. В нём только что начала зарождаться жизнь. Теплиться, как первый огонь в промёрзлом теле. И эта жизнь — не про смысл, не про цель, не про долг. А просто про быть. Быть собой. Здесь. Сейчас. С руками, касающимися сломанного, как будто проверяют — выдержит ли. С телом, которое впервые не притворяется. Это пугает больше всего. Потому что если это — настоящая жизнь, то что тогда было до? Саске разворачивает его лицом к себе — резко, как будто рвёт невидимую нить между ними. Наруто ощущает, как его грудь сдавливается. Как будто всё тело сжалось, поддалось этому давлению. Он почти не осознаёт, как делает шаг навстречу, но вот руки уже на плечах Саске. Саске всё ближе. Он почти дышит ему в губы. Холодный воздух от его дыхания тянет кожу. Странно, как легко его тело само тянется к этому напряжению, словно ничего не хочет отталкивать. Он не пытается говорить. Не пытается сбежать. Молчание. Оно не настигает их, оно окутывает, так же, как этот клуб. Он не видит, как Саске на него смотрит, но чувствует этот взгляд — остриё, проникающее сквозь шкуру. Через стены. Через враньё. Словно видит прямо в душу. — Ты всегда так безмолвен или я успеваю найти тебя в тени? И снова его голос. Это почти как ингалятор — прямо в лёгкие, в нужное место. Забываешь, что ты живёшь. Наруто не успевает подумать, его сердце подскакивает к горлу. Это не страшно. Это не ужасно. Это просто больно. И как-то даже хорошо. Саске не ждёт ответа. Он медленно приближает своё лицо, настолько близко, что Наруто не может отличить, где его дыхание, а где своё. Этот взгляд, этот холод — всё переплетается. Время словно останавливается, но его руки всё держат Саске, не отпуская. И он ничего не боится. С каждым словом Саске, он ощущает себя менее человеком, а больше телом, которое не может отвернуться. С каждым шагом в их танце, с каждым «вопросом», который касается не логики, а чувств, Наруто ощущает, как что-то в нём ломается. Саске видит это. С каждой секундой всё сильнее. Его руки не отпускают, но и не давят. Они удерживают, не пуская в пространство, в котором существует безопасность. В кармане Наруто начинает вибрировать травящая его жизнь деталь. Он замирает. Но Саске уже чувствует. Его пальцы впиваются в горло Наруто — не чтобы задушить, а чтобы заставить встретиться с этим взглядом. И Наруто смотрит. Глаза Саске — темнее, чем полночь в заброшенном тоннеле, где даже эхо боится повторить твой крик. Глубже, чем океанская впадина, куда не доходит свет и где давление дробит кости раньше, чем вода успевает заполнить лёгкие. Острее, чем клинок, который ты не почувствовал, когда он вошёл под рёбра — только тёплая струйка крови выдала, что ты уже мёртв, просто ещё не успел упасть. Они смотрят. Как рентгеновский луч, выжигающий на плёнке контуры твоих самых гнилых мест. Как скальпель, который уже вскрыл грудную клетку, но ты ещё не понял, что операция началась без анестезии. У Наруто подкашиваются ноги. Но Саске не даёт упасть. — Не бери, — говорит он. Наруто задыхается — но не от пальцев на шее. От того, что знает. Знает, что если сейчас достанет эту штуку из кармана — всё кончится. В принципе так и должно быть. Он отстраняется очень резко, чтобы не оставлять себе шанса на спасение. Саске ухмыляется, будто заранее знал, что так и будет. Наруто тянется за телефоном, а когда поднимает голову Саске уже растворился в толпе. Он не своим голосом принимает входящий от Гаары. — До тебя прям как до президента. — Извини, музыка слишком громкая. — Тусовка Шисуи? Я сейчас приеду. Наруто сбрасывает звонок, заранее молясь всех известным и только что придуманным богам, чтобы эти двое сегодня не пересеклись.

