Истлевшее

BMW 5 серии принимает их обоих в свои холодные, бездушные объятия. Гладкие кожаные сиденья, еще пахнущие заводской стерильностью. Запах нового салона — смесь химии и искусственной свежести, как будто кто-то тщательно замаскировал все предыдущие грехи этой машины. Тусклый синеватый свет приборной панели едва освещает их лица, превращая кожу в бледные маски. Наруто уже помыт. Переодет. Он даже не заметил, как это произошло. Саске мыл его в ванной — не с нежностью, не с ненавистью, а с холодной методичностью патологоанатома, разглядывающего труп. Вода была слишком горячей, но Наруто не дернулся, не застонал. Пальцы Саске скользили по его ребрам, пересчитывая каждую кость, как будто проверяя — все ли на месте. Хладнокровно. На нем не было ни страха, ни желания. Просто… задача. И он выполнил её. Наруто не сопротивлялся. Не двигался. Саске одел его в свое худи — черное, огромное. Ткань поглотила его, как земля поглощает мертвеца. Штаны — тоже черные, слишком широкие, болтающиеся на бедрах. Белые кеды были куплены наспех, потому что от его старой обуви остались только грязные, пропитанные потом и страхом воспоминания. Он утонул в одежде Саске. Так, будто его больше не существовало. Саске — сам был воплощением ночи. Футболка — как смоль. Бомбер — тяжелый. Джинсы — жесткие. Высокие кроссовки — бесшумные. Молчание. Наруто смотрел перед собой, сквозь стекло, которое больше не было окном, а стало барьером. Мир за ним расплывался, как акварель, смытая дождем. Он не видел дороги — только бесконечную черную ленту асфальта, уходящую в никуда. Он даже не заметил, какая это машина. Ему было всё равно. Абсолютно. Скай по приказу Саске написала кому-то из Тенши. Машина приехала быстро, как будто её уже ждали. Ключ — металлический — в руку. Багаж — в пустоту. Саске уселся за руль и не заводил двигатель. Минуты тянулись, как резина перед разрывом. Он сидел неподвижно, руки на руле, пальцы чуть сжаты — не в гневе, а в странной нерешительности. Он даже не знал, куда ехать. — Введи адрес в навигаторе, — произнёс он наконец. Наруто вздрагивает. Не сразу слышит. Затем, с задержкой, будто сигнал идёт через разбитый ретранслятор, тянет бледные пальцы к монитору. Кожа на костяшках — почти прозрачная синеватая. Набирает. Адрес. Какой-то. Место, где ещё не было смерти. Место, где можно спрятать тело, что дышит, но больше не живёт. Саске смотрит на маршрут. Хмурится. — Шестьсот километров, — говорит он. Взгляд — на дорогу. На Наруто. — Мне как раз по пути. И двигатель оживает. Рычание под капотом — громкий звук. Как будто эта машина — единственное, что сейчас вообще живо. Их везёт вперёд. А внутри — всё стоит на месте. Они ехали медленно. Не потому что Саске снизил скорость — он по-прежнему летел по трассе. Он ехал уверенно, ровно, с той же безумной точностью, с которой всегда делал всё — будь то побег, убийство, спасение или кофе на утро. Но всё внутри ехало медленно. Как будто весь мир впал в вязкую кому. Наруто то приходил в себя, то снова утопал в темноте. Сон ли это был — не понять. Сознание не держалось за него. Он не чувствовал тела. Иногда его начинало мутить — он прижимал лоб к холодному стеклу, дышал поверхностно, как будто боялся вдохнуть лишнего. Иногда он замирал, так, что казался мертвым. Саске косился, не поворачивая головы, — просто, уголком взгляда, будто проверял — дышит ли. Разговоров не было. Возможно, не осталось слов. Возможно, было слишком много тишины внутри каждого. Саске держал руль уже пару часов. Спина ныла, глаза резало от встречного света. Но он не снижал скорость. Он вообще ничего не снижал в своей жизни. Если уж ехать — то в стену. Он думал. Мысли не торопились, но были. Странные, обрывочные, почти чужие. Про то, как выглядело лицо Наруто, когда он узнал. Про то, как он кричал, как будто внутри него что-то лопнуло и вытекло. Он вспоминал волосы Итачи, когда гладил их после кошмара. Он вспоминал, как впервые понял, что способен любить. А потом — как понял, что эта способность делает его уязвимым и захотел её вырезать из себя, как опухоль. Хиаши Хьюга всплыл на краю мысли. Компания. Сделки. Что-то важное. Что-то, что было раньше. Что-то, что должно было случиться завтра. Теперь всё стало каким-то «позже». Отложенным. Сейчас было только это: Сиденье, в котором тонет чужое тело. Трасса, как бесконечная вена. Навигатор, показывающий пункт назначения, которого не хочется. И дорога. Дорога к чему-то, откуда не возвращаются прежними. К неизбежному. К матери. К пустому дому. К правде. Саске хотел бы знать, что сказать. Но. Иногда нужно не говорить. Иногда ты просто должен вести машину. Даже если все в ней уже мертвы. Саске тормозит у первой попавшейся заправки, когда стрелка бензина начинает нервно дёргаться — как будто машина тоже чувствует этот бесконечный путь в ничто. Он выходит, хлопнув дверью. Внутри заправки — яркий свет, чужой, почти оскорбительный. Берёт две бутылки воды. Несколько снэков — случайных, разных, может, хоть что-то в этом мире Наруто захочет закинуть в рот. Возвращается. Садится за руль. Наруто всё в том же положении. Он не изменился. Он словно муляж. Человекообразный фантом. Саске включает зажигание, плавно выруливает обратно на дорогу. Трасса снова тянется в бесконечность. И вдруг — Еле слышно, будто из-под земли: — Я так сильно ненавидел её… но так сильно любил. Это не исповедь. Это не разговор. Это почти вздох. Почти упрёк самому себе. Почти слишком поздно. Саске смотрит вперёд. Лицо его не меняется, взгляд всё такой же чёрный, как асфальт под колесами. — Очень в твоём стиле, — отвечает он. Спокойно. Без оценки. Как будто знает это о нём давно. Как будто знал всегда. Наруто не отвечает. Он не моргает. Он просто продолжает смотреть в никуда, словно за лобовым стеклом нет дороги, а только черная стена. Саске прибавляет скорость. Наруто смотрел в окно, где морось падала лениво. Потом дождь усилился, перешёл в яростный ливень, будто бы знал, когда человек больше не может плакать. Слёзы закончились раньше, чем умерла мать. Он не чувствовал их, но вода всё равно лилась. По стеклу, по асфальту, по лицу времени. Каждые несколько минут он поворачивал голову, всматриваясь в точёный профиль Саске. Красивый, безупречный палач. Он смотрел на него, чтобы убедиться — он ещё здесь. Кто-то ещё остался. Кто-то, кто может удержать тебя, если снова сорвёт крышу. Саске молча крутит руль, входит в поворот, плавно, а потом его рука ложится на колено Наруто — железная хватка. Давление. Сжимает так, что вот-вот хрустнет чашечка. И от этого — легче. Парадокс боли: чем больше она физическая, тем меньше остаётся места той, что внутри. У Саске нет слов утешения, но это работает. Наруто замирает, прислушиваясь к тяжести этой руки. В ней — сила. Мощь. Как будто если бы он вцепился в неё зубами — ничего бы не изменилось. Но от её давления не хочется исчезнуть. На светофоре Саске одной рукой открывает стеклянную бутылку колы. Металл крышки звенит, как выстрел. Второй рукой он всё ещё держит колено Наруто. Не отпускает. — Ты любишь колу. — внезапно шепчет Наруто. — Хочешь что-нибудь? — Хочу что-то… сладкое. Саске тянется левой рукой назад, к пакету, что валяется на заднем сиденье. Не достаёт. Чертыхаясь, убирает правую — и в этот момент мир снова начинает шататься. Как будто Наруто подбросило вверх, как будто вырвали розетку. Отняли точку опоры. Он оборачивается резко, слишком резко. В его глазах — тревога. Саске замечает. Он замечает всё. Его взгляд коротко падает в голубые глаза напротив. И рука возвращается. Снова. На место? На это, чёртово, место? Он возвращает её туда, словно привинчивает назад. Саске протягивает пачку. Упаковка кислого мармелада. Наруто забирает. Он смотрел на эту пачку, как на что-то странное, обёртка липла к пальцам и наруто возился с ней дольше, чем следовало. Он вытащил один кусок. Красный в форме червя, свернувшегося петлёй. Положил в рот и закрыл глаза. Кислота взорвалась на языке, как будто кто-то пнул его внутрь головы. Горло сжало, глаза закололо, даже желудок проснулся от этой химии. Реальное. Противное. Липкое. Он засунул второй. Потом третий. Ему было всё равно, что Саске видит это. Пусть смотрит. Пусть считает, сколько точно мармеладок нужно, чтобы человек перестал чувствовать смерть. Сахар резал дёсны, вызывал тошноту, но он продолжал. Сладкое — как код запуска. Каждый новый вкус — как доказательство. Что язык работает. Что можно прожить ещё одну минуту. Ещё один поворот. Ещё одну песню, которую никто не включал. Саске выдохнул. — Ты опять смотришь. Наруто