Истлевшее

Саске смотрит на него через зеркало заднего вида. Не моргает. Не прячется. Не боится. На лице — ни капли стыда, ни грамма сожалений. Только тихое удовлетворение. Даже не от секса. Не от близости. — Признай, ты в экстазе, Наруто. Уж я-то знаю, что боль тебя окрыляет сильнее, чем любой наркотик. Наруто чувствует, как по спине стекает капля пота. Она медленно ползёт по позвоночнику, как паук. — Было хорошо, когда ты молчал, — бросает Наруто, хрипло, глотая шипы, чтобы не заорать. Он сидит, натягивая штаны на горячую, покусанную кожу. Ткань прилипает к бёдрам — где-то есть кровь, но он не хочет смотреть. Футболка превратилась в ничто — просто клочок ткани. Тело трясёт. Но не от холода — внутри горит ад, а снаружи он ледяной. Он чувствует себя как пустой пузырь — только гул в ушах и липкое послевкусие во рту, будто проглотил цианистый калий и теперь ждёт, когда сработает. Он бы сейчас выпил всё, что попадётся — кодеин, алкоголь, бензин из бака, хоть машинное масло. Лишь бы перестать чувствовать. Но не скажет Саске. Ни слова. Пусть подавится победой. Он поворачивает голову, в свете фар замечает движение. Неожиданное. Мелькающее. Живое. Дёргается вперёд, хватается за руль — кожа на ладонях скользит по потной обивке. Крик вырывается из горла, почти истеричный: — Саске! Машина дёргается. Скрежет шин разрывает тишину, как нож рвёт плоть. Удар сердца — как выстрел в упор. Их подбрасывает, едва не влетая в встречку. Метр. Сантиметр. Смерть пролетает мимо, обдавая лицо ветром. Саске матерится сквозь стиснутые зубы, тормозит так, что ремни впиваются в плечи, замирает. Наруто уже на улице, асфальт жжёт босые ноги. Сквозь пелену шума он слышит только одно: тишину. Глухую, давящую. Асфальт. Щенок. Чёрный, как сажа. Как забытая ночь. Как его собственная душа. Он лежит, не двигается. Словно выброшенный мусор. Как будто кто-то просто открыл дверцу и вытолкнул его в эту жизнь. Наруто опускается рядом, пальцы дрожат. Переворачивает. Дышит. Он дышит. Щенок весь дрожит. Но крови нет. Видимых ран — нет. Он просто замерз и напуган. Только глаза — огромные, жёлтые, полные такого ужаса, что Наруто вдруг понимает — он смотрит в зеркало. Маленькая тварь, которую никто не ждал. Наруто берёт его на руки, осторожно. Как ребёнка. Как последнюю вещь, которую он способен не разрушить. Саске выходит из машины. Молча. Смотрит. Идёт к багажнику. Возвращается с олимпийкой. Швыряет её в салон: — Не можешь позаботиться даже о себе. Решил искалечить ещё одну душу? Наруто молчит. Глядит на него исподлобья — взгляд мокрый, злой, беспомощный. Сажает щенка на колени, закутывает в ткань. Олимпийка слишком велика — щенок почти тонет в ней, только морда торчит, как островок посреди синего моря. — Я его оставлю. Саске протягивает руку. На секунду — напряжение. Наруто сжимается. Думает, тот сейчас выкинет щенка. Хрясь. Прямо в канаву. Но Саске лишь проводит ладонью по морде животного. Ласково, будто прощаясь. Пальцы скользят по шерсти, касаются холодного носа, дрожащих усов. Потом возвращается к рулю и заводит мотор. — Питбуль, кажется, — бросает вполголоса. — Чёрный. Редкость. Наруто прикусывает губу. Слишком крепко. Горечь и кровь. — Дай ему имя. — Почему я? — Не знаю. Думаю, ты найдёшь подходящее. Молчание. Только ритм двигателя, да дыхание пса, ставшее чуть ровнее. Саске смотрит вперёд. Губы двигаются еле-еле. — Каин. — Каин? — Наруто смотрит на него, нахмурившись. — Почему Каин? Саске не отвечает сразу. Он будто специально тянет. Или просто не уверен, стоит ли говорить правду. Или… слишком уверен и именно поэтому молчит. А потом, не поворачивая головы, почти устало всё же произносит: — Потому что он убил брата. Наруто напрягается. Пальцы чуть крепче сжимают олимпийку, щенок вздрагивает. Саске продолжает, чуть тише: — Потому что он стал первым изгнанником. Первым, кого Бог отверг. Потому что он остался жить. Внутри машины становится холоднее. — Он убил, — повторяет Саске. — А потом построил город. Жил. Спал. Размножался. Словно ничего не произошло. Словно смерть брата — просто начало новой жизни. Наруто смотрит в окно, его отражение кажется чужим. Он гладит щенка по голове. Тот прижимается, греется. — А я… кто тогда? — Наруто спрашивает тихо. Саске поворачивает голову. Их взгляды пересекаются в зеркале. Глаза у него — как промоины в льде. Чёрные. Глубокие. — Ты? — он усмехается уголком губ. — Ты, Наруто… ты Авель. Пауза. — Тебя всё равно когда-нибудь кто-нибудь или что-нибудь убьёт. Двигатель глухо урчит. Машина скользит по асфальту, оставляя за собой не звук — шепот. Внутри — тихо. Только дыхание. Да лёгкое поскуливание щенка, уткнувшегося в куртку на коленях Наруто. Он молчит. Смотрит в окно так, будто хочет стать частью пейзажа за стеклом — выцветшим, бессмысленным. Саске ведёт машину одной рукой. Щенок дышит на руках у Наруто — горячий, живой, маленький. Наруто поглаживает его по голове. Не ради ласки — чтобы пальцы не тряслись. Он чувствует, как под тонкой кожей черепа пульсирует родничок — уязвимое место, где жизнь так хрупка. — Я переехал. У меня теперь новая квартира. Новый адрес. Саске хмыкает. Даже не оборачивается. Только уголок рта дёргается вверх. — И что, надеешься, что это как-то тебя спасёт? Наруто молчит. — Знаешь, ты можешь сменить стены, запах, даже матрас. Но вот с кожей, Наруто, ты всё равно останешься прежним. Он резко поворачивает, машина едва не цепляет бордюр. Наруто инстинктивно прижимает щенка к груди — маленькое сердце бьется часто-часто. — Ты думаешь, съехал — и всё? Новый человек? Новый сюжет? Смешно. Потому что от себя ты никуда не уедешь. Особенно если ты — это я. Наруто откидывается в кресле. Машина останавливается. Подъезд. Тусклый фонарь. Саске бросает взгляд на этажи — будто просчитывает, сколько туда шагов. — Твоя новая жизнь? — кивает он на дом. — Моя последняя, — отвечает Наруто. Саске не двигается. — Если снова сломаешься — не звони. — Почему? — Потому что в следующий раз я не склею. Я раздавлю. Он выходит, хлопает дверью. Наруто остаётся на секунду, сглатывает сухо, слизывает горечь с зубов. Выходит. Идёт следом. Лестница пахнет пылью, старой краской и одиночеством. Запах такой густой, что его можно потрогать руками. На стенах — граффити, следы от сигарет, пятна неизвестного происхождения. Лифт не работает. Он ведёт в конуру. Уже стыдится — но молча. Саске заходит спокойно, осматривает пространство. Никакой неприязни. Просто реальность. — Спать будешь на полу? — Видимо, да. — Я проверял счёт на той карте. Мог бы купить лучше. — Саске наклоняется, смотрит в глаза. — Решил под стать себе? Наруто опускает щенка на пол, как самое ценное, что у него теперь есть. Пол холодный, линолеум местами порван, но щенок сразу сворачивается калачиком, будто знает — это теперь его дом. Тот спит, тихо, как последний шанс. Его бока поднимаются и опускаются в ровном ритме. — Можно сделать ремонт… — он запинается. — Вместе. Саске чуть удивлён, поднимает бровь. Плечи опускаются в привычном спокойствии. — Я-то сделаю. Здесь может быть прекрасно. Но это просто фантик, Наруто. Материальное. Внутреннюю пустошь не заклеишь новыми обоями. Наруто садится на пол рядом со щенком. Саске опускается на корточки напротив. — Завтра жду тебя на работе. Он смотрит пристально. — За опоздание — выкину с сорокового этажа. Наруто медленно тянется рукой. Пальцы дрожат, как листья в шторм. Он тянется к Саске будто к исчезающему миражу, к оазису, который вот-вот растает в пустыне. Ладонь зарывается в волосы — осторожно, как будто боится, что тот рассыплется от прикосновения. Или сам. Просто хочет касания. Немного. Хоть кроху тепла перед долгой зимой. Саске не отстраняется. Не двигается. Ждёт, пока чудище внутри Наруто насытится этой крошечной лаской. Он даже наклоняется. Лоб к лбу. Взгляд в глаза. Так близко, что Наруто видит каждую прожилку в его радужке, каждый микроскопический штрих. Безысходный. Будто видит в нем всё. Всю эту трещащую, расползающуюся вселенную. Хватает на пятнадцать секунд. А потом Саске встаёт резко. Уходит. Никаких слов. Просто звук закрывающейся двери. Наруто остаётся сидеть. Смотрит в одну точку на стене — там, где обои отходят уголком, обнажая гнилую штукатурку. Не мигая. Веки приклеены. Мир растворился. Даже боль — неощутима. Он знает. Не будет никакого ремонта. Никакой работы. И никакого Саске. Он держался. Он правда пытался. Но теперь — нет. Хватит. Он заткнет это чудище внутри. Насовсем. Выключит свет. Закроет дверь. И больше никогда. Ни одного Учихи. Ни одного шанса. Это было прощание. Это было больно. Что-то снова умерло внутри Наруто. Кажется, это была жизнь.

