Истлевшее

Завтрашний день станет одним из самых тяжёлых в жизни Наруто. Саске чувствовал это кожей. Каждый нерв блондина вибрировал, как оголённый провод под напряжением, передавая ток боли прямо в его собственную нервную систему. Он уже принял душ. Сидел на подоконнике, закурив, с чашкой горького чёрного кофе, от которого дёргало в висках. Густой утренний свет разрезал занавеску, рисуя на полу полосы, похожие на тюремные решётки. Он ждал. Не знал чего. Может, звука удара кулаком в стену. Может, хриплого «я больше не могу», вырванного с корнем из горла. Из ванной доносилось плескание. Стены были настолько тонкими, что казались бумажными. Или это у Саске слух был настроен на определённую частоту — частоту человеческого страдания. Он слышал, как Наруто выдавливает гель из пластиковой бутылки. Двигается медленно, будто каждое движение даётся против течения вязкой чёрной реки. Возможно, обнимает сам себя. Пытается согреться. И почему-то Саске чувствовал это кожей: Пальцы, впивающиеся в собственные плечи. Подрагивание лопаток. Тихий стон, застрявший где-то между рёбер. Вчерашний вечер закончился просто. Банально. Он нашёл какой-то отель. Привёз туда предмет под названием «Наруто». Поставил на кровать, как ставят вазу с трещиной — осторожно, но без особой надежды. Они оба вырубились. Без слов. Без попыток что-то понять или пережить. Без всего. Отель был… чуть лучше собачьей конуры. Серые стены с пятнами. Одеяло, которым не хочется укрываться даже в аду. Но им было плевать. Когда ты так пуст, тебе даже не важно, в какой именно канализации растворяться. Дверь ванной щёлкнула тихо. Наруто вышел. Мокрые волосы прилипли к вискам. Полотенце висело на плечах. Вода стекала по шее, оставляя следы. Он выглядел слишком спокойно. Ни один мускул не дёрнулся. Ни один взгляд не выдал боли. Тот, кто вчера кричал, рвал воздух руками, сегодня был — ровной, выжженной пустошью. Он не соврал. Он правда больше не мог плакать. Саске смотрел. Словно на химический эксперимент, в котором ты не понимаешь, что произойдёт дальше — взрыв, испарение или вообще абсолютное исчезновение материи. В его голове царил бардак из неудобных вопросов: Почему я здесь? Почему мне хочется питаться чужими страданиями, как вампиру — чужим потом и слезами? Почему я не отвожу глаз, почему всё тело замирает в ожидании одного — сломленного звука? Плачущего, истеричного, нечеловеческого? Но Наруто не издавал ни звука. Он не давал ничего. Он просто аккуратно одевался. Промакивал волосы полотенцем. Сел рядом. Закурил. Пил кофе из второй кружки, которую Саске зачем-то налил. И молчал. Как будто чувствам внутри отрубили головы и теперь они не шевелятся. Саске смотрел в глаза. И видел силуэт. Чем-то похожий на себя.

