Истлевшее

Шесть часов дороги. Шесть часов, когда машина не останавливается ни на секунду. Саске гнал, не оглядываясь, пальцы впились в руль так, что костяшки побелели. А Наруто сидел рядом, не зная, как дышать, не то что реагировать. Он не задавал вопросов. Не задавал ни одного, хотя на губах уже висело десяток — острых. Город появлялся как разрыв в ландшафте — рваный, воспалённый шрам, который десятилетиями пытались залечить асфальтом и ржавыми арматурами, но ткань жизни так и не срослась. Он зиял вдали — как открытый перелом, обнажающий гнилые кости индустриального прошлого. Здесь всё выглядело так, будто кто-то начал строить, но забыл положить душу под бетон, оставив лишь остовы домов, которые стоят, скрипя балками, как старики на автобусной остановке. Трубы заводов дымились вяло, выплёвывая в небо серую вату испарений. Они ржавели не только от дождя — ржавели от времени, от равнодушия, от того, что их давно перестали замечать. Воздух пах соляркой и усталостью, въевшейся в кирпичи глубже, чем краска в выцветших рекламных щитах. Люди здесь двигались как тени — сгорбленные, с глазами, в которых читалась не усталость даже, а привычка к усталости. Они шли, не поднимая голов, будто боялись увидеть, во что превратилось небо — в плиту, придавившую город к земле. Дождь усилился до ливня, капли били по крыше машины, как гвозди в крышку гроба. Наруто почувствовал, как холод проползает под кожу, заползает в рёбра, вцепляется в позвоночник. Он дрожал, хотя на календаре была весна — но в этом городе времена года потеряли смысл. Здесь всегда было холодно. Холодно по-особенному — так, что мёрзнешь не снаружи, а изнутри, будто лёд нарастает вокруг сердца с каждым вдохом. Машина ползла к центру, преодолевая водяные преграды на дороге. Но Наруто уже понимал — можно проехать тысячу километров, сменить десяток городов, но ни одно место не сможет согреть так, как он когда-то верил, что его согреет этот. Родной город. Дом. Но мама… Мамы здесь больше не было. Её смех не звенел на этих улицах. Её руки не разглаживали ему волосы перед сном. Её голос не звал его домой, когда он заигрывался допоздна. Было только это — ржавые трубы, серая вода, и тишина, которая звучала громче, чем любой крик.

***

Впереди — двести метров до дома Наруто. Двести шагов по мокрому асфальту, где лужи отражают тусклый свет уличного фонаря, размывая контуры мира в грязных дрожащих пятнах. Но он не решается выйти из машины. Саске уже заглушил двигатель. Он сидит молча. Не курит — перерывы на сигареты давно закончились где-то между войной и этим проклятым перемирием. Не дышит — точнее, дышит так тихо, что кажется, будто и не дышит вовсе. Не двигается — даже ресницей не ведет, только пальцы слегка сжимают руль. Ждёт, когда Наруто решится. Но Наруто не решается. И Саске, медленно, неотвратимо, как раскалённое железо, начинает закипать. Дом Наруто выглядел… Никак. Совсем обычный. Без шрама на фасаде — ни одной трещины, будто его построили вчера, но без радости, без гордости, просто потому что надо. Без облупившейся краски — но и без слоёв новой, без этой истории в цветах, которые когда-то выбирали, спорили, меняли. Не дряхлый, не перекошенный — но и не живой. Простой. Одноэтажный. Словно его вырезали из каталога типовых проектов, где все дома — как близнецы. Но именно в этой «нормальности» что-то цепляло взгляд, царапало подкорку, будто крошечная заноза под ногтем. Не было занавесок — ни тюля, ни плотных штор, только голые окна, пустые, как глазницы. Ни одного крючка для кашпо — ни единого намёка на то, что здесь кто-то пытался что-то вырастить, полить, сохранить. Ни следов коляски, велосипеда, палки — ничего, что оставляют люди, когда живут. Ни привычной мелочи, которой дышат дома — сколов на подоконнике, потертостей на дверной ручке. Саске замечает это сразу. Его взгляд скользит по двору — ни травинки, ни окурка, ни сломанной ветки, внутри вспыхивает странное раздражение. Острое, почти физическое. Здесь не было той нотки уюта, того невидимого тепла, которое умела создавать Микото — запаха свежего хлеба, смеха за стеной, разбросанных игрушек. Ни одного штриха. Словно кто-то сознательно стёр все следы жизни — тряпкой, смоченной в ацетоне, до скрипа, до стерильности, до мёртвой чистоты. И это вызывает в нём… смешанные чувства. Горячий ком в горле. Лёгкое подташнивание. Вроде всё нормально. Вроде. Но что-то отталкивает — невидимыми крючками, впившимися под кожу. — Наверное, там… не убрано, — говорит Наруто очень тихо. — Наверное, там грязно. Наверное, ты к такому не привык. Саске скептически поднимает бровь. Он точно знает о грязи больше, чем этот блондин с распахнутыми глазами и поломанным детством. Знает, как пахнет запекшаяся кровь в щелях пола. Знает, как выглядят стены, испещрённые царапинами от ногтей. — О, Наруто, я давно по уши в ней. В грязи. Лёгкая, ленивая усмешка. Он выходит первым. Хлопает дверью так, что машина вздрагивает. Обходит капот, как акула — плавно, без лишних движений и открывает пассажирскую дверь. Смотрит прямо в глаза. Без слов. В этом взгляде нет вопроса — только безысходное приглашение. Пошли в ад. Я знаю путь. Как будто именно Саске — тот дьявол, который должен втащить Наруто туда, где всё началось. Где всё и закончилось. Возможно, именно такого дьявола Наруто и искал. Не спасителя. Не поводыря. А того, кто знает о преисподней