***

Наруто находит способ. Он всегда находит. Сначала кодеин. Чтобы притупить. Чтобы сделать из себя вату, чтобы тело стало чужим, чтобы мысли шли медленно, вразнобой, как безногие солдаты. Потом ЛСД. Потому что боль хочется видеть цветной, с узорами. Чтобы любовь к Саске начала плавиться в кислоте галлюцинаций, медленно, но верно. Чтобы голос Учихи растворялся не в ушах, а в стенах, в потолке, в собственном дыхании. А потом — что-то ещё. Таблетки без названия. Горечь под языком, судороги, бессонница и дрожь. Вены, как трещины на фарфоре. Пальцы, как обломки. Он больше не считает дни. Он даже не знает, какой сегодня месяц. Наруто купил матрас. Просто матрас. Без простыни, без одеяла. Как будто спит в чьей-то забытой жизни. Купил кружку. Из нее и пьет, и блюёт. Ложка — чтобы размешивать порошок в сиропе. Корм для собаки. Только для него. Каин уже откликается на имя. Маленький черный питбуль с глазами, полными доверия, которого Наруто не заслуживает. Он носит его на руках, водит в ветклинику, вытирает лапы после прогулки. Пес дышит тихо и тепло. И иногда, когда Наруто под кайфом валяется на полу, он чувствует, как Каин тычется в него носом и это — единственное прикосновение, от которого не хочется умереть. Из них двоих, Каин — человек. Наруто — животное. Сбитое, облезлое, бессмысленное. Днем он спит. Подолгу, неровно, с приступами. Иногда сквозь сон орет, иногда просто не просыпается. Ночью — наркотики. Только ночью, как будто в темноте это не считается. Как будто не видно, как он исчезает. И всё это он называет «жизнью после». Потому что «жизнь с» закончилась, а «жизнь до» была ложью. Каин лежит рядом. Греет. Наруто смотрит в потолок. Там — только трещина. Как и в нем самом. И всё, что он слышит — Love you. Love you. Love you. Love you. Как эхо, как клей, который он всё никак не может выжечь до конца.