***

Они сели в машину. Музыки не было. Воздуха тоже — только дорожная пыль, плывущая мимо и стиснутые зубы. — Сворачивай через два квартала, — спокойно сказал Наруто, голос ровный, без трещин, будто он читал инструкцию к стиральной машине. — «Акияма. Ритуальные услуги». Они работают с восьми. Саске едва заметно дернул уголком губ. Это не он больше вёл — Наруто сам выбрал маршрут. Добровольно. Здание было мерзким. Словно бывший продуктовый, переделанный на скорую руку, с выцветшей вывеской и окнами, заклеенными дешёвыми шторами. На двери — надпись: «Мы сделаем достойное прощание». Шрифт — Comic Sans. Идеальное зло. Женщина на ресепшене выглядела как те, кто просыпается с улыбкой в морге. Слишком яркая помада, облезшая улыбка, в голосе — мед, в глазах — пустота, как в консервной банке, которую уже выели. — Добро пожаловать, — пропела она, — Кто у нас ушёл? — Мать. Гроб — стандарт, средняя категория. Без бархата, без позолоты. Одежда — что-то спокойное, можно белое. — Конечно-конечно, — а может, выберете урну? У нас сейчас скидки. Наруто кивнул в сторону стенда. — Нет. Давайте вот этот. Чёрное дерево. Внутри — белая обивка. Без крестов. Без слов. Она не была религиозна. Он осматривал всё с холодной деловитостью. Как будто выбирал не место для прощания, а костюм для собеседования. Примерял в голове. Сопоставлял. Считал. — Оплата — сейчас. Наруто достал из рюкзака деньги. Те самые, что дал ему Саске. Пачка налички. Перевязана резинкой. Он отсчитал точно. Саске стоял сбоку. Смотрел. Как будто перед ним была витрина с чем-то новым, неизученным. Поведение Наруто — это уже не просто боль. Это был материал. Любопытный, редкий. Почти искусственный. Когда они вышли, воздух снаружи ударил в лицо, как ядреный антисептик. Ядовито-чистый, будто город пытался отмыться от самого факта, что такое место вообще существует. Сели в машину. Саске завёл мотор, бросил взгляд, который не был вопросом, но требовал ответа. — Когда? — Завтра. В одиннадцать. Районное кладбище за железкой. Тишина снова нависла, пока Наруто смотрел в окно, на небо, которое ничем не отличалось от бетонного потолка. — Она спросила, кто будет, нужно ли что-то еще… Я сказал, что будут только двое. Ты и я, Саске. Он повернулся, медленно, почти тепло, но не улыбаясь. — Наверное, несложно догадаться, какой она была… Печально — когда тебя закапывают два сына. Свой и чужой. Саске не ответил. Только сжал руль, будто тот стал мягче. В груди снова раздалось это странное ощущение — будто кто-то где-то играет на сломанном пианино. Нота за нотой. Сбито. И всё равно красиво. В салоне было тихо. Только радио бормотало что-то о погоде, о пробках, о людях, которым сегодня повезло больше. Наруто вдруг протянул руку и положил её на колено Саске. Не сжал. Не потребовал. Просто положил. Как будто это была последняя возможность убедиться, что он не один. Саске чувствовал её вес. Чувствовал её тепло, как жжение, не обжигающее, но напомнившее, что кожа — живой орган, что он может реагировать даже тогда, когда внутри всё выжжено. Он не убрал её. Хотя должен был. Или хотя бы мог. — Я хочу есть, — сказал Наруто тихо, не глядя. — Нам обоим нужно. Ты очень много часов за рулём. Я понимаю, ты можешь ещё так несколько месяцев… но всё же. Саске пожал плечами. Не против. Никогда не был против еды. — Вариант? Наруто уже искал. Что-то хорошее. Не фастфуд, не цепочка, не хипстерский подвал, где кофе с розовой пеной. Просто… место. Тёплое. Человеческое. Он продиктовал адрес, перечислил блюда. — «Café Azuma». Он не поднял глаз. Просто сказал. — Небольшое. Почти никого. Панорамные окна, там внутри свет, но не из тех, что бьёт по глазам. Я посмотрел — у них есть домашний рамен, не из пакета, не из пены и глутамата. Небольшая мисо-похлёбка, салат из маринованных баклажанов, тёплый рис с кунжутом. Зелёный чай. Без сахара. Без ничего лишнего. Хозяйка японка. Её сын потерял слух в детстве и она готовит так, как будто хочет, чтобы вкус заглушил всё остальное. Саске кивнул. И — почти незаметно — улыбнулся. Самую крошечную, почти невидимую усмешку. Мгновенье. Наруто заметил. Конечно, заметил. И не отвёл взгляд. В этот раз — нет. Он держал его, как держат осколок в пальцах: остро, бережно, до боли. Лёд в его глазах больше не был мёртвым — скорее, прозрачным. И страшно было не то, что он смотрел. Страшно было, что в этом взгляде больше не было просьбы. Саске смотрел в ответ. Долго. Плевать, что он за рулём. Плевать, что мир всё ещё крутится. Он смотрел в глаза напротив и будто слышал: я заберу тебя с собой. Туда. В землю. Он отвёл взгляд. Медленно. Как будто выдернул себя из чего-то вязкого, важного. А потом — вздрогнул. Наруто поцеловал его в щёку. Не в губы. Не в шею. Не как любовник. Не как друг. Как кто-то, кто возвращает частичку тебя обратно. Маленькую, тихую, почти потерянную. Саске будто лопнул. Внутри. И снова собрался. Заново. Чудище внутри клацнуло зубами, ожило, зашевелилось от ласки. Зарычало. Наруто будто почувствовал. Запустил пальцы в его волосы, медленно, осторожно и прошептал: — Это успокаивает. То, что ты рядом. А потом резко отстранился. Как будто ничего не было. Как будто не вырвал сердце, не вернул его. Как будто просто проехали перекрёсток.

