Истлевшее

Наруто трясёт. Его кости — ксилофон для скелетов из мультиков. Нервы — провода без изоляции, по которым молнии ходят туда-сюда без разрешения. Сломанный, запутанный, высушенный до хруста — он лежит на заднем сидении Cadillac Escalade, как тело, которое кто-то забыл похоронить. Он в аду. И это не просто отходняк. Это жесткий отрыв мяса от костей, когда каждая клетка организма вопит, требует, угрожает. Кожа зудит, будто под ней расползаются муравьи. Пот липкий, солёный, как обида. Челюсти сводит, позвоночник ломит, пальцы дрожат в ритме припадка. Каждая остановка — чтобы вывернуть его на землю, на себя, на весь этот мир. На заднем фоне играет какая-то медленная музыка и в ней — издевка. Он скрючился на коже сиденья, будто пытается стать меньше, чем есть. Он и так — меньше. Он — выжатый тюбик души. Уничтоженный. За рулём — Итачи. Не говорит почти ничего. Сейчас от него не идёт никакого тепла. Только гравитация. Она давит и от этого болят зубы. Он будто бы не злой. Но очень, очень тяжёлый. Рядом с ним невозможно дышать полной грудью. Когда Наруто ему позвонил, слова сыпались, как рваные фотографии из памяти. Он рассказал всё. Всё, что помнил. Всё, что не хотел говорить даже себе. Итачи приехал быстро. И ударил. Сильно. Кулаком в челюсть. Так, что звёзды пошли в глазах. Так, что кровь заполнила рот. Наруто отлетел. Но не стал ни защищаться, ни кричать. Он понял. Он заслужил. Он хотел, чтобы его кто-то ударил. Хоть кто-то. Хоть как-то. Потом оказалось, что bad trip длился не ночь, не две, не неделю. А шесть с половиной месяцев. Что сейчас вообще-то сентябрь. Что листья уже падают. Что мир всё это время существовал без него. Что он шесть месяцев не видел Саске. И что он, кажется, уже не знает, скучает ли по нему. Или по тому, кем он был рядом с ним. Каин лежит на полу, в ногах, спит. Не щенок уже. Подрос. Стал угловатым, серьёзным. У него длинные лапы и взрослый взгляд. Наруто не заметил, как щенок вырос. Потому что был слишком занят тем, как сам исчезает. Машина едет уже четвёртый час. Каждые двадцать — остановка. Тошнота приходит, как старая подруга и рвёт Наруто изнутри. Иногда он думает, что внутри уже ничего не осталось. Только стеклянные осколки. Он приподнимается на локтях, выглядывает в окно. Осень. Она должна быть яркой — но всё бледное, вымытое. Дорога тянется. Поля, мокрые деревья, серое небо, лужи в канавах. Жёлтые листья слипаются на асфальте, будто мёртвые языки. Он поворачивает голову. Итачи едет сжав челюсти. Сильно. Будто грызёт злость. Он не говорит. Он слишком человечен. И слишком злой, чтобы говорить сейчас вслух. Наруто не понимает, откуда в нём эта злость. Они ведь никто друг другу. Никто. Просто связаны невидимыми нитками, которыми когда-то завязал Саске. Но Итачи не может игнорировать то, что увидел. То, до чего Наруто дошёл сам. Такое не прощают. Такое — ломают обратно. — Куда мы едем?.. — хрипло спрашивает Наруто, когда дорога вдруг становится слишком ровной. — К тем, кто умеет чинить. К тем, кому я доверяю. К тем, кто тебя выбьет из тебя самого. Поворот. — К Цунаде. Наруто моргает. Имя будто колет изнутри. — Она… кто? Итачи впервые улыбается. Почти. — Она обожает сломанных. Любит, когда кости уже торчат, а душа как на ладони. Она доламывает. До основания. До нуля. До начала. А потом собирает. По кускам. Как пазл. Как конструктор из остатков прошлого. — Звучит… жутко, — шепчет Наруто. — Зато работает, — отвечает Итачи, не поворачивая головы. В окне мимо проплывает табличка: Добро пожаловать в страну безысходности. Ему туда.

***

Клиника появляется из-за поворота внезапно. Как склеп на задворках цивилизации. Как ошибка на карте, которую нарочно никто не исправляет. Мрачное здание, застрявшее где-то между старым моргом и санаторием. Серое. Высокое. С зашторенными окнами. С облупившейся краской. С тишиной, которую слышишь даже сквозь стекло. Всё здесь говорит: добро пожаловать туда, откуда не возвращаются. Наруто сглатывает. Горло сухое, как песок. Под языком — металлический вкус страха. Он вылезает из машины, цепляясь за дверцу, будто выкарабкивается из собственного тела. Земля шатается под ногами. Пахнет прелой листвой, йодом и забвением. Каин тут же спрыгивает следом. Его взгляд — острый, внимательный. Он сканирует территорию, будто ищет угрозу. И не отходит от Наруто ни на миллиметр. Итачи закрывает дверь машины, медленно обходит капот и подходит близко. Слишком близко. — Саске ничего не знает. И не узнает. Но если ты попробуешь сбежать, если посмеешь сожрать хоть что-нибудь, понюхать, воткнуться… если я хоть намёк получу… Он не договаривает. И не надо. Наруто уже всё понял. Итачи действительно за него боится. Действительно злится. И, наверное, действительно хочет избить до смерти. И от этого ему чуть теплее. Совсем чуть. Потому что кто-то всё ещё считает, что он чего-то стоит. Странное бережное прикосновение. Итачи берёт его за запястье. Под взгляд Каина, который подаётся вперёд, но остаётся молчаливым стражем. Они заходят внутрь. В чистилище. В преисподнюю. Где стены белые, но воздух пахнет сломанными голосами и капельницами. Наруто озирается. Стены — чистые, как в операционной. Пол — стерильный, скользкий. Люди — пустые. Врачи, медсёстры, пациенты — все с одинаковыми глазами. Выцветшими. Будто выгоревшими. Он готов закричать. Готов умолять Итачи — «забери меня обратно, я всё исправлю, пожалуйста, только не оставляй». Но внутри звучит голос. Голос, которого он не слышал раньше. Страшно холодный: «Это последний шанс. Или в землю». Он мотает головой, чтобы согнать мысль. Они доходят до кабинета с табличкой, Итачи протягивает ему рюкзак. С какими-то вещами, документами, с запахом дома, которого больше нет. — Твои деньги пока у меня, — говорит Итачи. — Часть уже ушла на оплату. Она не благотворитель. Она… берёт дорого. Особенно за тех, кто почти мёртв. Наруто кивает. Понимает. И не понимает. В его глазах — паника. Каин присел рядом, его морда напряжена, уши навострены. Итачи трёт его по голове. Неуверенно. Неловко. Почти по-отцовски. — Я буду приезжать. Когда смогу. А ты… Что бы ни случилось, вцепись в жизнь зубами. Карабкайся. Не сдавайся. Наруто, не выдержав, обнимает Итачи. Вцепляется. Как будто он — старший брат, которого у него никогда не было. Итачи не отталкивает. Просто стоит. Просто дышит. Просто держит его пару секунд. А потом разворачивается и уходит. Наруто смотрит ему вслед и уже жалеет, что не закричал. Что не попросил. Что не вцепился. Что вообще выжил.