сглотнул, не сразу понимая, что он имел в виду. Но потом кивнул. И правда. Он смотрел. Всё время. — Проверяю, не исчез ли ты, — тихо, почти шёпотом. Тормоза визжат, как будто машина испустила последний крик. Колёса вылетают чуть вбок, но Саске ловит траекторию. BMW стоит посреди полосы. Поток бешеный. Гудки. Фары в лицо. Стекло заливает дождь. И всё это становится фоном. Беззвучным и далёким. Потому что в груди Саске просыпается оно. Здоровенное. Изломанное. Хищное. Оно срыгивает внутренности, щёлкает пастью и разминает когти. Оно рвёт стены между черепом и глоткой. Оно визжит: «Убей его, пока не стало поздно. Пока он не сделал тебя человеком». " — Проверяю, не исчез ли ты, — сказал Наруто.» Тихо. Почти неслышно. Почти ласково. И чудовище зашипело. Чувства? Смех. Шизофреничный, дёрганый. Саске не смотрит на поток, не смотрит на машины, на водителей. Потому что если он сейчас посмотрит — кто-то умрёт. Мир чувствует это. Люди затихают, утыкаются глазами в свои рули. Кто-то выключает радио. Кто-то перестаёт дышать. Саске вдыхает. Раз. Два. Три. Пока чудище внутри не уходит вглубь, не отступает, лижет лапу, шипит, прячет клыки. Оставляет после себя пульс в висках и тяжесть в животе. Он поворачивает голову. Медленно. Как будто у него нет шеи, только гильотина. Глаза — чёрная прорва. И говорит: — Я тебя отмыл. Я тебя одел. Я тебя сюда посадил. Он говорит не голосом — он вырезает это из себя. — Я тебя везу столкнуться с неизбежным. — Я занимаю пространства больше, чем любой человек в этом ёбаном мире. — Я не могу исчезнуть. Потому что я — не часть чего-то. Я — это всё. Где-то там снаружи — водители начинают выдыхать. Машины медленно объезжают. Дождь хлещет как из ведра, но в салоне BMW становится жарко, как в сердце вулкана. Наруто не говорит. Потому что что бы он ни сказал — это будет либо слишком мало, либо слишком много. А Саске снова трогается с места. Так резко, что у Наруто в животе всё подлетает. Наруто молчит секунду. Вторую. Потом просто пожимает плечами. Дождь барабанит по лобовому стеклу, как будто отбивает счёт его молчанию. И это движение — это пожатие плечами — странным образом говорит больше, чем любые слова. Как будто он не понял. Или понял слишком хорошо. — Нормально, — тихо. Это не согласие. Это не принятие. Это — факт. Его всё устроило. Даже если прозвучало это как манифест сумасшедшего, как исповедь серийного убийцы, как молитва богу, который давно перестал отвечать. Небо плачет за него. А он сидит рядом с ним. С кем-то, кто держит его так, что внутри всё дрожит. С кем-то, кто ломает, чтобы держать. И странное дело — с каждой минутой ему это начинает… нравиться. Не совсем. Не полностью. Но… где-то внутри. Тепло от того, что хоть кто-то… Хоть кто-то… Есть. Тормоз. Дрифт. Асфальт взвизгивает, как живая плоть. Машина разворачивается, будто чёрный зверь — в один миг до скрежета металла и замирает. Наруто едва успевает вдохнуть. Саске бросает руль, как горячий нож в грудь. Он разворачивается к нему так резко, будто готов не разговаривать — рвать. И, наверное, именно это собирался сделать. Глаза — чёрные ямы, в них вспышки, как молнии на дне колодца. Он не смотрит — он поглощает. Он видит насквозь. Как будто открыл его череп, раскрыл душу пальцами и теперь шепчет в неё команду: не смей. — Наруто, — сквозь зубы. — Даже не думай. Даже не думай цепляться за меня. Он хотел добавить: я тебя уничтожу. Хотел сказать: я отравлю в тебе всё, до последнего вздоха. Он хотел, чтобы тот испугался. Чтобы отпрянул, отшатнулся, закричал. Сделал что угодно, только не это. Но Наруто делает именно это. Не отпрянул. Не испугался. Не убежал. Он подаётся вперёд — будто на дне, но уже не сопротивляется падению. Он делает то, что идёт против всего живого внутри Саске. Целует. Ласково. Абсурдно. С предсмертным спокойствием. В этом поцелуе не было надежды. Не было даже желания. Только молчи, пожалуйста, хотя бы секунду. Только вкус кислых мармеладок, что остались на губах. Он тёплый. Он как катастрофа в два касания. Саске его чувствует — не телом, не разумом, а чем-то между — тем, что должно было быть душой, но давно уже закопано. И внутри него… Что-то хрустит. Он должен был отстраниться. Выбросить его вон, прямо через закрытую дверь BMW, пусть катится по обочине, пускай