***

Кафе оказалось на удивление приятным. Мягкий свет, запах сдобы и кофе сжигал носовые проходы. Люди разговаривали. Наруто выбрал столик у окна. Сел, выдохнул, будто именно сейчас вернулся в тело. — Тут подают французские тосты с вишнёвым вареньем. Ещё нормальный омлет и… горячий шоколад. С корицей. — Голос Наруто был такой… ровный. Как метроном. — Я заказал. Тебе — тоже. Саске смотрел, как он снимает куртку. Как пальцы касаются ткани. Как волосы всё ещё влажны от душа, но собраны небрежно. Как он снова курит — медленно, выверено. Не как раньше, когда прятался за дымом. Теперь будто выставлял его напоказ. Саске не знал, бесит его это или завораживает. — До завтра времени много, — сказал Саске, чуть отклонившись назад, наблюдая, как Наруто пьёт горячий шоколад. — Но надо проверить кое-что. Наверняка есть долги. Может, грязное прошлое твоей матери, которое обязательно тебя догонит. Он проверял. На прочность. На наличие дыры внутри, через которую можно пролезть и остаться там жить. Наруто отставил кружку, взглянул на него без удивления, как будто знал, что именно так и скажет. Что именно сейчас. Что именно про «грязное». — Я уже позвонил. Нужно забрать свидетельство о смерти. Потом поехать в банк. Ещё в больницу. Они сказали, есть бумаги. И счёт. — Счёт? — За кислород. За неудачные попытки. За всё. — Он выдохнул дым и не моргнул. —Умирание, знаешь, не дешёвое удовольствие. Наруто снова глотнул шоколад и на этот раз с закрытыми глазами. — Мы можем успеть всё сегодня. Тогда завтра… просто похороны. Просто яма в земле. И, может быть, кофе после. Или что-то сладкое.

***

Окна в управлении записи актов гражданского состояния были грязные, как будто кто-то специально затер всё солнце. Внутри пахло бумагой, чаем и старостью. Свидетельство выдали быстро. На розовой бумаге имя его матери выглядело неловко, как чужое. Как будто ошиблись. Как будто это была не она. Он посмотрел на дату смерти. И положил документ в рюкзак. Не дрогнул. В банке было чище, но противнее. Там пахло ожиданием. Люди сидели на мягких диванах, держась за пластиковые номера. — Дом заложен, — сказала девушка за стеклом, не поднимая глаз. — Остаток кредита составляет значительную сумму. Если продавать — цена может перекрыть долг, но, скорее всего, без остатка. Возможно, даже с доплатой. Она говорила ровно, как гугл-переводчик. Как будто читала это не впервые. Как будто каждый день приходят мальчики с чьими-то смертями в рюкзаках. Саске стоял чуть сзади, опершись плечом о стену. Наблюдал. Наруто может устроить сцену, закричать, уйти. Но тот просто кивнул. — Я подпишу, — сказал. — Можете забрать. Дом, землю, воздух вокруг. Всё, что там осталось. Мне больше ничего не нужно. Девушка подняла взгляд впервые. Саске тоже. В этот момент в Наруто не было даже тени молодого парня. Только взрослый, уставший человек, которому сожгли всё внутри, а он просто продолжает стоять. Наруто взял ручку. Подписал. — Я там родился, — сказал он, больше себе. — Я там вырос. И… всё там же закончилось. Он отдал документы. Не оглянулся.