***

Он открывает дверь. В кабинете пахнет дорогими духами, табаком и деньгами. На столе сидит женщина. Стройная. Безупречно одетая. Красивая. Во рту — сигарета. В руках — пачка денег. На ухе — телефон, который она не особо слушает. — Орочимару, сладкий, поплачь, — мурлычет она. — Этот мальчик теперь мой. Я буду его ломать. Чмоки. Стрёмных снов. Она бросает трубку. — Присаживайся, зайка. Здесь тебе будет хуёво. Прямо скажу — пиздец как хуёво. У нас тут не нарния, не чудеса, не обнимашки. У нас здесь правда. И срыв за срывом. Она подходит к нему. Замирает рядом. Касается его руки. Потом шрамов. Те, что когда-то латала сама. — Помни, лечение я назначу. Но соблюдать его ты будешь сам. Или не будешь. И тогда тебе конец. Я не спасаю. Я просто…собираю обратно. Если есть из чего. Цунаде хлопает в ладоши. Сигарета летит в пепельницу. Деньги — в ящик стола. Её каблуки цокают по полу. — Прежде чем мы начнём веселиться, надо понять, с кем мы работаем. Потому что, может быть, тебя уже поздно лечить и проще — на органы. Шучу… Хотя нет. Наруто не отвечает. Он смотрит, как она вытаскивает из шкафа какие-то формы, бланки, планшет. Каин лежит у его ног, не спит, не шевелится. Просто наблюдает. Его уши двигаются на каждый звук, как локаторы. — Сначала — тесты. Психоэмоциональный фон, уровень импульсивности, суицидальные паттерны, степень отрешённости, привязанности, самодеструктивные установки. Короче, вся твоя личность на стол. Если, конечно, она у тебя осталась. Пальцы Цунаде двигаются быстро. Она задаёт вопросы — безжалостные, личные, интимные, с гнильцой. Она копает прямо туда, где больно. Где стыдно. Где трещит по швам. — Часто ли ты чувствуешь, что внутри тебя пусто? — Бывает, что ты кого-то боготворишь, а через день ненавидишь? — Уверен ли ты в том, кто ты? Хочешь ли быть собой? — Бывает ли, что ты кричишь в лицо тому, кого любишь, просто чтобы проверить, останется ли он? И каждое «да» звучит внутри как щелчок замка. Проходит, может, час. А может, три. Время здесь не движется. Оно разлагается. Тает, как плоть на солнце. Наруто сжимает кулаки. Шрамы на запястьях зудят. Каин смотрит на него, будто чувствует — сейчас он может сорваться. Цунаде поднимает взгляд. В её глазах нет ни жалости, ни злости. Только усталость и профессиональная холодность. Наруто хочет рассмеяться. Или вырвать себе язык. Или просто исчезнуть. — Ты не наркоман, малыш. Ты… порванный изнутри. Химия — просто способ не чувствовать то, что чувствует твой мозг 24/7. Она подходит ближе. Садится перед ним на корточки. Смотрит в глаза. — Это не вердикт. Но и не спасение. Ты теперь не просто чувак с трипом. И лечить тебя будет больно. Жестоко. Долго. И, скорее всего, без гарантий. Она встаёт. Достаёт ампулу с каким-то раствором, ставит метку на бумаге. — У тебя всё впереди, золотце. А именно: медикаменты, поведенческая терапия, срывы, абстиненции, агрессия, отрицание, попытки сбежать и снова срывы. И она улыбается. Широко. — Не бойся, я не кусаю. Хотя иногда хочется. Наруто опускается, тело дрожит, как будто он снова под кайфом, хотя уже сутки без всего. Пальцы вцепляются в подлокотники, ногти оставляют царапины. Цунаде Нараспев произносит: — Проверим, насколько ты рассыпаешься, а потом — диагноз, прогноз и смертный приговор, если повезёт. Она двигается легко, как будто не замечает его страха. Но это ложь — она замечает всё. — Вопросы будут странные. Ты отвечай честно. Врать тут, знаешь, как врать детектору лжи, только хуже — я сама этот детектор. Понял? Он кивает. Губы сухие. Язык будто наждаком по нёбу. — Часто чувствуешь, что люди тебя оставят? — Да, — хрипит он. — Режешь себя. Молчит. Потом поднимает глаза. — Я ж тебя зашивала, но ты не помнишь. — цедит, — Так что не пизди. Следующий вопрос. Она спрашивает про всё — про гнев, про пустоту, про моменты, когда он не чувствует себя настоящим. Когда лицо в зеркале кажется чужим. Когда в голове начинает кто-то смеяться, но снаружи — только он. Наруто отвечает. Иногда вслух, иногда кивком, иногда взглядом. Иногда просто дышит в ответ. Цунаде всё отмечает, иногда шмыгает носом, как будто ей скучно, хотя в глазах — кофейный интерес. — Так, малыш, поздравляю. У тебя классика. Пограничное расстройство личности. ПРЛ. Бинго. Проблемы с идентичностью, импульсивность, самоповреждение, разрушительные зависимости, страх покинутости, идеализация и обесценивание. Всё есть. И даже больше. Она откидывает папку на стол, щёлкает пальцем по его лбу. — Тебя швыряет, как мяч между любовью и ненавистью, тобой управляют эмоции, как шизофреником — голоса. И ты никогда не знаешь, кто ты на самом деле. Потому что ты никто. Ты просто реакция. Болезненный отклик. Но это лечится. С кровью. С рвотой. С истериками. С плачем в подушку. Если, конечно, ты не сдохнешь раньше. Добро пожаловать в ад. Мы тебя ждали. Она усмехается и бросает очередной бычок в пепельницу.

***

Он не спит. Часы в палате не тикают — тут даже время боится шевелиться. Наруто лежит на кровати, выпрямленный, с пледом до подбородка. Пот залезает в уши, скатывается в глаза. Ломка такая, что кажется, кости внутри пытаются вырваться наружу, как будто они — живые, а он просто гнилая оболочка, лишняя. Каин дремлет в углу, но периодически поднимает голову — на шорох, на хрип, на всхлипы. Он чует. Он знает. Поначалу Наруто просто дрожит. Как будто замёрз. Но потом приходит голод. Потом — отчаяние. А потом — голоса. — Ты же знал, что я никогда не выберу тебя, — говорит голос, до боли родной. Саске. Наруто открывает глаза, а перед ним — ничего. Просто белая стена. — Ты был запасным. Ты был удобным. И теперь ты просто… мусор. Голос льётся мягко. Спокойно. До слёз. — Хватит, — хрипит Наруто, откидываясь назад, сжимая кулаки. Каин приподнимает голову. Смотрит. — Ты сам это знаешь, — теперь голос идёт из-под кровати. Из ламп. Из собственной груди. — Ты всегда был тем, кого терпят. Никогда — тем, кого любят. — Хватит… — чуть громче. Флэшбек. Мигает картинка. Саске улыбается. Его пальцы касаются щеки. Тепло. Чувство, будто он нужен. — Враньё, — шепчет Наруто, уже не зная кому. Себе? Ему? Каин подползает ближе. Укладывает голову на кровать. Снова флэш — как камера в темноте. Он, Саске, Гаара. Клуб. Неон. Тело. Беспамятство. Губы, не его. Жизнь, не его. Лицо в зеркале — чужое. Он садится. С трудом. Тени ходят по стенам, будто шепчутся. Его рвёт, но внутри — пусто. Он плачет, но слёз нет. Ломка медленно превращается в холод. Не физический — душевный. Отчуждение. Он не узнаёт ничего — ни комнаты, ни себя, ни своё прошлое. Словно не с ним было. Он берёт подушку и давит ей себе грудь, будто хочет вытолкнуть оттуда всё, что не уходит само. Он закрывает глаза. Но Саске всё ещё шепчет в голове. И Наруто боится, что однажды он проснётся — и там внутри больше никого не будет.

***

Первое, что он чувствует — матрас. Жесткий, как плита. Пропахший страхом, потом, медикаментами. Второе — отсутствие Каина рядом. Третье — паника. Он подскакивает, задыхаясь. Комната блеклая, стерильная, окна забраны решётками. По стенам плывёт ранний свет — осень, всё ещё осень, но теперь даже не бледная. Как будто с неба сорвали кожу. Каин сидит у двери. Ждёт. — Привет, — хрипит Наруто. Он встаёт, спотыкаясь, о подгибающиеся ноги. Каин виляет хвостом, но не двигается — что-то слышит. Скрип. Дверь распахивается с таким звуком, будто она скребёт по гробу. На пороге стоит мужик. Широкий, лысый, в халате, слишком чистом для его глаз. В глазах — отвращение. Он смотрит на Наруто так, как смотрят на блевотину. — Подъём, принцесса. Душ, инвентаризация, расписание. Ты тут теперь не золотая рыбка, а наркохлам. Он смотрит на Каина. — А эта псина здесь вообще зачем? Каин рычит. Низко. Злобно. Мерно. — Пошёл вон, шавка, — бросает куратор и пинает Каина в бок. Каин бросается. Клыки влетают в плоть. Хруст. Мужик кричит, как будто ему вырывают душу через рот. Словно внутри что-то рвётся не столько у него, сколько в самом воздухе. Кровь. На кафеле, на штанах, на лапах. Наруто орёт. Он не знает на кого. На Каина? Или на весь этот мир. Секунды — и в палату врываются санитары. Вяжут. Кричат. Электрошокер. Каина уносят. Наруто — держат. Ломают об пол. Впиваются в запястья. Глаза — мокрые, злые, нечеловеческие. Он орёт, вырывается, зовёт. Но никто не слышит. Никто никогда не слышит. Он отключается от удара в висок.