губы расшибёт, пускай. Всё, что неубиваемо, только глубже в землю. Он должен был ударить. Он должен был сжать челюсти так, чтобы зубы треснули. Он должен был сказать: «ты не имеешь права». Он не должен был делать то, что сделал. Но он делает. Пальцы на затылке Наруто. Не мягко. Не жестко. Просто держит. Потом прижимает ближе, ближе и в этом нет романтики — это акт невозможности. Не сдержал чудовище — и чудовище сдалось. Крепко. Резко. До хруста губ. До отголоска боли. До шрама в будущем, который уже не зарубцуется. Ответил. Всего на секунду. Не больше. Не меньше. Как будто это не был поцелуй, а акт милосердия. Или казни. А потом отстраняется. Резко. Словно не себе принадлежит. Смотрит в лобовое стекло, как в точку невозврата. Молчит. Машины снова едут. Мир снова шумит. Только голос его — глухой, как выстрел сквозь подушку. — Если ты сделаешь это ещё раз, Наруто… Он запинается. Не потому что не знает, как закончить. А потому что не хочет говорить правду. Он делает вдох, так глубоко, что будто вдыхает самого себя обратно в себя. И в этом не было угрозы. Только необратимость. Саске отдёргивает себя резко. Так, что шея Наруто хрустнула. Так, что тот чуть не ударился об окно. Он не произносит ни слова. Просто вжимается в кресло, как будто бы бежит. Одним рывком запускает двигатель. Колёса визжат на мокром асфальте. BMW снова едет. Руль в руках Саске скрипит. Он сжимает его так, будто хочет придушить. Он не может смотреть на дорогу. Он видит губы. Он не может думать. Он чувствует. Опять. Опять ты это сделал. Опять ты лезешь туда, куда нельзя. Где всё ядом залито, где всё уже сдохло. Ты чего хотел? Чтобы я тебя прижал к себе? Чтобы я стал мягким? Чтобы я стал тобой? Он стискивает зубы. Челюсть болит от ярости. От отвращения. От желания, которое не должно было родиться. А знаешь, что я чувствовал, когда ты меня поцеловал? Отвращение. Злобу. Привязанность. Это последнее слово он прожёвывает с такой ненавистью, как будто оно — кость в горле. Хочешь, чтобы я тебя сломал? Я могу. Прямо сейчас. Сломаю и никто даже не заметит. Ты ведь сам лезешь. Ты сам хочешь. Так какого чёрта мне себя сдерживать? Он переключает передачу с таким усилием, что пальцы хрустят. Но знаешь, что самое отвратительное? Пауза. Молния разрывает небо и внутри у Саске будто тоже что-то горит. Я не смог это ненавидеть. Твою мягкость. Твою глупость. Этот дурацкий поцелуй с мармеладом. Я не смог это ненавидеть и именно поэтому — я хочу тебя уничтожить. Машина летит по мокрой трассе. А внутри — он сам. Горящий. Ненавидящий. Наруто очень, очень медленно поворачивает голову. Он смотрит на Саске, как на нечто, что шипит бензином под ногами, будто бы готовясь взорваться. И не отводит взгляд. Саске привык тонуть один. Он из тех, кто закрывает дверь за собой, даже если горит дом. Он всегда уходил первым. Оставлял после себя пустые комнаты, вычищенные чувства и себя — ни с чем. Но Наруто… Наруто из тех, кто не отпускает. Он идёт следом, даже когда кровь стынет в пятках. Он не умеет быть равнодушным. Он не умеет оставлять. И теперь… он тащит на дно с собой. Зачем ты его поцеловал, идиот? — его же собственный голос в голове звучит тише шепота. Чтобы доказать ему, что я не боюсь? Или потому что я больше не мог не делать этого? Или потому что я хотел заткнуть его страх своим? Ужасно. Ужасно глупо. Он смотрит на Саске. На сжатую челюсть. На руки, готовые сломать шею, но пока что только рвущие руль. Он знает — там внутри шторм. И теперь — внутри него самого тоже. Он же предупредил тебя, придурок. Он же сказал: не смей. А ты? Ты залез в его ад с руками, по локоть в крови и теперь думаешь, что сможешь выйти чистым? Нет. Он не выйдет. Он никогда не выйдет чистым. И всё же — он не отворачивается. Не жалеет. Он чувствует, как внутри него что-то щелкает, как включатель. Сраный инстинкт — спасать тех, кто сам себя не хочет. Но впервые он не уверен. Потому что, может быть, этот чёртов демон справа от него вовсе не хочет спасения. Может, он хочет, чтобы его сожрали вместе с собой. И я позволю. Если нужно — я позволю. Наруто смотрит вперёд, в мокрое стекло, в грохочущий дождь и хмурое, тёмное будущее. И больше ничего не думает разговором. Потому что слова — это тонкая броня. А сейчас всё должно резать. До костей.