***

Каин спит на старом полотенце, свернувшись калачиком, носом в лапы. В комнате темно, воняет плесенью и чем-то кислым, неуловимо тухлым — как будто внутри что-то давно сдохло и теперь разлагается, медленно и с достоинством. Наруто сидит у окна, закутавшись в старый плед, дрожащими пальцами выдавливает остатки сиропа из бутылки. Он вглядывается в отражение в стекле, будто впервые видит себя. — Какого хрена ты молчишь? — хрипит он в пустоту, не зная, к кому обращается. К себе. К Каину. К Саске. Каин не поднимает головы. Только ухо дергается. — Ты думаешь, это выход? — продолжает он, сипло усмехаясь. — Пса завести, чтоб не повеситься? Тишина. — Я тебе скажу, что хуже. Хуже — помнить, как пахнет его кожа, когда он злится. Хуже — слышать, как он произносит твоё имя, будто тебя можно вырезать, запечь и съесть. Он делает вдох. Горло обжигает сироп. Он запивает это водой из-под крана. — Я его выжгу. Слышишь? Я выжгу из себя, из лёгких, из крови. Найдём что-то хуже. Дерьмо из подъезда, стекло из подвала, хоть ртуть. Он бросает бутылку в стену — она не разбивается, просто падает, глухо. — Я не человек. Я уже не человек. Человека там больше нет. Каин подходит. Смотрит. Тихо скулит. — Ты же любишь меня? — Наруто смеется, потом почти шепчет. — Ты же любишь, как он не может? Он падает рядом с собакой, прижимается лбом к его животу, вдыхает запах. Шерсть, тепло, что-то настоящее. — Если бы ты мог говорить, ты бы сказал мне — «остановись». Он замирает. И спит.

***

Тепло. Вилла, где он когда-то был. Огромные окна. Море вдалеке. Ночь, но не пугающая. Костёр на заднем дворе. Кто-то играет на гитаре — может быть, Итачи. Шисуи сидит на кресле-мешке, подкидывает дрова, смеётся. Саске рядом. Спокойный, живой. Без острых углов. Наруто чувствует себя ребёнком. Чувствует, как будто можно просто лечь и позволить себе быть счастливым. Ему подают кружку — горячее молоко, с мёдом, как в детстве. Он смотрит на них — и знает, что всё в порядке. Он закрывает глаза. И всё начинает расплываться. Сначала лица. Потом звуки. Потом костёр. Ткань реальности истончается, как марля, рвётся. Он просыпается в темноте, задыхаясь. Потеет. Кричит. — Верните меня туда… — бормочет. — Пожалуйста. Я не хочу обратно. Он выдирает волосы, когтями рвёт кожу на плечах. Ломает ногти об пол. Рвёт глотку, пока не срывается на шепот. Каин прижимается к нему, дышит рядом. А он шепчет: — Не хочу больше. Не могу. Верните.