***

Каин в клетке. Капельницы в лапы. Шприцы в живот. Глаза мутные, белёсые. Он зовёт его. Наруто бежит, бьёт стекло. Оно не разбивается. Он кричит, но голос исчез. Словно он теперь без языка. Каина вколачивают иглой в сердце. Его дёргает, как в припадке. Наруто просыпается в холодном поту. Бьётся в койке, пытаясь встать, но ноги связаны. Он кричит в подушку, пока не хрипит. Пока кровь не идёт из горла. Никто не приходит. Он один.

***

Слишком светло. Так светло, что хочется выцарапать глаза. Наруто сидит на кушетке, закутанный в грубую больничную простыню. Руки дрожат. Губы искусаны до крови. Он не спал — не мог. Каждую секунду слышал, как Каин умирает в голове. Дверь открывается. — Подъём, герой, — санитар, с лицом кирпича, хватает за плечо. — С тобой хотят поболтать. Наруто идёт. Вернее — тащится. Кабинет. Тот же. Цунаде сидит на столе, нога на ногу, курит сигарету в длинном мундштуке. — Ну привет, — говорит она и выбрасывает пепел в чашку. — Как утро, крошка? Наруто ничего не отвечает. Она усмехается. — Ах да. Ты же переживал за свою пёсью половинку. Пожалуйста. Она щёлкает пальцами. Дверь приоткрывается. Каин заходит. Нормальный. Целый. Живой. Только на боку бритое пятно — шов. Но глаза ясные и он сразу же кидается к Наруто, прижимается, тяжело дышит, как будто сам был в аду. Наруто не выдерживает — плачет. Молча. Беззвучно. Вцепившись в шерсть, как в доказательство того, что мир хоть как-то ещё существует. Цунаде выдыхает, стряхивая пепел. — Итачи доплатил за твоего дружка. Немало, кстати. Как за отдельного пациента. Так что радуйся. Его не усыпили. А могли бы. Она берёт папку и начинает перелистывать бумаги. — Ну а теперь, сладкий, давай проверим, насколько ты всё-таки чудовище. Она кидает ему тесты. Где нужно отмечать агрессию, импульсы, тягу к разрушению. Он читает. Когда кто-то мешает мне, я… Я чувствую, что могу взорваться, когда… Вызывает ли у вас возбуждение мысль о насилии? Если бы вы могли причинить вред без последствий, вы бы…? Когда вы видите кровь, вы чувствуете… Он продолжает читать. Случалось ли вам фантазировать о том, как вы уничтожаете всё вокруг? Чувствуете ли вы удовольствие, когда кто-то страдает? Ручка трясётся в руке. Он поднимает глаза. — …Вы серьёзно? Когда последний раз вы плакали? — Почему ты всё ещё жив? — шепчет он, будто в трансе. Он вскидывает голову. — Что? — улыбается Цунаде. — Что-то не так? Ты же хочешь, чтобы тебя поняли, да? Наруто взрывается. Он срывается с места, опрокидывает стул, швыряет в стену папку, орёт, как будто его душа разрывается на волокна. — Иди нахуй! Каин лает, громко. Воздух вибрирует. Цунаде… улыбается. — Ты же хочешь, чтобы тебя поняли, — повторяет она. Уже тише. Словно с уколом в каждое слово. Он замирает. Наруто стоит в центре комнаты, окружённый обломками, бумажной метелью, растрескавшимися тенями. Он дышит тяжело. — А если меня поймут — что дальше? — тихо говорит он, почти детски. — Тогда, возможно, ты перестанешь себя убивать. Сквозняк гоняет обрывки тестов по полу. Один из них прилипает к его ноге. Он наклоняется. Смотрит. «Ты достоин любви?» Он не знает, что ответить. Цунаде кивает в сторону двери. — Уведи его. Завтра продолжим. Сегодня — переварим. Когда Наруто выходит с Каином, он будто падает внутрь себя. И Цунаде это видит. И она в восторге.

***

Наруто ведут в общее пространство. Комната на сорок квадратов. Стены серые, в ржавчине света. Пахнет кислым потом, лекарствами и чем-то чужим — смертью, но в медленной дозе. Там уже сидят они. Потерянные. Острые. Зашитые. У кого-то вместо глаз — пустота. Кто-то дрожит. Один в углу обнимает пластиковую бутылку и шепчет ей что-то на санскрите. Но есть один, кто особенно громкий. Слишком весёлый. — Эй, новенький, — парень лет двадцати, с глазами, как у жадной крысы. — Ты кто? Нарик? Или просто поехал? Он подходит слишком близко. Каин встаёт. Наруто — молчит. — Это твой пёс? Ты с ним спишь? — продолжает тот, со смехом. — Или он твой терапевт, а? Он тебе шепчет, как правильно вены резать? Каин рычит. Медленно. Гортанно. Глубоко. Наруто не моргает. Просто смотрит в сторону. Потом — очень тихо, почти ласково говорит: — Каин, убей. И что-то срывается. Питбуль взлетает. Мгновенно. Он — оскал и прыжок, и голос уже не лай, а резня. Парень падает. Кричит. Зубы рвут щёку, глотку, пальцы, которые тянутся к спасению. Но спасения нет. Никто не приходит. Другие пациенты смеются. Один аплодирует. Медсестра стоит за стеклом и ест яблоко. Всё это — спектакль. Для них — мусор. Для Наруто — тоже. Он смотрит, как Каин режет плоть. Смотрит на кровь, капающую на плитку. На крик, полный ужаса. И ничего не чувствует. Ни ужаса. Ни жалости. Ни удовольствия. Только — тишину. Как будто внутри наконец стало ровно.

***

Ему выдают жменю таблеток. Без объяснений. Просто всыпают в пластиковый стакан. — Проглоти. Всё, — говорит куратор. — Нечего выделываться. Наруто глотает. Нейролептики. Антидепрессанты. Галоперидол. Ламотриджин. Метилфенидат. Всё это начинает действовать, как размывка контуров реальности. Наруто сидит на койке. Тело — под наркозом таблеток. Мозг — как в мокром целлофане. Он медленно глядит в стену. Каин спит, свернувшись у изножья. Дверь скрипит. Цунаде заходит. С игривой походкой, как будто идёт не к пациенту, а в бар. На ней белый халат, идеально выглаженный, каблуки, блеск на губах. В руке — папка, в другой — красная ручка, как будто она ставит оценки не жизни, а смерти. — О, моя звёздочка, — мурлычет она и присаживается к нему прямо на койку. Наруто не отодвигается. Он слишком уплыл. — Как мы сегодня? Всё ещё хочешь умереть? — она смотрит на него пристально, но без злобы. Просто… изучает. — Всё ещё хочешь, чтобы этот пес рвал людей за тебя? — Всё ещё веришь, что боль делает тебя живым? Наруто моргает. Не говорит. Он не может. Слова — как жир на воде: расплываются, не соединяются. Цунаде вздыхает. Листает папку. Щёлкает языком. — Наруто Узумаки. Пограничное расстройство личности. Зависимость. Психотические эпизоды. Аутоагрессия. У тебя букет, мальчик мой. Целый мартовский. Только без запаха. Она наклоняется ближе. Почти шепчет: — Ты любил Саске? Он вздрагивает. Губы дёргаются. — Ты хотел, чтобы он тебя спас? Или ты хотел, чтобы он тебя сломал? — Ты дрожал, когда он тебя трогал? — Ты представлял, как он тебя оставляет? Он смотрит на неё и в глазах — ничего. — А ориентация? Гомо? Бисексуал? Или просто всё равно, лишь бы прикоснулись? Ты хочешь, чтобы тебя трахали или чтобы тебя не бросали? Он не отвечает. Лекарства сделали своё. В теле — покой. В душе — пустошь. Цунаде кивает. Улыбается, как будто услышала то, чего и не было. — Ты сейчас не чувствуешь грязь, да? Я специально. Дозировку подняли. Она касается его лба. Потом — шрамов. Проводит по ним пальцами, будто читает Брайль. Слишком нежно, чтобы это было заботой. Слишком медленно — чтобы это было медициной. — Я тебя соберу. Из костей, из вонючих кусков боли. Я не дам тебе умереть. Но, Наруто… ты это возненавидишь. Она встаёт. Звук каблуков. Скрип папки. И снова тишина. Наруто остаётся сидеть. Тело — чужое. Мысли — разъеденные. В горле — сухо. На языке — привкус мела. И внутри только одна мысль. Какая разница, кто я, если я уже ничто?