больше, чем сам Люцифер. Саске протягивает руку. И Наруто цепляется за неё. Он не выходит — он вываливается. Всё тело — будто слишком тяжёлое, чтобы принадлежать живому. Кости наполнены металлом. Мышцы — ватой. А потом встаёт. Рядом. Мама — это мама. Какая бы она ни была. Даже если она рвёт твоё детское сердце зубами. Даже если именно она учит тебя бояться тишины — потому что тишина значит, что она где-то рядом и ты не слышишь её шагов. Даже если она та, кто может дать жизнь — и забрать её в одну из пятничных ночей, когда бутылки звенели, как колокола, а её голос превращался в вой. Даже если её голос — это нож в живот, даже если её прикосновения оставляют синяки, которые ты научился прятать под одеждой. Даже если она оставила в тебе раны, которые не заживают — только зарастают грубой солью и каждое движение напоминает: Ты недолюблен. Ты не нужен. Ты ошибка. И как бы сильно ты её ни ненавидел, в твоём сердце всё равно остаётся место. Для неё. Для той, которой ты должен был быть любим. Хоть однажды. Хоть немного. Хоть между ударами. Хоть сквозь пьяный шёпот: «Прости, малыш, я не хотела.» Сердце ребёнка — это место, где мать живёт вечно. Даже если ей там нет прощения. Шаги отдавались тяжестью, будто каждый — в замедленной съёмке. Как по воде, густой и вязкой, что затягивает на дно. Но Наруто сделал их. Один. Второй. Вдох — короткий, обрывистый, будто перед прыжком с высоты. Они зашли внутрь. Чисто. Абсурдно чисто. Воздух не воняет затхлостью или перегаром, нет разбросанного мусора, нет следов запойной разрухи — но грязь всё равно чувствуется. Не на полу. Не на мебели. Не на стенах. Она — где-то в слоёном пироге памяти, в застывших слоях боли, между трещинами в штукатурке и под плинтусами. Она осела в воздухе и впиталась в стены — и теперь тут невозможно дышать, будто лёгкие наполняются не кислородом, а тяжёлым, спёртым страхом. Саске лениво оглядывается, как будто всё это — очередная декорация. Не его сцена. Не его кошмар. Он опускается на диван — бесшумно, не оставляя вмятин на потрёпанной обивке — и смотрит на Наруто. Смотрит, как на того, кому осталось недолго. А Наруто… Ходит. Осторожно, будто пол усеян осколками бутылок, которых нет. Но он их чувствует. В каждой точке стопы. В каждой клетке памяти. Пальцы водят по мебели — осторожно, почти ласково, как по чужому телу, боясь оставить след, разбудить что-то. Останавливаются на пыльных фоторамках. Его детское лицо, чужое. Будто кто-то другой жил вместо него. Саске чувствует, как между ними сгустился воздух. Неловкость? Нет. Уязвимость. Оголённый нерв. Он чувствует, что Наруто чуть-чуть стыдится — не за дом, не за запах, не за бедность, — а за то, что впустил. В эту пещеру. Внутрь себя. Пригласил. Его. Саске. Но можно ли было назвать их незнакомцами? Они вместе умерли. Вместе воскресли. Кто ещё остался, кроме них? — Несколько лет назад мой дом был гораздо хуже. Раз в сто, — вдруг говорит Саске, без предупреждения, как будто продолжает внутренний монолог вслух. — Мы были бедными. Очень. Работали все. До крови на ладонях. Из-за долгов отца. Чтобы расплатиться. Я один учился. Упрямо. До одержимости. Наруто поворачивает голову. — Он умер? Саске кивает. Усмехается как-то… не так. — Да. И, пожалуй, это было лучшее, что он мог сделать для семьи. За окном где-то воет собака — одиноко, протяжно. — Наркотики, алкоголь — они убивают медленнее, чем пуля. Но зато точнее. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулак, потом разжимаются. — И ты каждый день знаешь, что этот человек умер, хотя тело ещё ходит, орёт, живёт. Глаза Саске — два уголька в пепле. — Было бы милосерднее — одним выстрелом. Щелчок зажигалки. Резкий. Наруто вздрагивает. Он вдруг вспоминает, что не курил уже пару дней. Может, поэтому ему так хреново? Может, тело орёт об этом. Или душа. Саске прикуривает сразу две. Одна — для него. Вторая — для того, кого он по какой-то неведомой причине всё ещё тащит рядом. Протягивает. Просто — жест. Привычка? Или забота? Наруто медлит. Он никогда не курил при матери. Хотя она всегда знала. Сейчас — её нет. Значит ли это, что можно? Или — что больше нельзя? Он принимает сигарету. Медленно. Как дар. Садится рядом. Очень близко. Плечом к плечу. Пропуская сквозь себя этот вонючий, горький дым. Никотиновая отрава проникает в лёгкие — и кажется, впервые за долгое время становится легче. Чуть-чуть. — Но сейчас ты на вершине, — выдыхает Наруто, наблюдая, как дым клубится в лучах тусклого света. Саске смотрит в пустоту. Улыбка — слишком широкая. Сияющая. Даже пугающая. — Мы переехали. В другой город. По… определённым причинам. Я устроился на хорошую должность. Неплохая компания. Уверенность, костюмы, кофе. Пепел падает на пол. — А потом — забрал всё это себе. Он смотрит на Наруто. Глаза — живые. Усталые. Такие, как у тех, кто слишком много видел, чтобы жалеть. — Очень в твоём стиле, — произносит Наруто. Сигареты догорают. Наруто курит медленно, будто каждый вдох — это отсрочка приговора. Дым стелется вяло, цепляется за потолок, как паутина. Как будто эти сизые клубы способны заслонить то, что уже вот-вот наступит. И всё равно — хочется говорить. Заполнять пустоту голосом. Бездну между сердцем и черепом. Лишь бы не думать. — Разве так можно? — спрашивает он, наблюдая, как пепел осыпается на колени. — Тенши получается… не твоя? Голос немного хриплый от