***

Наруто медленно прокладывает путь к бару, чувствуя, как вибрация телефона в кармане всё ещё отдаёт в рёбрах, как электрический разряд по оголённым проводам. Каждый шаг — предательство. Каждый шаг — сдача позиций. Он должен вытащить телефон. Он не смеет вытащить телефон. Ему дышится, но тяжело, воздух в клубе стал гуще, словно в нём спрятаны какие-то невидимые угрозы. Это не столько от музыки, не от слишком близких людей вокруг, а от того, что внутри него что-то начинает дергаться, а он не может найти способ успокоить это. У барной стойки Наруто заказывает что-то крепкое. Пальцы скользят по барной стойке, его взгляд непроизвольно выхватывает углы, заполняясь пустотой. Он не хочет думать, не хочет чувствовать, но не может избежать этого. Как будто есть невидимая стена между его сознанием и тем, что происходило только что, между тем, что сказал Саске и тем, что осталось невыраженным. В голове снова мелькает его голос, но этот раз слова звучат как обострение. Его слова, как ослабленный укол в вену, оставляют странное послевкусие, не давая остыть. Пока Наруто поглощает горькое ощущение, в спину его касается лёгкое прикосновение. Он оборачивается и перед ним появляется Гаара. — Ты что-то слишком затерялся. Я думал, ты не задержишься. Наруто лишь кивает, его взгляд скользит по Гааре, но слова не идут, потому что вот сейчас всё, что происходит, становится каким-то чужим. Его язык — кусок свинца во рту. Тишина растягивается, но в этот момент через несколько секунд к ним присоединяется фигура, знакомая даже без необходимости поворачивать голову. Его фигура прорезает пространство с таким же спокойствием, как и его взгляд, не предвещающий ничего хорошего, но ничего и не обещающий. Он стоит рядом с ними, словно поджидая, чтобы занять своё место в этой странной тройке. Наруто чувствует, как взгляд Саске ползёт по его шее, оставляя ожоги. Саске наконец делает шаг, подходя к бару, он забирает бокал и делает несколько глотков. На мгновение он просто стоит и наблюдает. — Знаете, — его голос будто скрывает что-то, словно он размышляет вслух. — Есть место, где мы могли бы посидеть. Вместе с Шисуи. Там, где поменьше шума. Он говорит это не как предложение, а как утверждение, как если бы им не оставалось выбора. И Саске не заботит, как они воспримут его слова, потому что это не вопрос. Это просто шанс быть вместе в другом пространстве. Гаара не отводит взгляда от Саске, его глаза чуть-чуть сузились. Он знает, что Саске больше нравится играть, чем действительно взаимодействовать. — У нас есть выбор? — Наруто невольно смотрит на Гаару, как будто пытаясь найти ответ в его глазах. Но Гаара только качает головой, не выражая эмоций. Он, кажется, давно научился не задавать таких вопросов. — Ты слишком многое воспринимаешь на свой счёт, Наруто, — продолжает Саске, не давая ему времени на размышления. Он поворачивается к ним обоим, но взгляд направлен на Наруто, как бы скользя по его фигуре. — Никто не заставляет тебя ничего делать. Он бросает взгляд на Гаару, который молчит и возвращает внимание к Наруто. — Но если ты хочешь, мы можем провести вечер в другом месте, где не будет этого шума и напряжения. Где можно немного расслабиться. Наруто чувствует себя на грани, но Гаара внезапно вмешивается. — А почему бы нет?

***

Гаара ведет Наруто сквозь полумрак клуба, его пальцы впиваются в талию с такой уверенностью, будто имеют на это древнее право. Каждое прикосновение оставляет на коже невидимые метки — не синяки, но что-то более глубокое, словно Гаара помечает его на молекулярном уровне. Они движутся сквозь толпу, но Наруто уже не чувствует ни музыки, ни окружающих — только эту тяжелую руку, определяющую его маршрут. Он не решается вырваться. Поневоле, в этой тягучей атмосфере, он будто застрял. Коридор становится уже, стены смыкаются, как живые. Воздух здесь густой от смеси дорогого табака, коньячного дыхания и чего-то еще — может быть, страха, может быть, предвкушения. Свет мерцает, как последние искры перед полным мраком, отбрасывая на стены их искаженные тени. Они приходят к уединённому месту — маленькому закутку с мягкими кожаными креслами и столиком, обрамлённым редким светом. Пространство тесное, даже будто сжимающее, словно здесь не должно быть никого. Но в центре этого укромного уголка, на большом кожаном кресле, довольный как слон, сидит Шисуи. Он развалился, практически полностью поглощён своим телефоном, но всё равно не упускает момент, чтобы оценить ситуацию. Гаара усаживает Наруто с почти отеческой заботливостью, которая странно контрастирует с железной хваткой его пальцев. Рука теперь лежит на пояснице — тяжелая, теплая, неумолимая. Шисуи усмехается. Его пальцы барабанят по столешнице, создавая собственный, не синхронизированный с музыкой ритм. — Что, молчание — ваш способ общения? — шутит он, пытаясь растормошить эту странную тишину, которая затянулась вокруг. И как так получается, что Наруто оказывается прямо напротив черных ядовитых глаз? Шисуи снова пытается спасти ситуацию. — Ну, Гаара. У тебя-то точно есть какая-то версия происходящего. Как