***

Наруто стоит в очереди. Как зомби. Под кожей — мурашки. В груди — зуд. Он знает, что сейчас опять… …дадут целую пригоршню — горькую, глухую, убивающую. Фармацевт в маске. — Узумаки, — сухо. — Приём. Тарелка. В ней — разноцветное ничто. Наруто берёт. Смотрит. Пальцы дрожат. — Каин, убей, — шепчет. Едва слышно. Не себе — в мир. Пес срывается с места, как буря. В один прыжок — на стойку. Железо скрежет, люди орут. Клыки вгрызаются в горло санитара. Хрясь. Кровь. Крики. Стекло. И он — Наруто — бежит. Сквозь коридоры. Сквозь галлюцинации и страх. Ноги не несут, но он летит. Вылетает во двор. Там чёрное небо, бетон, забор с колючкой. Каин за ним. Резко — удар. Собака влетает в металлическую сетку, роняя собственную шерсть. А из теней — они. Санитары. Как мясники. Смех, треск электрошокеров, вонь от антисептика. А с другой стороны — Цунаде. С блокнотом. — А вот и истерика. Прямо по расписанию. Мальчик, ты меня не разочаровываешь. Он орёт. Его валят. Бьют. Смеются. Один садится на грудь, другой колет иглу в шею. Тело сводит судорогой. Тьма.

***

Ощущения — как после пыточной. Темно. Сырость. Каменные стены. Грязный пол. Цепи на лодыжках. Наруто не может встать. Каин рядом. Ушиблен. Пашет взглядом. Он дышит. С трудом. Рука дрожит. Лоб в поту. Ломка. Та, что рвёт кости, выдавливает печень наружу. Тело хочет дозу. Мозг хочет смерти. Скрип. Кто-то проходит мимо решётки. Санитар. С зубочисткой во рту. — О, проснулся, солнечный. Тебе здесь нравится? Можем принести подушку… или я сам к тебе залезу. Каин — громкое рычание. Щёлканье зубов — как капканы. Другой санитар плюёт в угол: — Пёсик-то у тебя бойкий. Жаль, если сдадим в крематорий. Наруто ничего не говорит. Он бы убил. Если бы мог подняться. Голова раскалывается. Пот струится. Зрачки скачут. Он на грани. Он исчезает. Цунаде появляется снова. На лестнице. — Первый срыв — почти всегда весёлый. Жаль, никто из вас не умирает быстро. Ломка — мать истины, Узумаки. Так что познакомься с собой. Настоящим. Она уходит. Каин ложится рядом. Наруто закрывает глаза. Внутри — пекло. Он хочет умереть. Но Каин жив. Значит, надо дотянуть.

***

Он лежит в сырости, цепи холодные, ржавые, врезаются в запястья, кровь запеклась в рваных местах. Мир вокруг — не мир. Стены двигаются, как плоти живого существа и потолок дышит. Всё скользкое, будто внутри утробы. Каин лежит рядом, он моргает медленно, как будто ему снится то же самое. Наруто проваливается. Падает глубже — туда, где время не течёт. И появляется он. Саске. Стоит у стены, как будто был здесь всегда. Без тени, без дыхания. — Ты пришёл… — сипит Наруто. —Забери меня отсюда. Убей их. Всех. Он не молится — он требует. Саске наклоняет голову чуть вбок. Его голос — тихий, как шаг по мягкому ковру в храме. — Я заберу. Но ты должен назвать имена. Наруто сглатывает. Мир дышит, шипит, стены то ли шепчут, то ли смеются. Он говорит. — Тот санитар. Мразь в чёрных кроксах. — Он будет гореть, — отзывается Саске. — Я начну с ног. Медленно. Как свечу. Он закричит на втором сантиметре. — Куратор. — Я вырежу ему язык. Сначала один зуб. Потом второй. Потом третий. До тех пор, пока язык не станет бесполезным. — Та женщина с ресепшена… — Я перережу ей вены между пальцев. Чтобы медленно. Чтобы не могла позвать помощь. Наруто дышит прерывисто. Его трясёт. Каин рядом. Он не спит. Он слышит. — А потом убей меня. Саске подходит ближе. Стоит у самого лица. Его пальцы касаются цепей. — Тебя? Он улыбается. — Конечно, теперь можно. Мир вспыхивает. Сквозь багровое, как кровь, мерцание — Наруто кричит, но даже сам не слышит себя. Он будто тонет в раскалённом воске, будто его внутренняя суть вырывается из горла. И просыпается. В цепях. Сырость. Боль. Каин дышит тяжело. Рядом. Настоящий. И всё равно — ощущение, что Саске был здесь. И ушёл не с пустыми руками.

***

Двор как в замедленной съёмке — каждый миг растягивается в бесконечность, каждый вздох даётся с трудом. Небо выгорело — не голубое, не серое, а какое-то выцветшее, будто его долго стирали в порошке. Деревья стоят как декорации — картонные, фальшивые, нерушимые. Их листья не шевелятся, даже когда ветер дует — будто они нарисованы, будто мир вокруг поддельный. Траву нельзя назвать травой — просто нечто зелёное, сбитое, раздавленное, но упорно растущее. Как будто она не живая, а просто имитирует жизнь — потому что так надо, потому что кто-то забыл сказать ей, что можно уже сдаться. Наруто сидит. Обколотый. Тело — как чужое, тяжёлое, непослушное, словно его набили паролоном и зашили обратно. Вена ноет. Или не ноет. Рука дрожит. Или это просто кажется. Он смотрит в траву. Долго. Слишком. Кажется, будто трава дышит. Или это просто ветер. Или земля сжимается, как лёгкое — огромное, чужое, живое, но не его. Неважно. Каин где-то рядом. Где-то, там, где звук — крик. Где-то, где шипение, визг, человеческие вопли — но всё это будто за стеклом, будто уже не имеет к нему отношения. Но Наруто не двигается. Не реагирует. Просто дышит, если это можно так назвать. Вдох — пауза — выдох. Как будто кто-то другой дышит за него, а он только наблюдает. Он пытается подумать. Хоть о чём-то. О чём-то хорошем. Но ничего не приходит. — Ты… жив? — спрашивает кто-то. Голос. Пациент. Медсестра. Кто угодно. Наруто не отвечает. Он не здесь. Он в траве. Он под ней. Он и есть она. Каин пробегает мимо, его пасть красная, в глазах бешенство, но он замедляется на мгновение, вглядываясь в Наруто. Как будто узнаёт, что хозяина уже нет. Снаружи — да. Внутри — выжжено. Как после пожара. И никому не важно.

***

Всё в молоке. Мир как будто натянули пленкой, как будто смотришь на него сквозь искажение, сквозь пульсирующую темноту. Он слышит звуки, но не может их связать с вещами. Видит лица, но не помнит имён. Слова теряют смысл, становятся хрустом, скрежетом, влажным жеванием воздуха. Он забывает. Забывает, кто он. Где он. Что было до этого. Он помнит только одно слово: Цунаде. Оно как якорь. Как заноза. Она сидит перед ним на корточках, чуть покачиваясь, как будто слушает музыку, которую слышит только она. Её пиджак безупречен, ногти красные, как предупреждение. На губах сигаретный привкус — он чувствует его даже отсюда, сквозь туман. Смотрит на него, будто на мясо. Или произведение искусства, только незавершённое. У неё на коленях блокнот и ручка с черепом — маленьким, аккуратным, будто игрушечным. Рядом на полу сидит Каин, весь в засохшей крови и почему-то с соской во рту. — Ну что, кролик, скажи мне, если бы ты мог превратиться в один предмет, что бы это было? Он улыбается. Не понимает. Но улыбается — потому что так надо, потому что мышцы сами тянутся. — Может, в телевизор? Или в костяной нож? Или в презерватив на голове бога? Он моргает. Пытается вспомнить, как его зовут. Что она от него хочет. — Где ты, заяц? — спрашивает она, глядя ему в зрачки — расширенные, тёмные, как входы в тоннели, ведущие в никуда. — Я здесь, — отвечает он автоматически, голос как эхо из пустой комнаты. — А кто ты? —… — Ты помнишь, как зовут твою мать? Он молчит. Он не знает, была ли мать. Было ли тело. Был ли он вообще. — Ну вот и отлично, — улыбается Цунаде. — Значит, начали. Она встаёт. Щёлкает пальцами. И кто-то снова тянет его куда-то — неважно куда. Потому что он не чувствует ног. Не чувствует рук. Не чувствует себя.