дыма, но спокойный. На грани доверия. Саске не реагирует сразу. Он знает, что вопрос — не про бизнес. Он про силу. Про боль. Про цену. Про то, кем ты становишься, когда всё вокруг рушится. — Самое сложное — не построить вершину, Наруто. Он откидывается на спинку дивана, старая кожа скрипит под ним. — Самое сложное — остаться на ней. Владелец той компании был слабаком. Таких, как он, можно есть на завтрак. Даже не жуя. Я просто оказался сильнее. Умнее. Холоднее. Голоднее. Наруто моргает. — И он не пытался вернуть? Саске усмехается, как будто вспоминает не человека, а животное, забитое до полусмерти. — Нет. Я превратил его в ничто. Он сам подписал бумаги. А потом я взял эту… шарашкину контору, приподнял, заставил всех поверить, что она — золото. И продал. Дорого. Наруто вдруг понимает — он задержал дыхание. — А потом ты создал Тенши? Саске выдыхает — долго, будто вопрос действительно сложный. Но не потому, что он не знает ответа. А потому, что в ответе — что-то большее, чем просто история. — Я создал ей сердце. Кровеносную систему. Всё, что делает её живой. А потом…у руля встал мой брат. Он умеет быть мягким. Таким, каким я не умею. И это стало нашим оружием. Наруто на секунду задумывается. Он всё ещё держит сигарету в пальцах, но уже не курит. — Что означает это название? — Губы пересохли. — Тенши? Саске поворачивает голову. Губы шевелятся с медленной насмешкой, почти нежностью. И в голосе звучит то, что звучит редко. — Тенши — значит ангел. Тишина после этого слова — как удар током. Потому что ничего ангельского в Саске нет. Потому что это звучит почти как издевка. И оба понимают, что дальше — хуже. Потому что дальше начинается то, ради чего они приехали. Саске выкуривал тишину, как последнюю сигарету перед расстрелом. Оттягивал. Молчал. Смотрел на затылок Наруто, на его неподвижность, на эту парализующую детскую позу, в которой сидят люди, когда слишком боятся пошевелиться. Он терпел. Но даже Саске понимал — чем дольше гноится, тем глубже разносит. Опухоли не уговаривают. Их вырезают. Он тушит сигарету прямо о край кофейного столика. Жестко. С хрустом. Будто выжигает эту минуту. Поднимается. Подходит вплотную. Стоит. Смотрит сверху вниз — а Наруто всё ещё не двигается, как будто врос в диван, как будто стал частью старой обивки, частью комнаты, в которой слишком много прошлого. Саске резко берёт его за подбородок. Поднимает лицо. Глаза в глаза. Голубая ледяная вода против угольного огня. И он говорит: — Послушай, Наруто. Сейчас тебе нужно взять свои маленькие ручки и перестать быть хрупким. Я знаю, как тебе хочется рвать на себе волосы, задыхаться от собственных чувств, проваливаться в себя и умереть красиво. Но ты обязан сделать то, что никто за тебя не сделает. Ты обязан заняться похоронами. Сейчас. Пока ещё не поздно. Пока ты ещё не растворился в этом доме. Я мог бы помочь. Но это не мой ад, не моя карма, не моя мать. Это твой урок. И ты должен пройти его сам. Он не повышает голос. Он не давит. Но слова срабатывают, как дефибриллятор. Наруто вскакивает — почти судорожно. Как будто тело всё это время просто ждало разрешения — дышать. бежать. сломаться, но на ходу. Наруто вдруг начинает метаться по дому с бешеной скоростью. Неуклюже, неровно, как будто внутри него кто-то вырвался наружу и теперь дергает его конечностями, отрывая от прошлого по кускам. Он ищет. Что угодно. Бумаги, справки, свидетельства — всё, что могло бы выдать смерть матери за хоть какой-то порядок. Систему. Цифру. Дату. Он бы, конечно, мог просто позвонить отцу и узнать адрес морга, больницы, но сама мысль о его голосе, о едком шипении по проводу, вызывает подташнивание. Он сглатывает. Горло сухое, будто натёрто стеклом. Тут до него доходит — паспорта нет. Телефон мёртв. И ещё…деньги. Их просто нет. Абсолютный ноль. Ни одной купюры. Даже жалкой мелочи в кармане штанов. Всё его топливо выгорело за секунду и мотор внутри встал. Он оседает на пол, резко, беззвучно. Как марионетка с обрезанными нитями. И смотрит на Саске снизу вверх — потерянно, беспомощно, беззащитно. Но Саске был бы не Саске, если бы ко всему не был готов. Он сидел спокойно, почти лениво, будто ждал этого крушения. Его губы растянулись в довольной ухмылке — не из злорадства, а из точности. Всё пошло по плану. Он умеет читать людей. С лёгкостью. Как читают некролог в утренней газете. Он ведь пророк, но без святости. Такой, что обещает: Дальше будет хуже. И сдерживает обещания. Он поднимает с пола чёрный рюкзак. Тот, что был при нём всё это время. Наруто, конечно, не заметил — в этом доме призраков слишком много, чтобы замечать детали. Саске расстёгивает молнию — не торопясь, с нарочитым звуком. Внутри: Деньги. Папорт Наруто — тот сразу узнаёт по облезлой обложке. Пачка каких-то вещей. Саске пинает рюкзак носком кроссовка — резко, заставляя его скользнуть по пыльному полу, оставляя за собой след. Он останавливается в сантиметре от колен Наруто. — Я не помогаю тебе, потому что я милосерден или, упаси бог, благодетель. Всё, что я делаю сейчас — это в долг. Ты продашь мне свою душу. Я сожру тебя с потрохами и не оставлю даже костей, если ты не вернёшь мне каждый потраченный цент. Улыбка Саске становится шире, будто он сам в восторге от своего монолога. — И… это не потому что я жаден до этих бумажек. Деньги? Ими жопу вытирать. Просто… Он наклоняется ближе, его тень накрывает