***

Свет режет глаза, музыка — как лоботомия в режиме нон-стоп. Всё — неоновое, мерзкое, красивое. В этом клубе пахнет потом, сексом и грехами, которым дали прописку. Дверь с грохотом распахивается. И входит он. Здесь ему самое место. Музыка в клубе — не просто громкая. Она как сотрясение мозга. Как будто кто-то разбил сердце об сабвуфер. Наруто оглядывается. И улыбается. То, что надо. Точно то, что надо. Под потолком зависли зеркальные квадраты, дробя свет на брызги, как осколки от разбитой души. Музыка уже не просто звучала — она лезла в грудную клетку, раздвигала рёбра, мяла внутренности, заполняла собой всё. Басы били по позвоночнику, как удары старого ремня в детстве — мерные, тяжёлые, болезненно знакомые. Наруто пошёл в толпу, не разбирая лиц. Мир размылся. Люди были пятнами — то красными, то чёрными и все куда-то шли, смеялись, наливались, пили, шептали, шевелились, как черви. Он смеялся. Громко. Орудуя руками, как дирижёр у собственного падения. Его качало, но он не сопротивлялся — шагал навстречу гравитации, танцуя не с музыкой, а с наркозом. Сначала — будто внутри тела потянули молнию. Всё расстегнулось. Мышцы отпустило, сердце стало пульсом где-то в шее, в ладонях, в бедрах. Потом — чувство, что ты не человек, а жидкость. Текущий по танцполу, заливающий пол, стены, других людей. Потом — кайф. Медленный, влажный, почти сексуальный кайф. Когда мир — огромный рот, сосущий твою боль, пока ты не станешь пустым, готовым быть кем угодно. Он поднимает руки вверх, кружится, хлопает в ладоши, толкает плечом какого-то мужика в пиджаке. Тот оборачивается, но Наруто уже обнимает девушку — яркую, как обёртка от леденца, и так же безвкусную. Он вцепляется в неё, как в спасательный круг, целует в шею, а потом в ухо шепчет: — У тебя кожа на вкус как дерьмо. Ты не против? Она ржёт. Или орёт. Или это кто-то рядом орёт. Всё перепутано. Это — новая тварь. Химическая. Без страха. Без сожалений. С голыми нервами. Наруто падает на диван, откидывается, дышит, словно вот-вот кончит. Потом резко подскакивает, идёт к бару, требует воды, потом пинает табурет, потом хохочет. Потом шепчет себе: — Пожалуйста, не отпускай. Он вне закона. Вне морали. Вне привязанностей. — Хочешь умереть? — спрашивает он у зеркала в туалете, вытирая губы салфеткой, которая уже вся в крови. — Я — да. Но красиво. — Гаара, если бы ты видел меня сейчас, — шепчет Наруто. — Ты бы, может, и полюбил. Или испугался бы до смерти. И он смеётся. Так, будто сейчас родится другой человек. Или умрёт этот. Наруто уже не танцевал — он плыл. Он весь был вызов. В каждом движении — «я вам не принадлежу». Сучка, которая развязалась. Вся из бедра, вся в улыбке, вся — обнажённый нерв, замотанный в бархат. Он проходил мимо — и оставлял за собой шлейф. Не парфюма. Не одежды. А ощущения, будто с тобой только что поиграли и выбросили. О, он флиртовал. Со всеми. С худым барменом с фиолетовой прядью и тату на ключице. С девушкой в белом, у которой вместо души — только айфон и накладные ресницы. С бизнесменом лет сорока, который точно думал, что купил бы его прямо сейчас, если бы можно было. Наруто улыбался, тёрся плечом, мог подойти почти вплотную, вдохнуть в ухо, пошептать, покусывая слова, будто они клубничные. И в следующую секунду — отстраниться, как будто его никогда и не было рядом. — Только глазами, лапочка, — шепчет он кому-то, отбирая сигарету, затягиваясь, не куря даже. — Руки убери или я их тебе в бокальчик засуну, как оливки. Он подмигивает. Кто-то шепчет: «Кто это? Он с кем?» Но Наруто — ни с кем. Не лечит. Не спасает. Не возвращает. Наруто идет вдоль бара, касаясь пальцами стойки, будто гладит волны. Заказывает нечто яркое, синее, кислотное, отпивает — и ставит обратно. — Не то. Мне нужно что-то, что выжжет мне грудную клетку. Он смеётся, откидывает голову. Подходит девушка, говорит что-то. Он её не слушает. Он просто целует её в висок, медленно, с наигранной нежностью и отходит. Наруто разваливается в пространстве, как будто придумал это тело только что. В нём — всё, чего нельзя: развязность, похоть, полная отключка тормозов. Он улыбается так, будто его только что выебала Вселенная и он говорит ей — «спасибо, детка, но я всё равно лучше». Он снова растворяется — в дыму, в свете, в звуке, в собственной эйфории, в диком, безжалостном «плевать на всех». Без вины. Без ожиданий. Наруто, вывернутый наизнанку, вкусный и запретный, как доза в вену. Он поворачивается к кому- то грудью, прижимается почти вплотную, смотрит ему прямо в глаза — жарко, до ожога. — Пусть злится. Пусть орёт. Пусть ломает свои стены. Мне. Абсолютно. Похуй. Он улыбается. Широко. Словно пропасть раскрывается прямо на губах. — Скажи ему, если позвонит снова… Он тянется ближе, чуть касается губами уха незнакомца: — …что его игрушка больше не пищит. Только горит. А потом резко отстраняется, берет коктейль с чужого столика и даже не взглянув на владельца, отпивает половину. Победно. Безумно. Сладко. Наруто улетает. Пик. Оргазмическая эйфория без прикосновений. Тело уже не тело. Это просто вспышка, вздрагивающая в каждом ударе света. Он не человек — он неон, дрожащий на стекле. Он не чувствует себя. Не понимает, где верх, где низ. Люди вокруг — просто отражения, размытые, неважные. Плевать. Чудище внутри смеётся. Шепчет: — Я отхуярю тебя. И всех, кого ты сегодня касался. По очереди. И Наруто шепчет в ответ, не открывая глаз. — Иди нахуй. Пальцы у него дрожат, но на губах — экстаз. Пламя, которое греет. Грязь, в которой так чертовски приятно утопать.