***

Столовая воняет варёной дрянью. Металл ложек, пластиковые подносы, серые стены, приглушённый гул голосов — будто всё это варится в одном огромном котле с тухлым бульоном. Наруто сидит, смотрит в одну точку. На горошину, одинокую, расплющенную на краю тарелки. Тени под глазами, зрачки расширены, движения замедлены. Внутри него — неорганический продукт плавления, охлажденный до твердого состояния без кристаллизации. Внутри него — пустота, которая жрёт даже саму пустоту. Кто-то плюхается рядом. — Приветик! Ты новенький, да? Ооо, как здорово. Здесь, знаешь, сначала кажется, что жопа, а потом — привыкаешь. Главное — настроиться на позитив. Я, например, люблю рассветы! Они такие… ох, такие полные надежды, не находишь? Он улыбается. Широко, до оскамины в зубах. Он из тех, кто обнимает без спроса, кто разговаривает, будто никто никогда не сможет его ударить. Наруто поворачивает голову медленно, как будто это не он, а какая-то машина внутри него. Взгляд холодный. — Ты выглядишь, как человек, которому очень хочется, чтобы его кто-то разорвал. Парень хихикает, но на секунду дрожит. — Ну ты шутник… — Я не шучу, — перебивает Наруто. — Если ты ещё раз заговоришь со мной, я познакомлю тебя с Каином. И буду смотреть. До конца. Ты сдохнешь с этой улыбкой на лице. Я позабочусь. Всё замирает. На пару секунд — звуки, ложки, кашель, визги из другого угла — всё глохнет. Внутри Наруто — голос. Не его. Не защита, а каратель. Не совесть, а судья. Никто не смеет быть счастлив рядом с тобой, если ты умираешь. Парень отодвигается. Не спеша. Вся его радость просочилась в штаны. Он больше не смотрит. Наруто возвращается к горошине. Видит, как Каин с другого конца зала жрёт чью-то порцию с пола. И думает, что, возможно, он и есть Каин. А, может, Каин — это он.

***

Кресло в комнате для посещений трещит под весом, будто кость под сапогом. Наруто приводят, его шаг не просто медленный, а вымученный, как будто каждое движение даётся через боль, через сопротивление невидимой трясины. Глаза расползаются по стенам, как выбитые окна заброшенного дома, не задерживаясь ни на чём. Он почти не дышит. Воздух вокруг него застыл, тяжёлый, пропитанный лекарственной гнилью и чем-то ещё — чем-то безымянным и чёрствым. Каин идёт рядом, настороженно, как зверь, учуявший смерть. Он чувствует, что что-то сломано. Не просто сломано — раздроблено в пыль. Итачи вскакивает. — Наруто? Ни одной реакции. Ни вздрагивания, ни моргания, ни тени в голосе. Наруто смотрит сквозь него. Сквозь плоть, сквозь память, сквозь весь мир — в отсутствие содержания, где нет даже эха. Итачи подходит ближе, резко, берёт за плечи, чуть встряхивает. Тело Наруто податливое, как цветные лоскутки, набитое субстанцией, которая остаётся после сгорания. — Наруто, ты меня слышишь? Наруто слегка улыбается. Мертвой улыбкой. Как будто кто-то натянул на его лицо маску «всё нормально», но забыл включить душу. Забыл вдохнуть жизнь в эти потухшие глаза, в эти губы, которые шевелятся без звука. Он шепчет что-то бессмысленное. Что-то про цвет травы, которой больше нет. Про дождь в керамической миске — может, это слёзы, может цианид. Итачи сжимает кулаки. Его внутри выстуживает бешенство — не просто гнев, а что-то древнее, звериное, рвущееся наружу с хрустом рёбер. Он разворачивается к санитару. — Где Цунаде? Санитар мямлит, глаза бегают, как тараканы под светом, но Итачи уже проходит мимо, таща Наруто за собой, как мешок с костями. Каин идёт за ним, обнюхивая воздух, как будто ищет хоть что-то знакомое в этом смраде. Кабинет Цунаде — гробница из папок и кофеина. На столе сигарета, догорающая, как последняя надежда, кофе чёрный, как её совесть, раскиданные папки с аккуратными пометками: «безнадёжно», «неизлечимо», «протокол». Она листает бумаги, словно читает погоду — безразлично, будто за окном не кончаются чьи-то жизни, а просто идёт дождь. Улыбается, когда Итачи врывается. — О, принц прибыл. Как раз собиралась тебя позвать. Всё идёт по плану. — По какому, блядь, плану?! Итачи кидает взгляд на Наруто. Тот садится в кресло, уставившись в угол. Слюна стекает по подбородку — медленно, как смола, как время, которое уже ничего не лечит. Итачи глядит на Цунаде, как на мясника, убившего ребёнка. Как на палача, который даже не помнит лиц казнённых. — Ты что с ним сделала? — Назначила лечение. Комбинация седативных и нормотимиков. Галоперидол пошёл не очень, но теперь норм. Пара дней и он будет вести себя как цветок. Тихий, приятный, декоративный. — Сука. Итачи пересекает кабинет за два шага, хватает её за горло, вдавливает в стол так, что трещат костяшки пальцев. Улыбка исчезает, но она не сопротивляется — только смотрит на него, всё с той же ебанутой уверенностью, будто знает, что огненная геенна уже здесь, и ей в ней комфортно. — Ты угробила его. Он не помнит меня. Он даже себя не помнит! Ты хочешь, чтобы я смотрел, как он гниёт? — А у тебя есть варианты? Цунаде хрипит, но ухмыляется. Кровь проступает на её губах — может, от укуса, может, от лопнувшего сосуда. — Или так. Или он умрёт. В канаве. С пеной на губах и Каином, который грызёт его ноги, не понимая, что хозяин уже остыл. Итачи отпускает. Слишком резко. Как будто боится, что если не сделает это сейчас — разорвёт её на куски. Она кашляет, откидывается назад, вытирает шею, будто стирает его пальцы с кожи. — Ты сам его привёз. И ты же знаешь — у нас тут не курорт. Это преисподняя, Итачи. Преисподняя или смерть. Выбирай. Итачи смотрит на Наруто, который теперь перебирает воздух пальцами, будто ловит невидимых мух. Будто пытается поймать то, чего уже нет. И шепчет. Тихо, как молитву в пустом храме. — …Саске, не уходи… саске, саске, пожалуйста… Он сжимает челюсти до хруста. Скребёт сердце, словно ногтями по стеклу — до крови, до рваных царапин на душе. — Ладно, — говорит он. — Но если ты его угробишь — я тебя найду. Даже если сам сдохну. Итачи исчезнет. Но придёт кто-то хуже. Цунаде только улыбается, как будто это лучший комплимент за день. — Договорились.

***

Наруто проваливается в липкий туман — сквозь пелену морфинового забытья, сквозь грязь собственного сознания. Он с кем-то трахается? Его трахают? Все в грязной дымке, как дешевое порно на размагниченной кассете — рваные кадры, выцветшие цвета, звук, который то накатывает, то исчезает. Воздух, тяжёлый, как мёртвый кот под подушкой. Простыня под ним влажная, будто кровать плывёт в болоте. Пространство дышит — неоновые лампы мигают на потолке, выплёвывая свет, как гниющая лампочка в подвале. Санитары. Их трое. Может, четверо. Может, их никогда не было. Они движутся, с лицами, вытянутыми в смеющиеся маски. Белые халаты заляпаны чем-то тёмным, может кофе, может кровь. Или гной. Перчатки блестят, как слизь на брюхе жабы. Слышится скрежет каталки о металлический пол, мерзкий писк резины, как крик умирающей мыши. Ржут, как гиены над падалью. Лица размыты, но рты — огромные, влажные, с желтыми зубами, слюнявые от смеха, от предвкушения. Кто-то входит в него. Грубо. Без подготовки. Без звука. Только хлюпающий звук, как мясо, шлепающееся на мокрый стол. Голова мотается. Слюни по щеке. Вена на шее колотится. Выходит. Снова входит. Их несколько. Меняются, как сменные насадки. Он ничего не чувствует. Нет. Врет. Чувствует. Разрыв тканей внутренних, нежных. Жжение. Спирт? Моча? Что-то кислое? Давление. Как будто его накачивают, как воздушный шарик, вот-вот лопнет. Жгучий страх где-то в поджелудочной. Он не может кричать. Он кряхтит. — Саске? — Да, мы все тут, блонди! — кто-то хлопает его по щеке. — Ты саааамый красивыыый. Смех. Громкий. Как будто вскрыли живот зверушке, и та умирает, захлёбываясь собственным весельем. Наруто отключается. Если это Саске… Ладно. Все плывет. Где он? Чьё это тело? Это его тело? Или уже просто контейнер? Мешок для биологического мусора, связка жил, гноя, беспамятства? Сколько дней он здесь? Что он теперь? Кто? Спину пронзает боль — резкая, как удар топором прямо в копчик. Снова. Еще раз. И снова. Нерв дёргается, как червь в соли. Он пытается сфокусировать взгляд. Санитары? Врачи? Демоны? — Время принимать лекарства, да? — шепчет он, язык во рту кажется ватным, мертвым. — Самое время! В его рот засовывают что-то. Сначала горячее. Губы. Или мясо. Или палец, распухший, мерзкий. Может, член. Потом — жилистое. Язык? Или кусок ткани, пропитанный чем-то кислым, химическим. Затем — гладкое. Как лезвие. Как капсула. Как стеклянная змея. Он давится. Тошнота подступает к гортани. Но оттолкнуть не может. Руки привязаны. Или просто не слушаются. Или их нет. Или они где-то в другом теле. Где Каин? Его нет? Похуй. Он снова проваливается в темноту. А потом? Они? Опять? Это Саске? Или кто-то другой? Почему он входит в него снова? Разве он не устал? Разве это не должно было закончиться? Наруто на секунду возвращается в тело — ровно настолько, чтобы почувствовать. Боль разрывную, жгучую. Как будто кто-то рвёт его изнутри, как бумажный пакет. Звук тонкий, как резка по живому — это его кожа? Или внутренности? Или швы, которые не выдержали? Он пытается поднять руку — посмотреть, проверить. Но рука — не двигается. Или ее нет. Или она уже стала желе. Снова. И снова. И снова. Кто-то в него входит. А кто-то — — выходит. Смешение жидкостей. Что-то тёплое стекает по бедру. Сперма? Кровь? Слизь? Кто их разберет. Кости скрипят, как мокрые ветки, ломаются, разъезжаются. Хрящи расползаются. Каждый толчок — как электрический разряд в позвоночник. Жжение уходит в пятки. Пульс стучит в зубах. Что-то режет его кожу. Стекло. Или лезвие. Или шприц. Металл на эмали зубов. Он чувствует, как мясо рвётся. Кто-то в него входит. А кто-то — — выходит. Снова. И снова.