Наруто, как крылья ворона. — После того, как ты окончательно потеряешь себя — а это, Наруто, случится — сразу после похорон, тебе нужен будет хоть какой-то смысл, чтобы дышать. Любая соломинка. Пусть ею будет долг. Пусть ею буду я. Наруто молча кивает. Не машинально. Не потому что так надо. А потому что это — настоящее. Потому что между ними нет и не может быть такого дешёвого слова, как «спасибо». Есть нечто большее. Признание. Связь. Клятва без слов. Он всё ещё сидел на полу, немного подрагивая, словно под кожей бегали стальные муравьи. Его взгляд, пустой и остекленевший, упёрся в ковёр, который когда-то был алым, как свежая рана, а теперь превратился в серую струпью — выцветшую от времени, пропитанную пылью и возможно, стыдом, что въелся в волокна глубже краски. От дома пахло застоявшейся болью: плесенью под плинтусами, лекарственной горечью в шкафчике, порошком, которым мать стирала окровавленные простыни. Запах старый, как вина, которую не высказать, не выдохнуть, не выжечь. Та, что гниёт в костях, прорастая соляными кристаллами в суставах. Но потом он двинулся, будто кто-то дёрнул за трос, привязанный к его позвонкам. Поднялся, как под грузом невидимых цепей и побрёл в комнату матери — туда, где время застыло в предсмертном хрипе. Одеяло лежало наискосок, будто сброшенное в спешке. Книжка с загнутым уголком на странице, где герой умирал от предательства. Лекарства — аккуратные цилиндрики в пластиковом стаканчике, словно патроны в обойме. И лист бумаги, приколотый к настольной лампе канцелярской кнопкой, вонзившейся в дерево. «Если что-то случится — тело будет в городской клинике. Новый адрес — улица Сэндзю, корпус 3. У Марико на ресепшене всё знают. Я уже позвонил. — О.» «О.» Не «папа», не «отец», не «Минато». Просто инициал, отпечатанный с безразличием штамповщика на бракованной детали. Наруто сжал бумагу в кулаке, ощутив, как края впиваются в ладонь. Хотел смять, разорвать, стереть эти буквы вместе с жилами на запястьях. Сглотнул — горло скрипнуло. Вышел из комнаты, сжимая адрес, как пропуск в чистилище. Саске уже ждал. Не сидел. Стоял, прислонившись к стене, будто вырос из неё — чёрный силуэт с глазами, горящими, как тлеющий фитиль. — Ну вот и всё, — проговорил он, разминая запястье, в голосе зазвучала знакомая жуть, от которой Наруто невольно выпрямился. — Адрес в руке. Душа в пятках. Осталось только закопать свою мать. Наруто не ответил. Слова застряли где-то между рёбрами, проткнутые осколками молчания. В ушах стучало: тук-тук-тук — то ли сердце, то ли шаги призраков, вышагивающих по коридору памяти. — Слушай, — Саске вытолкнул себя от стены, приблизившись так, что тень накрыла Наруто целиком. — Это будет мерзко. Это будет дерьмово. Но ты должен пройти через это так, чтобы потом было что вспоминать. Чтобы не возникло соблазна повторить. Понял? Голос — проволока под током, обвивающая горло. — Понял, — Наруто выдавил сквозь зубы. — Отлично, — уголок губ Саске дёрнулся, будто он прикусил смех. — Тогда пошли. У мёртвых свои часы. Лучше не опаздывать. Он развернулся и пол под ним взвыл от скрипа — будто дом ахнул в последний раз, провожая их к выходу. К той двери, за которой дождь продолжал стучать в такт секундомеру, отсчитывающему время до конца.

***

Они снова куда-то ехали. Асфальт мерцал под фарами, в салоне пахло бензином и мятной жвачкой — дешёвой маскировкой чего-то более горького. Только равномерное гудение мотора склеивало эту реальность в единое целое, не давая ей рассыпаться на осколки. Пусть Саске рулит — этим, машиной, его жизнью, телом, временем. Он смотрел на него из-под угла, украдкой, будто в детстве, когда подглядывал за матерью, стоящей ночью у плиты, потому что алкоголь не давал ей спать, а одиночество — молчать. Только теперь перед ним не мать, а Саске и не ночь — а серая кромка сумерек, когда всё внутри ещё не спит, но уже болит. Наруто знал, что Саске чувствует взгляд. Конечно, чувствует. Но ничего не говорил, не смотрел в ответ, не обрывал. Просто позволял. И Наруто не хотел этого, совсем но оно всё же началось. Сравнение. Оно подползло снизу, как рвота, как одна из тех мыслей, что не выбираешь — она просто прорывает стену и входит без стука. Гаара был как солнце в декабре. Тёплый, светлый, нежный. Он грел лицо, но не мог растопить лёд внутри. Он сиял так тихо, что рядом с ним хотелось молчать. С ним было безопасно. Слишком. Он обнимал, как утро под одеялом уютно, но если уснёшь, то не проснёшься уже собой. Его любовь была мягкой, как свет на фотографиях — прекрасной, но не живой. Саске был как чёрная дыра в теле человека. Он тянул к себе с такой силой, что тебе казалось — ты сам этого хочешь. Он никогда не предупреждал, и ты не знал, что будет дальше: поцелуй, пощёчина или нож в спину, но ждал. Он не спасал — он заставлял выживать. Не гладил — резал. Он не давал тебе быть собой — он создавал тебя заново. Через боль, через слово, через взгляд, который будто ломал кости. С ним ты никогда не был в безопасности. Но именно это — и притягивало. Потому что когда всё рушилось, именно он напоминал, что ты ещё жив. Пока больно — ты здесь. С ним — ты здесь. И чем дольше Наруто смотрел на Саске, тем больнее было от сознания, что он привыкает. Привыкает к боли. К этой странной поддержке, в которой больше цинизма, чем заботы и всё равно — она крепче, чем всё, что он знал