тебе атмосфера? Гаара, слегка расслабившись, поднес стакан к губам, не спеша отвечать. Его глаза блеснули, когда он заметил, как Шисуи старается его вывести на разговор. — Атмосфера как атмосфера. Шисуи подмигнул ему. — О, ты просто не умеешь наслаждаться весельем, Гаара. Тут всё, как видишь, гораздо легче. Гаара, заметив, что Наруто не вступает в разговор, слегка коснулся его руки на столе. — Наруто, ты как? Наруто вздрогнул, ощущая тепло руки Гаары. Это было его знакомое место — та точка, которая стабилизировала, если можно так сказать. Он кивнул, стараясь не встречаться с глазами Саске. — Всё нормально, просто… слишком много шума, — ответил Наруто, глядя в стол. — И всё же, — сказал Шисуи, обращаясь к Саске с лёгкой ухмылкой, — Если бы ты мог дать совет, как избегать скучных моментов в компании, ты бы что предложил? В воздухе повисает пауза. Саске медленно подносит бокал к губам и лёд звенит, словно крошечные колокольчики. — Скука — это не отсутствие развлечений, а отсутствие интереса. Шисуи приподнимает бровь, ожидая продолжения. Гаара слегка наклоняет голову. — Если тебе скучно, значит, ты недостаточно внимательно смотришь. — О-о-о, так ты предлагаешь нам… что, медитировать? Саске не улыбается. — Я предлагаю не искать веселья там, где его нет. Если сцена кажется тебе плоской — значит, ты еще не разглядел трещин. Гаара делает глоток, его взгляд скользит между ними, будто взвешивая, кто из них сейчас ближе к краю. — И что же ты видишь в нашей трещине, философ? — Шисуи разводит руки. — То, что ты назвал бы скукой, я назвал бы затишьем. А в затишье лучше всего слышно, как кто-то лжет. Наруто хватает свой бокал дрожащими пальцами. Алкоголь обжигает горло, но не может сжечь ком в груди. Он хочет, чтобы пол разверзся и поглотил его, хочет исчезнуть прямо сейчас. Гаара открывает рот — медленно, будто каждое слово, которое он собирается произнести, давит ему на язык металлическим грузом. Но прежде чем звук успевает сорваться с губ, Наруто смеется. Как щебет птицы, разбивающейся о стекло. Его смех рвется, дрожит, становится высоким, слишком звонким — неестественным, как маска, надетая задом наперёд. Он звучит неуместно, не в тему. Это смех не радости, а какого-то напряжённого освобождения, не из-за шутки, а как крик внутри себя, который вдруг вырвался наружу. Наруто замечает это, как искажение, как пятно, которое появляется на белом фоне. Мир начинает сжиматься вокруг него. Музыка — глухая, далёкая, превращается в шум, который разрывает его сознание. Пространство становится слишком тесным. Его дыхание становится тяжёлым, воздух уплотняется и каждый вдох становится чем-то почти невозможным. Сердце бешено колотится в груди, пытается вырваться наружу. Грудная клетка сдавлена и с каждым дыханием всё хуже. Наруто замирает. Его дыхание — больше не дыхание, а короткие, рваные всхлипы, как будто кто-то сжимает ему горло. Он не может вдохнуть. Не может выдохнуть. Тело — больше не тело, а чужая машина, которая трясется, дергается, бьётся в конвульсиях. Холодный пот стекает по спине. Сердце — бешеный молот, бьющий изнутри, будто хочет вырваться. Он не может бежать. Не может кричать. Только сидит, сжавшись, слепой от ужаса, глухой от собственного стука в висках. Ноги подкашиваются и он вцепляется в кресло, чтобы не упасть. Каждый резкий, поверхностный вдох отдается болью, как если бы ему не хватало чего-то важного, но он не может понять, чего именно. Зрители — они есть, но они как будто исчезают. Саске, Гаара, Шисуи — все они есть, но их нет и всё, что остаётся, это этот жуткий шум внутри его головы, как мрак, который всё поглощает. Тело продолжает дрожать и несмотря на то что он сидит, ему кажется, что он падает. Всё теряет форму. Гаара вскакивает. — Воды, — бросает он, его голос далёкий, как эхо из другого мира. Он убегает, не оглядываясь, потому что если оглянется — сломается. Саске не двигается сначала. Он смотрит на Наруто, измеряет его панику, взвешивает её, а потом резким движением выдворяет Шисуи за дверь. — Исчезни. Дверь захлопывается. И тогда Саске подходит. Медленно. Тихо. Как будто Наруто — дикое животное, которое может сорваться от любого резкого звука. Он опускается перед ним, берёт его лицо в ладони. — Дыши. — Повторяй за мной. Вдох. Наруто захлёбывается, но пытается. Выдох. Дрожь. Ещё раз. Вдох. Выдох. Ещё. И ещё. Пока дыхание не становится глубже. Пока паника не отступает, как волна, оставляя после себя только мокрый песок. Наруто обмяк. Его тело — разбитое, но больше не бьющееся в истерике. Саске не отпускает его. Притягивает ближе. Обнимает. И Наруто не сопротивляется. Потому что это — единственное, что держит его на плаву. Дверь открывается. Гаара застывает на пороге, стакан воды в руке. Он видит их. Саске, держащего Наруто. Наруто, слишком спокойного, слишком умиротворённого в этих объятиях. И тогда — Гаара слышит, как что-то ломается. Не в комнате. В нём. Кости. Сердце. Или всё сразу. Он ставит стакан на стол. Без слов. Поворачивается. Уходит. А Наруто не замечает. Потому что впервые за долгое время… Он просто дышит.