***

Он возвращается домой. Дверь захлопывается за ним с глухим стуком. В прихожей — запах сырости, старых кроссовок и чего-то сладковато-гнилого. Он залезает в ванну, не раздеваясь. Вода ледяная, но ему всё равно. Он включает кран, струя бьёт прямо в грудь. Холодно. Хорошо. Пальцы скользят по коже, смывая следы чужих прикосновений. Кого-то. Кого-то ещё. — Кто это был? — он хрипит, роняя слова в воду. — Девушка? Мужчина? Все сразу? Губы горят от чужой слюны, на запястье — синяк в форме зубов. Он трёт кожу до красноты, но запах чужих духов, пота, спирта въелся в неё, как пятно. Смех. Резкий, ломающийся, как сухая ветка. Он давится им, будто рвёт. Каин стоит в дверях. Смотрит. И в этих глазах — он. Саске. Тот самый взгляд — чёрный, бездонный, пронизывающий. Осуждающий. Как нож под рёбра. Как голос в голове: «Ты же лучше этого». Но он — не лучше. Наруто хохочет, запрокидывая голову. Вода заливает рот, нос, глаза. Он давится, но смеётся дальше. — Осуждаешь? — выдыхает он, вытирая лицо мокрым рукавом. — Понимаю. Я бы тоже осуждал. Каин молча кладёт лапу на край ванны. Шерсть мокнет, но он не уходит. Сколько прошло месяцев? Наруто не помнит. Календарь не висит на стене. Телефон давно разрядился. Время здесь — это только смена дня и ночи, только очередная доза, только пустота между вдохом и выдохом. Никто не искал его. Саске был прав. Он — нахрен никому не сдался.

***

Наруто гуляет с Каином по раскалённому асфальту. Лето в самом разгаре — солнце висит в небе, как начищенный медный таз и выжигает всё до тла. Воздух дрожит маревами над землёй, асфальт плавится под ногами, прилипая к подошвам. Его ломает — не от жары, а от осознания, что нужно как-то дожить до вечера. Соседи проходят мимо, бросают косые взгляды. Женщина с сумкой-тележкой специально переходит на другую сторону. Наруто затягивается сигаретой и выпускает дым в их сторону — ему похуй. Он просто старается не сгореть заживо под этим беспощадным солнцем. Если раньше он был просто худым, то сейчас от него остались только рёбра, обтянутые кожей, да вены, синие и выпуклые, как рельеф на старом глобусе. Он прячет руки в карманы — там, под тканью, шрамы и порезы. Те самые. Которые вдоль. Каин копается в пыльной траве у подъезда, делая свои дела. Наруто ждёт, постукивая ногой по асфальту. Они оба ждут. Каин, когда хозяин наконец откинется, Наруто — когда сможет снова уйти в ночь. Так и гуляют — в ожидании конца. После прогулки они бредут домой — ну как бредут, Наруто перебирает ногами, будто они налиты свинцом. Каин с глазами цвета старого золота, уже почти не щенок — мышцы играют под чёрной шкурой, челюсти смыкаются с щелчком, когда он зевает. Его уже боятся во дворе и возможно, только это спасает Наруто от слишком навязчивого внимания соседей. В квартире Наруто с трудом развязывает шнурки — пальцы не слушаются, дрожат. Каин послушно сидит, пока хозяин моет ему лапы тёплой водой. Вода стекает розоватой — где-то он порезал подушечку. Наруто вытирает чёрные лапы полотенцем, которое когда-то было белым. Жёлтые глаза смотрят на него без осуждения. — По-хорошему, тебя бы надо отдать, — голос Наруто хриплый, будто наждачная бумага. — Кто-то другой позаботился бы о тебе лучше. Но я эгоист. Держусь за тебя. Всегда за кого-то держусь. Он трогает чёрную макушку — шерсть грубая, тёплая, живая. Такая же чёрная, как… Наруто резко мотает головой, словно отгоняя навязчивую мысль. Насыпает корм в миску — гранулы стучат по пластику. Каин ест жадно, громко чавкая. Наруто подходит к окну. Сигарета зажата между пальцев, дрожит. Он закуривает, втягивая дым, как кислород. Часы на руке показывают три. Ещё целый день. Ещё целая вечность до ночи. Его снова ломает от реальности — она давит, как бетонная плита. Но он улыбается — криво, по-волчьи. — Мне — туда, где свет мигает, как предсмертный спазм, музыка орёт, перекрывая голос разума, а люди такие счастливые, что даже не замечают, как умирают. По чуть-чуть. Каждую секунду. Пепел падает на грязный пол. Скоро ночь.