раньше. Саске не поворачивал головы, но сказал, негромко, почти как шёпот, который лезет прямо под рёбра: — Хочешь поговорить о нас? Наруто сглотнул. — Нет. Просто думаю. — Не ври. Я слышу, как твои мысли скребутся об стекло. Слишком тонко. Слишком опасно. — Ты сравниваешь, — сказал Саске, на секунду показалось, будто он улыбается. — Оно как-то само, — выдохнул Наруто, как будто в этом признании было что-то постыдное, что-то грязное. Саске чуть наклонил голову, не отрывая взгляда от дороги. — Любопытно… — медленно произнёс он. — И какие же мысли тебя посетили? Поделись, раз уж мы оба в этой машине, в этой истории, в этой могиле. Он сделал паузу, будто наслаждался следующим уколом. — Это как сравнивать бога и муху. Даже немного злит, если честно. Саске прыскает. А потом, будто между делом, он кладёт руку на его колено. Туда, где всё ещё проступают фиолетово-жёлтые следы. Сжимает слегка. Не столько больно, сколько напоминание. — Смотри, не влюбись, — бросает он, будто это обычный вторник, а не острие меча, которым он только что коснулся горла Наруто. Тот медленно выдыхает через нос, уголок рта дёргается в кривой усмешке. — Красивый — не значит бог, Саске. Ты просто слишком высоко забрался и забыл, как пахнет земля. Пальцы Наруто непроизвольно сжимаются на поручне, суставы белеют. Он не отводит взгляда, хотя каждый нерв в теле кричит, чтобы он отвернулся. Муху не замечаешь, пока она не лезет в глаза. Божество не нуждается во внимании. Как Саске. Вездесущ, неуязвим, непобедим. И если он захочет — ты исчезнешь. Словом. Взглядом. Касанием. Саске замирает на секунду. Потом наклоняется ближе, его дыхание обжигает кожу Наруто, как зимний ветер. — А как ты оцениваешь себя, Наруто? На какой высоте ты застрял? Тот выгибает бровь, чуть скалясь, но улыбка получается кривой, натянутой, как проволока, вот-вот готовая лопнуть. — Да ну, я вообще-то знаю, что симпатичный. Саске отводит взгляд, но только на мгновение. А потом снова смотрит. Прямо. Медленно скользит кончиком языка по нижней губе, будто смакуя слова прежде, чем их произнести. — Не спорю. Но, недостаточно, чтобы быть рядом с богом. Наруто косится. Глаза в угол, бровь чуть приподнята, уголок губ насмешлив, но слишком натянутый — как нитка, на грани разрыва. Он держит лицо. Как может. Как будто эта маска — последняя броня и если треснет, там под ней не будет ничего. Только усталость. И мясо. — В этой истории ты муха, — бросает он, хрипловато. Не глядя. Саске замирает. На долю секунды. Как будто это правда задело. Может, задело. За окном мир в стадии разложения. Дождь размазывает лица прохожих, превращает город в акварельную депрессию. Они едут на похороны. Готовиться. Прощаться. Погребать. Но даже в такой ситуации умудряются цепляться языками, бодаться взглядами, бросать реплики, как ножи — в сторону, но почти в сердце. Это… забавно. Почти смешно. Саске убирает руки с руля. Машина плывёт по дороге, как по чьей-то судьбе. Он поворачивается. Медленно. И тянется ближе. Ближе. Наруто чувствует его приближение, как чувствуют жар, когда он ещё не коснулся кожи. Он пытается не выдать себя, держаться — но плавится. Словно зефирка на кончике спички. Он хочет быть стальным, но это его гибель — потому что даже сталь поддаётся огню. Саске ведёт носом от уха до ключицы, едва касаясь. Медленно. Почти любовно. Почти нежно. Но это не ласка. Это предупреждение. Игра на нервах. Он чувствует, как подрагивает кожа Наруто, как тот дышит чаще, как сжимает кулаки, чтобы не сжать его. И вдруг — хищный бросок. Зубы в шею. Глубоко. До боли. До шрама. До того, что останется. Кожа у Наруто слишком тонкая, шея — хрустальная. Легче разбить, чем защитить. Но он не сопротивляется. Не дергается. Не кричит. Он просто закрывает глаза. Потому что знает. Слишком хорошо знает, что именно Саске хотел этим сказать. Кто он. И кто Наруто. Когда клыки отпускают, всё тело Наруто будто обрушивается в себя. Но в этой тишине он слышит, как Саске склоняется к уху, и говорит шёпотом. — Я убью тебя, Наруто. Обглодаю кости и закопаю в землю. Я, конечно, может и бог… но падший. Наруто сидел тихо, будто его выключили. Ни звука. Только его дыхание — медленное, рваное, неуверенное, как будто каждый вдох давался с трудом, через застрявший в горле ком. Он не смотрел на Саске, но чувствовал, как от него ещё тянет холодом, будто тот забрал кусок тепла и не спешит отдавать. Саске вернулся за руль, лениво. На губах — почти равнодушная полуулыбка, на пальцах — воспоминание о чужой коже, о том, как она дрожала под его прикосновением. Конечно, то, что Саске — бог, это не больше чем отсылка. Шутка на грани истины. Проклятие, переодетое в комплимент. Яд, завернутый в золотую фольгу. Он не ходит — он парит, будто земля сама отстраняется от его ступней. Не говорит — утверждает и слова его врезаются в плоть. Не просит — требует и даже молчание его звучит громче любого приказа. Он делает, что хочет. Умирает, когда ему скучно. Воскрешается, потому что может. Мигает в лицо смерти, как будто это просто лампочка с перебоями, а не конец всего. Плевать на мораль, последствия, людей — он сам последствие. Сам причина. И иногда — катастрофа. Он касается, когда решает, что тебя можно трогать. Уходит — и ты рассыпаешься. Возвращается — и ты уже другой. Сломанный. Переделанный. По его лекалу. Он настолько убедителен в своей абсолютности, что