***

Цунаде нервно стучит ногтем по подоконнику. Каждый удар оставляет на краске белую засечку, как шрам. Пластинка за пластинкой, краска осыпается, обнажая гнилую древесину. В палате пахнет хлоркой, едкой и бесполезной. Потом, въевшимся в простыни. Кровью, старой и новой. Чем-то сладковато-гнилым — может, плоть, может, душа. Ее руки дрожат. Впервые за десять лет. В телефоне гудки. Один раз. Два. На третьем — щелчок. — Говори. Голос Итачи режет, как скальпель по роговице. Цунаде всхлипывает — рывок грудной клетки, который не скрыть. Сдерживается. Бесполезно. — Итачи… Я… Губы слипаются. Язык — ватный шарик, пропитанный желчью. — Я облажалась. Голос становится холоднее морга в феврале: — Что с Наруто? — Мне нужно было уехать… В свою клинику. — глотает ком, пальцы впиваются в подоконник, ногти ломаются, оставляя кровь. — Санитары… они… Не может сказать. Но говорит: — Использовали его. Несколько дней. — Я еду. Рык раненого зверя, уже точащего клыки. Цунаде роняет телефон. Он падает, экран трескается паутиной — будто не выдержал тяжести вины. Она оседает по стене. Сначала — спина. Потом — поясница. Наконец — копчик. Ноги не держат. Пальцы скребут кафель, но он скользкий, от ее пота, от чьей-то спермы, от слез, которых пока нет. Она поворачивает голову. Медленно. Смотрит на койку. Наруто. Если это еще можно назвать его именем. Он лежит, свернувшись в утробную позу, как выброшенный после аборта плод. Губы потрескались, в уголках — засохшая кровь, смешанная с чем-то темным и тягучим, что сочится из царапин на его шее. Он в чужом. Чужой пот, впитавшийся в кожу. Чужая сперма, застывшая полосами на бедрах. Чужое насилие, въевшееся в кости. Чужой. Веки подрагивают. Дыхание поверхностное, прерывистое — грудная клетка едва поднимается. Цунаде прикусывает сигарету, не зажигая. Ее рука — обычно такая твердая, хирургически точная — дрожит, когда она прикладывает пальцы к его шее, ища пульс. В этот момент она не врач. Не спаситель. Не судья. Просто женщина, открывшая дверь в ад. И первой же ступившая в пламя.

***

Итачи врывается в кабинет с яростью, которую не сдержать — дверь с треском отлетает в сторону, ударяясь о стену и оставляя вмятину в штукатурке. Он застывает на пороге. Его взгляд падает на койку. Наруто. Он не двигается. Только грудная клетка вздрагивает от редких, рваных вдохов — как будто каждый даётся через сопротивление, через боль. Белый бинт на бедре пропитан тёмным — красно-коричневым, почти чёрным, как запёкшаяся старая рана. Лицо — мертвенно-бледное, будто выжженное, с синеватыми тенями под глазами, глубокими, как провалы. Итачи не чувствует своего тела. Все внутри — горит. Итачи переводит взгляд на Цунаде. Она будто уменьшилась, сжалась, как раненая зверушка, но не убегает. Не может. Она знает — заслужила. Её халат в пятнах, волосы растрёпаны, на левой щеке — царапина, свежая, будто от когтей. Глаза — широко раскрытые, но не от страха, а от осознания. Он приближается. Медленно. Пугающе. С каждой секундой в нём всё меньше человека, всё больше — того, кем был Саске в самые чёрные ночи. Он хватает её за грудки халата, рывком поднимает с пола. Материал трещит, будто сопротивляется. Цунаде чувствует — его руки дрожат. От ярости. От боли. — Ты, блять… Ты что наделала?! Он встряхивает её, срывая маску безразличия. Цунаде вздрагивает, но она не пытается оправдаться. Только смотрит в его глаза. — Я… — хрипит она. — Всё шло хорошо, я сломала его, в планах было собрать. Но мне надо было уехать. Я думала… — Ты думала?! — Итачи рявкает так, что в соседних палатах дрожат стены. — Ты оставила его с мразями. Без присмотра. Он, чёрт побери, был под твоей защитой! Под твоей, сука, защитой! Он швыряет её в стену. Та ударяется плечом, падает, сжимаясь. Но не от боли. От стыда. От ужаса. От неизбежного. Её дыхание сбивчивое, прерывистое, но она не плачет — не может, не позволит себе. Он опускается на колени возле койки. Его пальцы касаются руки Наруто, такой холодной, что кажется — он уже ушёл. Итачи стискивает зубы. Пальцы сжимаются на простыне. — Прости, — шепчет он. — Прости, что не приехал раньше. Прости, что доверил тебя им. Наруто не отвечает. Лишь веки подрагивают, будто он слышит. Или чувствует. Или борется — где-то там, глубоко, в темноте, куда его загнали. Цунаде шепчет с пола: — Я сделаю всё. Он… он может ещё выбраться. Я в это верю. Итачи поворачивает голову. Его глаза режут. — Если он умрёт… ты тоже. Он обещает.

***

Итачи бережно укладывает Наруто на заднее сиденье Cadillac. Точнее — то, что от него осталось. Тело, свернувшееся калачиком. Кожа покрыта липким слоем пота, крови и чего-то еще — чего-то, что заставляет Итачи сжимать зубы до хруста. Глаза Итачи горят. Веки подрагивают, белки прорезаны кровавыми нитями. В горле стоит ком, плотный. Он чуть ли не воет — звук, рвущийся из груди, но так и не находящий выхода. Цунаде выходит с Каином на руках. Пес — живая рана. Одно ухо разорвано, висит лоскутом. Лапа неестественно вывернута. Шерсть Каина слиплась от рвоты и крови, израненная, грязная, испачканная во всем, что осталось после насилия. Он кладет собаку рядом с Наруто. Их тела соприкасаются — два сломанных существа, два куска мяса, выброшенные жизнью. Итачи достает плед. Накрывает их — будто хоронит заживо. Как жить с этим? Он хватает Цунаде за воротник. Бросает ее на переднее сиденье — она ударяется плечом о стекло, но не издает ни звука. — Если он вспомнит… Сначала я прикончу тех ублюдков. Потом тебя. Потом себя. В его глазах просыпается чудище, которое он когда-то приручил. — Ты даешь ему такие лекарства, чтобы он никогда ничего не смог вспомнить. Ты поняла?! — Да… Ее голос — шепот крысы перед удавом. Итачи закуривает. Руки дрожат — не от нервов, а от адреналина, ярости, боли, что пульсирует в каждом суставе. Телефон в руках кажется нелепо легким после того, что он держал минуту назад. — Какузу, есть работа. Взгляд на Цунаде. — Я пришлю имена. Фото и адрес. Делай с ними, что хочешь. Цунаде сдала всех с потрохами. Итачи скидывает координаты охотнику. Список уходит. — И молись, Цунаде. Молись ебаный тебя в рот, чтобы в этом списке не было тебя. Двигатель ревет. Машина рвет ночь.