Они вышли из банка. Пыльный воздух лип к горлу. Всё было серо. Бессмысленно. Словно весь мир стал черновиком, наброском, который никто так и не удосужился закончить. Наруто шёл молча, а потом вдруг остановился. Его шаг, ровный до этого, словно запнулся о невидимую мысль. Он обернулся к Саске. — Давай там всё сожжём. До тла. Договорись с ними. Ты сможешь надавить как надо. А я нет. Саске остановился. Он смотрел на Наруто, как на чужака в его собственном теле. Как на огонь в водоёме. Сначала он затих, выдохнул через нос, чуть склонив голову. Будто обдумывал. А потом — загорелся. Медленно, широко, глубоко. Он усмехнулся. Лишь одним уголком губ. Но в глазах — тот самый блеск. Бешеный. Опасный. Восторг, смешанный с легким возбуждением. Он даже не спросил «зачем» — будто эта идея пришлась ему по вкусу слишком естественно. Он зашёл в здание банка так, будто это был его собственный организм. Стены — рёбра, коридоры — вены. Он шёл по ним, как тромб, уверенный в своей способности вызвать инфаркт. В приёмной его пытались остановить. Девушки с бейджами и искусственными улыбками говорили: — Приём по записи… — но голос их был неуверенный. Потому что человек, который не спрашивает, значит срочно. Он не отвечал. Он смотрел. И это было хуже слов. Саске не стал разговаривать с кем-то мелким. Он прошёл к генеральному управляющему как человек, который знает — у него есть власть. Потому что в этом городе у всех есть должности. А у него — имя. Фамилия. Прошлое. Сила. Мужчина за столом был упитан, лыс и обставлен деревом и стеклом, как хомяк в витрине. Он открыл рот — и закрыл. Потому что Саске смотрел. А когда Учиха смотрит — в тебе возникает ощущение, что ты под микроскопом. Что твои кости, желания, счета — больше не принадлежат тебе. — Я хочу, чтобы дом сгорел, — сказал он. Просто. Без занавеса. — Простите?.. — мужчина попытался встать, но сел обратно. — Вы же всё равно его выставите на продажу, — продолжил Саске, пододвигая документы, — И никто не купит. Грязная старая коробка с плесенью, историей алкоголя и долгов. Он наклонился ближе. — Вам выгоднее страховка, чем аукцион. Оформите и пусть она сгорит. Как будто так и было. Как будто по документам — её уже нет. — Это незаконно, — пробормотал банкир, уже не смотря в глаза. — Ваша должность тоже, — прошептал Саске. Он достал телефон. Экран мигнул — и отразил имя мужчины, его счета, связи, списанные активы, одну старую любовницу и пять угроз, которые можно реализовать за день. Скай знала, где копать. — Я могу сделать так, чтобы вас уволили, — тихо продолжил Саске. — Или чтобы вы исчезли без следа. Или чтобы вы внезапно стали героем скандала с растратой. Всё, что угодно. Мне не нужно, чтобы вы что-то сделали. Мне нужно, чтобы вы ничего не сделали. Понимаете разницу? Мужчина кивнул. Тело его дрожало, как студень под пламенем. — Просто бумаги, — закончил Саске. — Пусть в отчётах всё будет чисто. А в реальности — пепел. Он улыбнулся. Очень мягко. Почти с благодарностью. И вышел. Потому что за ним уже закрывались документы, судьбы и дома.