остальные склоняют головы. Охотно. Почти с радостью. Потому что проще верить в бога, чем жить в хаосе. А он как будто держит порядок под ногтем большого пальца, и стоит ему пошевелить им — мир содрогается. Самое страшное — он верит в это тоже. В эту мифологию собственной плоти. В эту вселенскую шутку, где он — главный редактор. И да, может, он не бог. Но в мире, где однажды абсолютно всё умрёт, он чертовски похож на того, кто точно останется. — Ты правда так думаешь? — Наруто не смотрел, просто бросил в пространство, будто спрашивал у теней. — О чём? — Что убьёшь. Что можешь. Что хочешь. Саске усмехнулся. Не с издёвкой, скорее с усталостью, как будто это уже обсуждали, только в другой жизни. — Думаю, могу, хочу. Всё вместе. Но не сейчас. — Почему? — Потому что мне весело. Он не соврал. Ни грамма. Наруто почувствовал это остро — до жжения. Саске посмотрел на него боковым зрением на спутника, который может выпрыгнуть из машины, если станет скучно. Потом снова вперёд. Фары разрывали темноту, но не освещали ничего важного. — Мы приехали, — сказал он. Спокойно. Почти доброжелательно. Больница. Здание, из которого не выходит тот, кого ты знал. Только документы. Справки. Вещи в пластиковом пакете. Запах хлорки и смерти, въевшийся в стены, в кожу, в память. Наруто не двигался. — Иди. Твоя жизнь — твоя помойка. Я подожду. Пять минут. Потом ты либо тут, либо всё остальное — без меня. Наруто остался в машине. Несколько секунд. Дышал. Вспоминал запах матери. Её голос. Её руки. И как однажды она сказала: Я всё испортила, да? Прости меня. Он открыл дверь и вышел на улицу, как в пасть. А Саске, опершись на капот, смотрел в небо и скучал. Потому что ему плевать. И именно поэтому — он останется. Пока это весело. Пока есть что ломать.

***

Внутри больницы пахло старостью и фенолом. Запах умирания, въевшийся в стены, в мебель, в кожу медсестёр. Слишком узкие коридоры, будто сжимающиеся с каждым шагом. Слишком глухие стены, поглощающие крики, стоны, последние слова. Потолки давят, низкие, как небо перед грозой. Люминесцентный свет — рваный, нервный, как сердцебиение в панике, мерцающий, будто сама больница дышит на ладан. Каждый шаг по плитке звучал, как приговор. Наруто шёл, как по минному полю — медленно, осторожно, боясь разорваться на части. К стойке администратора. Каждый вдох — гвоздь в лёгкие. Каждое слово — осколок в язык. За стойкой сидела девушка. Уставшая так, как устают те, кто видит смерть каждый день. Молодое лицо, но с глазами, в которых уже ничего не происходит. Глаза бегают, не находя точки опоры. — Я… Я Узумаки Наруто. Мой отец… Минато… должен был предупредить… Он умер. Ой, нет… Он задыхается под натиском слов, будто они рвут ему горло изнутри. — Моя мама… Кушина… Она должна быть где-то здесь. Мне нужна… Марико… — Марико — это я, — тихо ответила она. Вежливо. Как вежливые люди говорят на похоронах. Она берёт его под руку. Пальцы её холодны, как формалин, липки, как перчатки патологоанатома. И ведёт. Куда он не хочет. Куда надо. Она говорит что-то — утешает, подбирает фразы, клеит лейкопластыри из слов, но они отваливаются, не успев прилипнуть. Он не хочет утешений. Он хочет удара. Жестокого. Честного. В лицо или под дых — неважно. Лучше бы Саске ударил. Хотя бы словом. Хотя бы как-то. Они доходят до кабинета. Внутри — врач. Мужчина лет сорока, с глазами, в которых ни жалости, ни жизни. Просто работа. Просто тело. Просто справка. Марико что-то говорит, он кивает, как робот. А потом — всё. Конвейер боли: — Справка. — Паспорт. — Пакетик. Пакетик. Как будто ему принесли бутерброд. Как будто горе можно уложить в пластиковый мешок. Его выставляют за дверь. До свидания. Спасибо, что умерли.

***

Снаружи — всё так же серо. Небо придавлено к крышам, как грязная вата. Дождь не идёт, но воздух насыщен влагой, будто мир затаил дыхание. Он дрожащими руками раскрывает пакет. Пальцы скользят по пластику, цепляются за складки — не хотят, боятся, но должны. Внутри — серебряный браслет. Её. Он узнаёт его сразу. Жжёт кожу, как клеймо, как раскалённая проволока, впившаяся в запястье. Он надевает его. Не снимет больше никогда. Как будто этот металл — единственная ниточка, что ещё держит его здесь, не даёт улететь, не даёт сломаться окончательно. Он открывает паспорт. Фото матери. Улыбается. Как будто знала, что это фото будет последним. Как будто прощалась. Он переворачивает. Внутри, за обложкой, старое фото. Он. Совсем маленький. Рядом — она. Светлая. Редко трезвая. Всё равно светлая. Он не может дышать. Горло пережато изнутри, будто чья-то рука сжимает, не даёт вдохнуть, не даёт закричать. Последним он разворачивает справку. Слова, которыми заканчиваются матери. Слова, от которых нет спасения. Причина смерти: Крупозная пневмония. Саске надвигался сразу. Как тьма, которая знает, где упадет свет. Видел. Как у Наруто дрожат пальцы, будто каждую кость в них переломали. Как плечи приподнимаются и застывают, сдерживая не вдох — нет — крик, что рвётся из глотки. Как он не моргает, не дышит, просто стоит, прижав пакет к груди, будто это броня, будто это последний щит между ним и миром, который теперь слишком большой. Он видел таких людей. Видел, как горе превращается в бетон — тяжело, неумолимо, навсегда. Как внутри ломаются хребты, как кожа становится слишком тесной, а молчание — невыносимым. Он сделал шаг. И ещё. Наруто опустил