***

Лезвие ветра режет пальцы Саске, но он не убирает руку из окна. Его ладонь — бледный паук, распластанный на потоке воздуха, с синими жилами, как корни деревьев на обожжённой земле. Саске проводит рукой по волосам. Было что-то тревожно странное в том, как они встретились снова. Словно вселенная оступилась. В баре. Между двумя глотками виски. Какузу вернулся с очередной командировки — очередной, бессмысленной, кровавой. Он был военным, старым знакомым Итачи. И такие, как он, уже не отвыкают. Не могут без крика. Без адреналина под ногтями. Без чужой боли под кожей. Такие, как он, нужны, когда тебе нужно… всё. Саске смотрит на него, будто изучает издалека. Не человека — механизм. Машина убийства с лицом человека. Рост под два метра. Широкие плечи, как у бойца из старой школы — не накачанные, а сформированные болью и годами. Под кожей — не мышцы, а рубцы. Лицо — резкое, словно вырезанное лезвием по бетону. Скулы торчат. Под глазами — тень бессонницы, тень убийства, тень ничем не смываемого. Кожа загрубела. Цвет — землистый, будто он давно уже не человек, а осадок. Волосы короткие, жесткие, как щетина. Вены — как канаты, по которым, кажется, ещё течёт не кровь, а что-то химическое. Солдатское. Но самое страшное — это глаза. Пустые. Как у дохлой рыбы, только живые. Саске знает такой взгляд. Его носят те, кто однажды уже умер, но продолжает двигаться. Кто просыпается только тогда, когда кто-то рядом умирает. В этих глазах нет жалости. Но есть что-то хуже — привычка. Какузу даже не улыбается как человек — только растягивает губы, демонстрируя зубы, как будто вспоминает, как это делается. Он не палач. Он не пёс. Он не садист. Он — как старый нож. Тупой, в ржавчине, но всё ещё режущий. И чем глубже — тем чище. Словно его выплюнула сама ночь. Словно Вселенная склеила звёзды по-новому и сказала: «Смотри». Он не изменился. Всё та же походка волка, всё та же улыбка мясника, всё та же манера — как у человека, которого уже казнили, но он каким-то чудом выжил. И теперь не верит в наказание. Саске прищурился. Случайность? Или… " — Ты выглядишь, как будто хочешь кого-то убить, — сказал Какузу, заказывая себе текилу. — Или трахнуть. Или и то, и другое.» Вспоминает встречу Саске. Взгляд задерживается на кармане Какузу, который спокойно ведёт руль машины. Почему-то захотелось услышать, как оно — быть после. После фронта, после крови, после чужих глаз, выеденных вороньими клювами. Вот и поехал с ним. Просто так. Как наблюдатель. Или как свидетель. Есть ли сердце? Не вышиб ли кто остатки мозгов? Или там — шрапнель? Телефон дрожит. Звонок. Саске переводит взгляд. Какузу подносит аппарат к уху и Саске наблюдает, как скула его собеседника напрягается, будто он жует невидимую жвачку, как мизинец дергается, в такт чужому голосу, как капля пота ползёт по шее и исчезает под воротником. — Клиент, — роняет Какузу, глуша телефон в карман. Его губы — розовые пиявки — дрожат от возбуждения, как будто он стоит у порога оргазма. — Светишься как новогодняя ёлка. Какузу зажигает сигарету. Огонь в зрачках — двойной. Один в левом глазу. Другой — в шраме на скуле. След от пули, что не дожала. — Есть преступление, есть наказание, — выпускает он дым кольцами. Саске чувствует, как что-то щелкает у него в груди. — Звучит интересно. Он наклоняется. Телефон снова вибрирует. На экране — трое. Мужчины в белых халатах. Один — с родинкой над губой. Второй — с кривым носом. Третий — молодой, слишком. Прыщи на лбу, руки как верёвки. И заметки о преступлениях, которые они совершили. Читаешь — и мерзнешь. Внутри — что-то трескается. Ком льда, размером с кулак, прокатывается в грудной клетке, обжигая изнутри. — Я с тобой. — Саске… — Я. С тобой. Он откидывается в кресло. Рука снова в окне. Ветер уже не режет. Теперь он — будто шепчет. Гладит. Успокаивает.

***

Подвал. Гулкий, промозглый, пахнущий железом, мочой и перекисью. Не больничный. Не тюрьма. Что-то посередине. Стены обшарпанные. Потолок низкий. От вентилятора капает вода. Свет — тусклый. Здесь даже воздух шершавый. Он режет горло и пахнет кровью. Саске двигается медленно. Он чувствует, как звук шагов отдаётся в костях — не просто эхо, а будто само пространство шепчет: «Назад нельзя». Он останавливается у стены, прислоняется к бетонному углу. Холод пронзает спину — будто напоминание, где он. И с кем. Какузу приятно удивляет. И пугает. Саске наблюдает, как его старый знакомый берет лицо санитара в ладонь — аккуратно, почти нежно, будто собирается поцеловать. Пальцы Какузу впиваются в щеки, вдавливая кожу, обнажая зубы в жуткой улыбке. — Зубик, зубик, зубик… — он шепчет, водя кончиком плоскогубцев по эмали. — Ммм, какой же выберем? Глаза у него при этом — детские. Искренние. Радостные. Саске морщится, когда Какузу внезапно переключается. Трусы сдернуты вниз. Не режет то самое. Пока. Только пугает. Но режет что-то другое. Наверное чьи-то желания. Вой. Нечеловеческий. Неприятно. — Ты настоящий маньяк, Какузу. Тот смеется, вытирая окровавленные пальцы о штаны жертвы. Его смех — лёгкий, почти беззаботный, но в нём слышится что-то нездоровое, будто он уже давно переступил грань, за которой нет возврата. — Я вообще-то и снайпер, и киллер, и маньяк, и психопат. Какую роль дай — все сыграю безупречно. Взгляд его меняется. Становится… …осуждающим? — Птичка мне нашептала, что вы кого-то трахали несколько дней. Кого-то из этого свинарника. — Он наклоняется ближе. — Вам не кажется, что это как-то грешно? Саске чувствует, как кровь в груди становится паром. Красным. Горячим. Убийственным. Он подходит к молодому санитару. — Развлечения, значит? Голос Саске — не громкий. Тихий. Четкий. Не оставляющий места для лжи. Санитар всхлипывает — звук рвётся из горла, как пузыри из утопленника. Губы дрожат, кожа под глазами мокрая от слёз, слюна стекает по подбородку, смешиваясь с кровью из разбитой губы. — Я… мы просто… — Просто что? Санитар сжимается, будто пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться в этом липком полумраке. — Просто… захотели… Саске наклоняется еще ближе. — Захотели что? Санитар закрывает глаза — будто если не видеть, то и кошмар исчезнет. — Он… он был такой… красивый… Какузу за спиной фыркает. — Эстеты, твою мать. Саске выпрямляется. Без спешки, но и без возможности остановиться. В его глазах — не ярость. Не ненависть. А что-то куда более страшное — абсолютное, ледяное понимание. Как будто он не просто видит мешок с костями перед собой, а уже разобрал его на молекулы, просчитал каждый возможный крик, каждый спазм мышц, каждый последний вздох. Он поворачивается к Какузу. — Начинай с пальцев. — А потом? — Потом — глаза. — А потом? Саске улыбается. — Потом я придумаю что-нибудь изысканное. Санитар всхлипывает. Остальные двое — застыли. Один белый, как гипс. Второй — дрожит. Саске подходит к рыдающему. Смотрит не на него — а внутрь. Размер зрачков, частоту дыхания, пульс на шее. Страх — констатирует его аналитический ум. Предельный. Животный. Чистый. Тот, что пахнет мочой и разлагающейся волей. Где-то в глубине этих ледяных глаз — удовлетворение. Потому что страх — это честно. — Ты знаешь, — начинает Саске, его голос бархатный, почти ласковый, — Человеческое тело — удивительная штука. Он проводит пальцем по дрожащей шее санитара, чувствуя под кожей спазмированные мышцы, прыгающую сонную артерию, лимфоузлы — как твердые ягоды под кожей. Тело молится без слов. — Например, — продолжает он, доставая из кармана Какузу хирургический скальпель, — если сделать надрез здесь… — Глубиной ровно 2.3 миллиметра… Лезвие касается кожи чуть ниже уха — там, где кожа особенно тонкая, почти прозрачная. — Человек не умрёт. Но будет слышать, как его плоть медленно рвётся под собственным весом. Санитар заходится в истерике. Слюна пузырится в уголках рта, глаза выкатываются, будто пытаясь увидеть, что происходит с его собственной шеей. Саске улыбается. Не потому что радуется. Просто так правильнее. Какузу где-то сзади присвистывает. — Красиво. Но внимание Саске полностью на жертве. — Ты говорил про красоту, — напоминает он, делая второй надрез — параллельно первому. — Давай проверим, насколько красивой может быть боль. Когда она становится архитектурой. Когда она обретает форму. Когда ты понимаешь, что боль — это не ощущение. Это — пейзаж. Лезвие входит глубже. На 3.1 миллиметра. Ровно настолько, чтобы задеть поверхностную вену, не повредить сонную артерию, оставить в сознании. Кровь сочится. Не фонтаном. Нет. Медленно. Как слеза, которой стыдно литься. Саске отходит на шаг, оценивая работу. — Первый акт, — объявляет он, поворачиваясь к Какузу. — Теперь твоя очередь. Он достает телефон. Запускает таймер. — Даю тебе четыре минуты. Какузу хмыкает: — Мало. — Достаточно, — поправляет его Саске. — Я хочу, чтобы остальные двое видели. Его глаза скользят к оставшимся санитарам. Один — бледный, губы дрожат, но звука нет. Второй — мочится под себя, темное пятно расползается по штанам. Оба смотрят на Саске, как на последнюю инстанцию. — Учитесь. Потому что завтра — ваш черёд. И я лично покажу, как делается искусство. Таймер начинает отсчёт. Какузу ухмыляется, достаёт инструменты — плоскогубцы с зазубренными краями, что-то тонкое и острое, что-то, от чего у санитаров перехватывает дыхание. Саске садится в кресло, скрещивает ноги, складывает пальцы домиком — полная расслабленность, абсолютный контроль. Ведь самое интересное — только начинается.