***

Наруто приходит в сознание у подъезда. Голова раскалывается — будто кто-то вбил в череп раскалённый гвоздь и теперь методично бьёт по нему молотком. Язык прилип к нёбу, сухой и шершавый. Губы потрескались, в уголках рта — солёный привкус крови. Он пытается подняться, но тело не слушается. Пальцы скользят по асфальту, ноги подкашиваются. В животе — пустота, тошнота подкатывает к горлу волнами. С каждой из них в висках стучит: — Ты сдохнешь. Сдохнешь прямо здесь. Ползёт. Сантиметр за сантиметром. Ногти обламываются о бетон. Колени горят — через рваные джинсы сочится кровь, оставляя на тротуаре ржавые мазки. Дверь. Чёрная, облезлая, с надписью «Смерть предателям». Наруто хватается за ручку, тянет на себя. Тело не поднимается — приходится вползать, как червю, оставляя за собой след из грязи и пота. Каин встречает его радостно, виляя хвостом так, что тот стучит по стене. Тычется мокрым носом в щёку, облизывает лицо — тёплый, живой, настоящий. Но Наруто останавливает его морду дрожащей ладонью. — Извини, Каин… — голос хриплый, будто пропущенный через терку. — Я… ничего не чувствую. Валится на матрас. Глаза закрываются сами. Сознание проваливается в чёрную яму, где нет боли, нет мыслей, нет этого пиздеца под названием «жизнь». Сны приходят яркие, как вспышки. Сначала — площадка. Детская. Качели скрипят, ветер пахнет черёмухой. Минато и Кушина ведут его за руки — их ладони тёплые, надёжные. Мама смеётся, этот звук такой родной, что в груди распускается что-то тёплое. Папа подбрасывает его вверх — высоко-высоко, к самому солнцу. Потом Кушина превращается в могилу. Свежая, земля ещё рыхлая. Наруто падает на колени, роет землю голыми руками — «мама, мама, мама». Но вместо тела находит только свою старую игрушку — плюшевого лисёнка, пропитанного кровью. Минато становится вороном. Чёрным, с блестящими глазами. Взлетает, оставляя на ладони Наруто одно перо. Оно превращается в нож. Ворон — в Итачи. Итачи — в змею. Холодная чешуя скользит по шее, сжимая горло. Змея — в Шисуи. Тот улыбается, но из пустых глазниц течёт кровь. Шисуи становится Саске. Саске — чудищем. Демоном с крыльями. Полубогом. Падшим. Он зовёт маленького Наруто. Тот идёт, доверчиво протягивая ручки. Чудище улыбается — рот до ушей, зубы острые, как бритвы. Показывает пальцем вниз. Там — лава. Кипящая, алая, пахнущая серой. — Прыгни. Наруто прыгает. Плоть горит. Кожа пузырится, слезает лоскутами. Кости трещат, как сухие ветки. Он кричит, но вместо звука из горла вырывается пламя. Просыпается с воплем. Весь в холодному поту. Простыня мокрая, волосы прилипли ко лбу. Сердце колотится так, что кажется — вот-вот разорвёт грудную клетку. Каин сидит рядом. Смотрит прямо в душу — жёлтые глаза видят всё. Всю боль. Весь ужас. Наруто хватает его, прижимает к груди. Шерсть колется, но это хорошо — значит, он здесь. В реальности. Живой. — Просто сон… — шепчет в тёплую шкуру. — Просто сон… Но руки дрожат. И сзади, в углу комнаты, тень шевелится — будто кто-то только что оттуда вышел. Кто-то с крыльями.