голову, будто петля наконец натянулась. И потом — сломался. Крик вырвался из него как торнадо, сдирающий кожу с земли, как последний шанс выжить. Не звук — разрыв. Тканей. Души. Он упал на колени. Больно. Грязно. По-настоящему. И имел на это право. Потому что, чёрт возьми, это его мать. Потому что нельзя быть сильным всё время. Саске сел на корточки. Напротив. Смотрел. Он знал: Если он сейчас обнимет Наруто — Тот больше никогда не отпустит. Захочет остаться в этом тепле. Захочет слиться. Захочет раствориться. Захочет выбрать его. А он не должен был быть выбором. Он должен был быть просто…катастрофой. И всё же — Что-то шевельнулось внутри. Что-то, что он похоронил, запер, расчленил на логические куски. Сердце. Остаток его. Он обнял. Обнял крепко. И почти сразу — руки Наруто. Судорожно. Зверски. Молниеносно. Он вцепился в Саске, как утопающий в берег, как падающий в пропасть — в последнюю ветку, как голодный — в еду. Зарывался в его рубашку, в его кожу, в его запах. Ревел. Проклинал. Прощал. Плакал. Пищал. Захлёбывался. И всё это было музыкой. Музыкой, которую Саске бы слушал снова и снова. Он знал, что так будет. Но всё равно остался. Потому что иногда разрушение — единственный способ кого-то спасти. Когда Наруто успокаивается, он резко отстраняется — как будто кожу ему ошпарили, как будто понял, что слишком много показал, что раскрыл рёбра и позволил заглянуть внутрь — туда, где всё ещё кровоточит. Он толкает Саске. Не сильно, но решительно, как вырываются из объятий, в которых слишком тепло, сгоришь, если останешься. Он не нуждается в ещё одной зависимости. Не хочет растворяться, не хочет, чтобы кто-то стал ему необходим, потому что всё необходимое уже забрали. Он уже тонет — в себе, в материнском браслете, впившемся в запястье, в этой справке, что жжёт карман, в собственном имени, которое теперь звучит как похоронный марш. И чужая душа, прижатая к его — душит. Саске понимающе ухмыляется. Без злости, без упрёка. Просто… узнаёт себя. Ведь его пугает то же. Прикосновения, которые обещают вечность. Взгляд, в котором хочется остаться. Зависимость. Отравленная. Красивая. Как любовь. В этот момент — щёлк — распахивается дверь больницы. Марико. Румяная, уверенная, будто зовёт на ужин, а не в преисподнюю. Её голос звенит, как стеклянный колокольчик, не к месту, не ко времени. — Никуда не уходите! — весело выкрикивает, будто объявляет начало праздника, а не последний акт трагедии. — Господин Узумаки, вам ещё нужно в морг! Наруто смеётся. Честно. Надрывно. Смех звучит странно — в нём рвутся струны, в нём больше боли, чем в рыданиях. Потому что то, как она это сказала — весело, по-женски, по-человечески — контрастирует с тем, куда им идти. Вниз, под кожу этого дня, в его гниющую сердцевину. Саске не остался снаружи. Он идёт за ним. Потому что дальше будет хуже. Хотя, казалось бы — куда уж. Но он знает: У боли всегда есть подвал. И лестница туда скользкая, Наруто стоит на верхней ступеньке, готовый сорваться вниз. Марико ведёт их к постройке рядом с больницей. Похожа на прачечную или пищеблок. Обычное здание. Но табличка не врёт: МОРГ. Буквы словно шептали: Тебе сюда. Тебе пора. Ты готов? Наруто не был готов. Просто слово. Четыре буквы. А внутри — всё, чего ты боишься. Там пусто. Там безвозвратно. Наруто медлит. Смотрит на дверь. Словно она сейчас шевельнётся, как живое существо, распахнёт пасть и скажет: Заходи. Останься навсегда. Он заземляется. А потом делает шаг — и как будто падает в другую реальность. В черно-белое. В холод. В мир, где мама — не мама, а тело. Где любовь — не память, а документ. Где ты — не сын, а подпись под справкой. Он ещё не видит её. Но уже чувствует. Чувствует, как шевелится внутри боль. Как поднимается внутри рвота, но она не доходит до горла. Как глаза, полные воды, отказываются лопаться. Как душа трескается и звук этого треска — глухой, будто ломается лёд под тобой. И если бы у него сейчас был нож — он бы перерезал себе линию жизни, прямо на ладони, чтобы не входить. Но он входит. Марико что-то говорила, всё ещё улыбалась, будто приглашала на воскресное чаепитие, будто за этой дверью не смерть, а просто скучный чиновник с бумагами, который задержался на работе допоздна. Но её рука — тёплая, цепкая, как у матери, когда та вела его в первый класс — уводила его за порог. А внутри было… Холодно. Даже не так — пусто. Пахло не смертью, а чем-то более упрямым: забвением и вечной, невозможной чистотой, вымытой до блеска пустотой, будто кто-то старательно стёр все следы жизни, оставив только белые кафельные плитки и металлические поверхности, отражающие потолок. Металлические столы. Белые стены. Флуоресцентный свет безжалостный, выжигающий тени. И тишина. Проклятая, звенящая тишина, что резала по ушам, по сердцу, по воспоминаниям, оставляя кровавые зазубрины на всём, к чему прикасалась. Патологоанатом вышел из-за стеклянной перегородки. Высокий, сутулый, будто носил на плечах чужую боль, как мешок с камнями. Лицо — уставшее, глаза — живые. В них читалась не жалость, нет — участие. Никакой фальши, никакой дежурной скорби. Он как будто уже знал их, как будто сам прошёл через все эти адские круги и теперь просто показывал дорогу. — Господин Узумаки? — спокойно, почти шёпотом, будто боялся разбудить кого-то, кто уже никогда не проснётся. Наруто кивнул. Пальцы дрожали, цеплялись за браслет