***

Итачи сидит у двери палаты, спиной к ледяной бетонной стене. Под ногами — линолеум цвета разбавленной крови, поломойка оставила разводы, похожие на следы ожогов. Он вжимается в пластиковое кресло, настолько хрупкое, что, кажется, треснет от его напряжения. Пальцы вонзаются в подлокотники, суставы белеют, как кости, вываренные в формалине. Он не дышит — не из страха, нет. Просто организм не видит в этом смысла. Телефон подает сигналы. Фото. От Какузу. Одним пальцем — открывает. Даже не смотрит. Он уже знает. Какузу лечит быстро, без анестезии. Так, чтобы дошло сразу. Чтобы больше никогда не захотелось повторять. На снимке — живые. Все трое. Но их лица будто выжжены кислотой. Ни боли. Ни страха. Серое месиво за зрачками. Как будто из них вылили всё человеческое и засыпали землёй. Все с пустыми взглядами, где раньше была похоть. Желудок сжимается спазмом. Он глотает ком желчи, переводя взгляд на чек об оплате — сумма с шестью нулями, отправленная без комментариев. Правильно ли? Мысли роятся. Они сломали Наруто. Но они тоже люди. В той дыре сотни таких Наруто. Никто не стал бы слушать их крики. Пальцы впиваются в виски, вырывая черные пряди. Почему не отвез в нормальную клинику? Почему доверился Цунаде? Ответ приходит сам. Чтобы боль стала прививкой. Чтобы каждый шрам кричал «больше никогда». Чтобы химический восторг навсегда смешался с памятью об этом подвале. Но то, что сделали с ним… Даже не физическое. Не то, что можно сшить. А то, что нельзя вернуть. Доверие. Наруто доверился. Позвонил. А Итачи… Он чувствует себя как кусок дерьма на подошве Саске. Как пустая гильза после выстрела. Как палач, забывший сменить перчатки. Дверь палаты открывается. Врач в синих бахилах выходит. Итачи вскидывает голову. Во взгляде — ничего. Он только хочет знать: сколько от Наруто ещё осталось. — Пациент стабилизирован. Многочисленные гематомы 3-4 степени, живот, внутренняя поверхность бедер. Трещины в тазовых костях неправильно сросшиеся. Анальные разрывы 2 см, следы насильственного проникновения тупыми предметами. Истощение, ИМТ 16.3, признаки атрофии мышц. Кровь в моче. Повреждения уретры. Следы инъекций в паху, гнойные абсцессы. Итачи кивает. Без понимания. Как будто тело кивает само, а он уже где-то за пределом. Там, где слова не проникают. Он не слышит. Не может. Голос врача тонет в гуле, в глухом молоточке страха где-то в центре черепа. Его взгляд прилипает к капельнице, в которой пузырится физраствор. Монитору с прыгающей кривой пульса. Окну, где рассвет красит стекло в цвет запекшейся крови. Если Саске узнает… Мысль, как кислота на сетчатке. Не страх. Нет. Саске — это не страх. Это закономерность. Он придёт. Сначала за врачами. Потом за санитарами. Затем за каждым, кто знал. Кто видел. Кто молчал. Кто не вмешался. И это ничего не изменит. Ничто уже не выправит сломанное. Ничто не вернёт ему того, что называлось Наруто. Итачи проводит рукой по лицу. Он делает шаг к палате. Ноги тяжелые. Он останавливается. Не может войти. За дверью — тишина. Нет. Не тишина. Писк аппаратуры. Хриплое, сдавленное дыхание. Капли, стекающие в трубку. Жизнь, разбавленная водой. Поворачивается к окну. Рассвет теперь ясен, без кровяных оттенков. Итачи закрывает глаза. Хочется плакать. По-настоящему. Взахлёб. С рвотой.

***

Прошло пять дней. Каин всё это время не отходил. Зализывал раны. Лизал воздух. Лизал чужую боль, будто мог вылизать из неё отраву. Швы на его боку — черные, коркой. Запах йода и гноя перемешался с чем-то почти религиозным. Терпение. Верность. Бессилие. Итачи не спал. Он просто был. Его веки набухли, как сливы, под ними — серые тени, как уголь под ногтями. Взгляд стеклянный. Он не уходил. Не ел. Почти не моргал. Наруто открывает глаза. Мир режет его по роговице. Белый, кислотный, противный — как мыло в открытых ранах. Он щурится. Свет — как удар резиновым молотком по вискам. Голова будто трещит по швам, как перезрелая тыква. Первое, что он видит — Итачи. Он вскакивает. В этот момент тело предаёт. Боль — режущая, тупая, липкая. Как ржавая консервная банка, вскрытая руками. Рёбра хрустят. Таз скулит, будто его вывернули плоскогубцами. Грудь не дышит — только дрожит. Он хватается за рубашку Итачи. Пальцы как крюки, ногти вонзаются. — Итачи… — голос хриплый, как будто он годами не пил воды. — Я все понял. Слезы. Горячие. Соленые. Бесконечные. Капают на их соединенные руки. — Я больше не буду. Никогда. Буду принимать, что скажешь. Делать, как скажешь. Только… Пальцы сжимаются сильнее. — Только не отправляй меня туда снова. Итачи смотрит на него. И думает: Лучше бы мне вырвали сердце. Лучше бы сожгли заживо. Лучше бы… Но ничего этого не происходит. Только слезы. Его собственные. Тихие, как он сам. Он обнимает Наруто. Крепко. До треска. До срастания. Как будто хочет вдавить его в себя. Спрятать. Как будто если обнять достаточно сильно — можно отмотать время. — Не отвезу, — шепчет в его волосы. — Никогда. Его ладони скользят по спине. Он чувствует. Шрамы — как перфорация, как отметки чьего-то удовольствия. Позвонки — на которых кто-то отсчитывал страдание. Дрожь — мелкую, бесконечную, как у собаки, попавшей под ливень. Как у Каина. Как у всех, кто пережил ад, но не вернулся. — Отвезу тебя к другу. Далеко. В другой город. Там тихо. Наруто всхлипывает в его ключицу. Тело без опоры, как мокрое полотенце. — Его зовут Нагато. У него дом с деревянными ставнями. Вишнёвый сад. Цветёт в мае. Огород. Там растёт мята. Её можно нюхать, когда станет совсем невыносимо. Итачи закрывает глаза. Он знает. Наркотики больше не нужны Наруто. Боль сделала свое дело. Теперь она — вшита. Как обновление прошивки. Но цена… Цена — сам Наруто. Тот, который был. Тот, который смеялся. Тот, который… Он сжимает его крепче.