***

Ночь выбрали не случайно. Ветер был сырой, как глоток старого красного вина, и небеса висели над городом, как гробовая крышка. Темнота стелилась по земле, будто покрывало и в ней — двух теней было не видно. Только слабый хруст гравия под подошвами. Только дыхание, тянущееся дымом изо рта. Дом стоял. Приземистый, старый, израненный временем и проклятиями. Он пах плесенью, отвращением и невысказанным. Каждая доска хранила крики. Каждый угол знал прощение, которое так и не пришло. Наруто остановился на пороге. Он не говорил ни слова, потому что язык внутри казался чужим, ненужным. Всё, что было, оставалось в груди — в этих тёплых сгустках, застывших между ребер. Воспоминания, сцены, крики, просьбы, бутылки, слёзы, разорванные школьные тетради, запах её кожи, когда она целовала его во сне, думая, что он не чувствует. — Ты уверен? — спросил Саске, просто чтобы обозначить себя. Как точку опоры. — Уже слишком поздно не быть, — ответил Наруто. Он вошёл внутрь. В руках — канистра. Он шёл по комнатам, медленно, методично. Бросал бензин как благословение. Как святую воду в обратную сторону. Он обливал стены, где висели её фотографии. Подушки, где пахло её ароматом. Ковры, где она сидела, потеряв взгляд. Он шептал: — Прости. Но не ей. Себе. За то, что прощал. Когда он вышел обратно на улицу, на него пахнуло холодом, как новой кожей. Он поставил канистру и достал зажигалку. Простую. Старую. Из тех, что не всегда срабатывают. Саске стоял рядом. Молчал. Не мешал. И не смотрел. Первый щелчок — мимо. Второй — мимо. Третий — огонь. Искра. Маленькая. Но такая решающая. Он бросил её, как точку в конце письма. И загорелось. Пламя вспыхнуло внезапно, с радостью. Как будто оно всё это время мечтало родиться именно здесь. Внутри этой гнили. Огонь лизал стены, забирался в окна, выпрыгивал языками наружу. Дом застонал, заскрипел, будто понимал, что это конец. Наруто смотрел. Он стоял, не моргая. Как будто в этом огне был он сам. Его старая душа, его детство, его мать, его вера в то, что семья — это про любовь. Всё горело. Всё дымилась, трещало, рушилось. — Больно? — спросил Саске. — Правильно, — ответил Наруто. Огонь отбрасывал тени. В них он больше не был мальчиком. Он стал кем-то другим. Жестче. Тише. Чище. Когда дом провалился внутрь себя, оседая пеплом — он выдохнул. И в этом выдохе было освобождение. Он протянул руку. Саске взял её. Без слов. Потому что всё сказали огонь и ночь. Всё, что не помещалось в письма, звонки, слёзы и крики. Теперь жизнь делилась на «до» и «после». И они оба знали, в каком времени теперь живут.