***

Наруто запирается в ванной. Зеркало перед ним запотело от горячей воды, но он все равно видит — себя. Только это не он. Это кто-то с его лицом, но глаза… Глаза пустые, как у мертвеца. Он тыкает пальцем в отражение. — Ты. Отражение не повторяет движение. Оно ухмыляется. — Я, — шепчет оно. Наруто отшатывается, спина ударяется о кафель. Холод проникает сквозь футболку, но это не главное. Главное — вода. Она течет из крана. Но это не вода. Красная. Густая. Он зажмуривается, снова открывает — теперь в раковине волосы. Длинные, красные. Мамины. — Нет… Он хватается за голову, но под пальцами не его волосы — что-то шевелится. Он рвет, тянет, а с головы сыплются… Тараканы. Черные, блестящие, сотнями. Они падают в раковину, смешиваются с кровавой водой, лезут ему в рот, в нос, под веки. ХЛОП. Дверь срывается с петель. Каин стоит на пороге, шерсть дыбом. Ванная обычная. Вода чистая. Но на полу — клочья волос. Его волос. И зеркало… В зеркале — никого.

***

Наруто невменяем. Абсолютно. До последней извилины, до кончиков пальцев. Он пришёл после клуба — вернее, его ноги сами приволокли это разбитое тело домой. Снова с кем-то трахался. Его снова трахали. Разницы нет. Лишь бы не думать. Лишь бы не чувствовать ничего, кроме этого тупого, животного трения. В углу комнаты материализуется чудище. Оно не просто смеётся — оно хрипит, будто в лёгких у него налита ржавая вода. Его смех оставляет на языке привкус окислившегося металла. — Бе-ес-по-ле-езно, — булькает чудище и с каждым звуком в висках Наруто вспыхивает новая игла боли. Что-то щёлкает в грудной клетке, когда он видит его. Настоящий, не галлюцинация. Стоит у матраса, его смех не просто медленный — он вязкий, как загустевшая кровь. Слова доходят обрывками, будто продираются сквозь вату в ушах: — Ни-что-же-ство. Наруто чувствует, как по спине пробегает холодный пот. Это момент расплаты. Он бросается вперёд, кулаки сжимаются сами собой, ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы на и без того изодранной коже. Пальцы находят шею — горячую, пульсирующую под тонкой кожей. Душит. Душит. Под пальцами — прыгающая сонная артерия. Кровь бьётся в ней, как птица в клетке. Саске хохочет, этот смех вибрирует прямо под его пальцами, но дыхание не прерывается. Не должно быть так. И вдруг — прозрение. Пелена спадает, мир обретает резкость. Руки Наруто не сжимают тонкую шею Саске. Они впились в шерстяную гриву Каина. Собака лежит без движения, только грудная клетка судорожно вздымается, а из пасти капает слюна, смешанная с розовой пеной. Наруто отскакивает, как от раскалённого металла. Спина ударяется о стену, но боли нет — есть только всепоглощающий ужас, который поднимается по пищеводу, как рвотный спазм. Он бьётся головой о штукатурку — раз, другой, третий — с каждым ударом в черепе гаснет очередная лампочка сознания. Что он натворил. Каин. Каин. Каин. Имя превращается в мантру, в единственную нить, связывающую с реальностью. Он падает на колени, холодный линолеум мгновенно пропитывается через джинсы. Пальцы нащупывают телефон — липкий от чего-то, с треснутым экраном. Кнопка питания оставляет на подушечке пальца жирный след. Экран вспыхивает голубоватым светом, и Наруто зажмуривается — этот свет режет хуже, чем вчерашний джин на голодный желудок. Сообщений — 0. Звонков — 0. Он и сам — 0. Пальцы дрожат, листают контакты. Их всего три. Нужен именно тот. Сердце стучит нещадно. Тук-тук-тук. Как будто хочет вырваться. Его ломает — от страха, от стыда, от надежды. Но он держится. Он просто хочет, чтобы кто-то взял трубку. Чтобы кто-то сказал: «Ты ещё человек». Чтобы кто-то напомнил, как обратно. Палец зависает над экраном, дрожит, потом всё-таки падает вниз. Нажимает кнопку вызова. Гудки. Тишина. А затем — голос. Низкий. Спокойный. — Слушаю. Наруто закрывает глаза. — Итачи… Это Наруто.