на запястье, как за якорь. — Мне нужно, чтобы вы… — мужчина вытянул стопку бумаг — Подписи. Пауза. — И… вы сможете попрощаться. Он не спрашивал, не уговаривал. Говорил ровно, тихо, будто знал: по-другому нельзя, не получится, не выйдет. Наруто взял ручку — пальцы скользкие от пота, дрожащие, будто держали не пластик, а раскалённый уголёк. Подписал. Ни одного слова. Но его глаза — они были полны чего-то безымянного, невысказанного, невыносимого. Там был вопрос, просьба, мольба: Толкни меня. Разрушь меня. Сделай это за меня, Саске. И Саске, стоявший чуть поодаль всё понял. Шагнул вперёд, не раздумывая и с силой толкнул Наруто в спину. Не жестоко, не больно — ровно настолько, чтобы тот потерял равновесие, чтобы сделал этот шаг, чтобы увидел, понял, принял. И тогда Наруто увидел. Её. Она лежала под белой простынёй, как снег, как молчание, как всё, что больше не ответит. И всё сразу стало… Неправильным. Она не должна была быть такой — Неподвижной, Без запаха ванили и спирта, Без взъерошенных волос, Без хрипловатого смеха, что разрывал тишину по утрам. Кожа — бледная, прозрачная, будто свет проходил сквозь неё, будто она уже наполовину исчезла. Губы — синие, холодные, немые. Запястья — узкие, хрупкие, пустые. Браслет был снят. Мир начал рушиться. Без звука. Без эффектов. Просто — хлоп — и сердце перестало стучать. Всё внутри сжалось, как в момент падения с большой высоты, но тело стояло, не двигаясь, окаменевшее, застывшее, мёртвое при жизни. Это была она. Его мать. Женщина, которая пела ему песню, когда он болел. Женщина, которая обнимала, даже когда он злился, кричал, ненавидел. Женщина, которая больше не проснётся. Он смотрел. Глазами застывшими, не моргающими, будто боялся, что если опустит веки — она исчезнет окончательно. И дышал. Через силу. Сломанным ртом, сжатыми зубами, содранным горлом — как будто воздух вдруг стал густым, как кровь. Он не ревел. Он просто — умирал вместе с ней. Медленно. Почти благородно. Как умирают дети, когда теряют тех, кто звал их по имени. Сзади Саске молчал. Он всё видел. Каждый мускул, дрожащий на спине Наруто, каждую каплю пота, скатившуюся по виску, каждое прерывистое движение грудной клетки — будто внутри не лёгкие, а разбитые мехи. И не тронулся с места. Потому что если подойти сейчас — Наруто исчезнет. Растворится в нём, в этой тьме, в этой памяти. И больше не вернётся. Но Саске остался. На случай, если всё-таки вернётся. Он был здесь. Он всегда будет здесь, пока это весело. Или… пока Наруто не перестанет дышать. И тогда уже он, может быть, впервые в жизни — вдохнёт. По-настоящему.

***

Саске буквально выволок Наруто из морга, за воротник, как мешок с картошкой, что вот-вот порвется. Тот не сопротивлялся. Будто из морга он вынес не Наруто, а ещё одно тело, ещё один неудавшийся эксперимент. Наруто тоже умер. Только стоя. Только продолжая дышать. Он волок. По асфальту, по гравию, по собственной тени. До машины. Открыл заднюю дверь. Засунул его туда как пакетик с продуктами, который забыл выложить из багажника неделю назад —помятый, забытый, ненужный. Выкинул на сиденье — и захлопнул дверь, будто закрывал холодильник с испорченной едой внутри. Сел за руль. Вставил ключ — металл скрипнул. Завёл двигатель — рычание заполнило салон, живое, злое, не терпящее тишины. Включил обогрев — тепло поползло по стеклам, как чья-то рука, ласково, но вредно, будто эта машина может спрятать Наруто. Не от мира. А от самого себя. А потом сделал что-то немыслимое. Что-то глупое, инстинктивное, непростительное. Он вышел из водительского сиденья, открыл заднюю дверь и сел рядом. В эту тишину, где даже воздух больше не дышал, где они оба уже погибли, просто ещё не легли. Он смотрел на него. На глаза, которые ничего не видели. На грудь, что едва шевелилась, мелко, робко. На губы, плотно сжатые, белые от напряжения, будто запечатанный конверт с последним письмом. На лицо, в котором было всё, кроме самого Наруто. Саске терпел. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. А потом сорвался. Хватанул его за плечи, впился пальцами, будто хотел оставить синяки, отметины, что угодно, лишь бы доказать, что Наруто ещё жив. Тряс, как будто можно вытрясти всё, что забилось внутрь и теперь гниёт, отравляя его изнутри. — Блять, Наруто! Плачь! — Саске срывался, кричал, голос рваный, хриплый, будто этим можно достучаться до его души. — Надо плакать. Реви. Залей мне машину слезами. Но, сука, плачь! Наруто не дернулся. Ни слова. Ни всхлипа. Глаза. Потухшие. Без линз, без света, без отражения. Только рука поднялась. Медленно. Почти неуверенно. И остановила Саске. Касанием. Не ударом. И в этом прикосновении было всё. Не надо. Не тряси. Ты здесь. Этого достаточно. А потом — обнял. Неловко. Колко. Словно прижимался к проволоке, зная, что будет больно, но выбирая это сознательно. И сжал крепче. Пальцы прошлись по его волосам — чёрным, гладким, как вороново перо, блестящим в тусклом свете салона. Почти ласково. С неожиданной, ранящей нежностью. Словно каждый волос был зацепкой за жизнь, последней нитью, связывающей его с этим миром. Голос был еле слышен. Как если бы он пришёл из подвала его черепа, из глубины, где больше никто не живёт: — Саске… я не могу плакать. И от этого — только страшнее. Потому что хуже слёз — только их отсутствие. Потому что мы все — ходячие могилы. Просто кто-то носит свою… тише.