***

Утро началось с серого света, как будто сам день не хотел наступать. Небо было затянуто тусклым асфальтом облаков и ни одно дерево не шелохнулось — всё застыло, будто природа сама замерла в трауре, не для неё, для него. Для него и его последнего прощания с тем, что когда-то называл домом, матерью, смыслом, кровью. Наруто сидел на краю кровати, уже одетый. Чёрный костюм на нём сидел безупречно — чужеродно. Как кожа, которую не выбирал. Он не нервничал. Он не шевелился. Он просто был. Странно собранный, выверенный, почти пугающе спокойный. Саске смотрел на него, закуривая третью за утро сигарету. Казалось, будто дым должен был хоть как-то смягчить этот день. Но он только вырезал воздух по краям, делая его резче. — Ты готов? — спросил Саске. — Нет. Но это неважно, — ответил Наруто и поднялся. Его глаза были сухими. На кладбище было пусто. Пара работников, женщина в чёрном с бланками — та, что встретила их в ритуальных услугах. И два человека. Наруто и Саске. Как и было обещано. Всё происходило тихо, будто с опозданием, будто даже смерть не была уверена, что стоит сюда приходить. Гроб лежал на опущенной платформе, одетый, законченный, законченная история, законченная жизнь. Наруто подошёл ближе. Смотрел вниз. Саске остался чуть в стороне. Всё, что он мог дать — он уже дал. Сейчас его место было рядом, но не внутри. Здесь был чужой прощальный ритуал и внутри него Наруто стоял как главный актёр пьесы, у которой давно сорвали последнюю реплику. — Мне не за что тебя прощать, — сказал он тихо. Почти шёпотом. — Но всё равно прощаю. Он опустил руку на крышку гроба. Не дрожа. Просто чтобы завершить. Чтобы поставить точку. Чтобы признать: всё, что было между ними, умерло раньше. Гораздо раньше. Это — просто тело. Служитель коротко кивнул и нажал на кнопку. Гроб медленно стал опускаться вниз. Земля принимала её молча. Без сопротивления. Без сожаления. Мама. Когда начали кидать землю, Наруто не вздрогнул. Он просто стоял. Уверенно. Как будто уже похоронил её раньше. Где-то внутри. Где-то в том доме, где пахло гарью. Где уже ничего не осталось, кроме пепла. Саске подошёл ближе, едва коснувшись его плеча. — Всё. Наруто кивнул. Легко. Почти по-дружески. Как будто смерть — это не что-то страшное, а просто дело из списка. Что-то, что надо было закончить. Как уборку. Они отошли в сторону. Грузовик с мокрой землёй рычал. Птицы не пели. Ветер тоже молчал. Молчал весь мир. Как будто всё сущее само затаило дыхание, чтобы не мешать последним словам, последнему взгляду, последнему прощанию. Саске стоял с руками в карманах, будто защищался от холода, которого не было. Он смотрел на могилу. Потом на Наруто. — Отец? Наруто не сразу ответил. Посмотрел на землю. Потом на серое небо, где не было солнца, только размытая светлая клякса. — Он не придёт. Ему слишком стыдно. Почти двенадцать лет не виделись. У него другая семья. Пауза. Пустая, но насыщенная. — Так что у меня нет отца, — добавил Наруто и чуть повернул голову. Не чтобы встретиться взглядом, а просто — чтобы воздух зашевелился, чтобы не казалось, что он сам стал камнем. Саске кивнул. Иногда отсутствие — это не пустота. Это рана. И она кровоточит тише, чем можно заметить.

***

Обратно они доехали быстро — с ветерком, с легким скрежетом шин и влажным светом на лобовом стекле. Город встретил их иначе. Солнце било по глазам, будто делало вид, что всё в порядке. Люди были живыми, слишком живыми. Улыбчивыми, суетливыми. Ничего общего с тем местом, где земля всё ещё парила над гробом, как исповедальня. Того места больше нет. Оно сгорело вместе с частью Наруто. Наруто не решался. Но и не мог не решиться. Потому что если не сейчас, то потом. А потом — всегда больнее. Он достал паспорт. Открыл. Пальцы нащупали внутри гладкую поверхность — пластиковая карта. Та, что лежала под запиской. Под всей этой правдой. Под грязью. Под смертью. Он заметил её уже в отеле, когда стало тихо, когда нечему было больше кричать. На обороте записки — строчка, выцветшая, будто написанная рукой, которую вот-вот сломает. «Это тебе. Прошёл двадцать один год, за которые я так и не смог стать отцом. С днём рождения. О.» Тогда было 23 апреля. Праздник «День свиданий под луной», день, когда умерла его мать. И день, когда родился он. Он замотал головой, будто выкидывая всё это из себя. Отстегнул ремень. Придвинулся ближе. Очень близко. Так, чтобы запах Саске разлился по лёгким, как яд, как антидот. Обнял. Крепко. Молчал. Просто чувствовал. Потом медленно потянулся вверх — к губам. И поцеловал. Нежно. Почти целомудренно. Не за любовь. За связь. За то, что между ними было. За то, что было ими. А потом… Он отстранился. Достал карту. Положил в раскрытую ладонь Саске. Тот просто смотрел. Без выражения. Без намёка. Без всего. — Я посчитал свои траты, — сказал Наруто тихо. — Думаю, здесь даже больше, чем нужно. Он откатился назад. Подальше. Открыл дверь. Пассажирскую. Постоял. Помолчал. Выдохнул: — Я тебе больше не должен. И ушёл.