Истлевшее

Наруто вышел из дома Учих очень расслабленным и спокойным. Как будто гора с плеч. Как будто всё, что душило изнутри, сдуло зимним ветром прочь. Он закурил, уставившись в глухую зимнюю ночь. Снежинки кружились, крупные, плотные, как пуховые хлопья. Было тепло — по-зимнему тепло, когда небо прижимается низко и дышит тебе в макушку. Позади послышался тихий, почти интимный звук двери. Он не обернулся. Уже чувствовал. Саске подошёл ближе. Ладонь коснулась длинных, завивающихся прядей цвета спелой пшеницы. Он пропускал их сквозь пальцы — медленно, аккуратно, будто лаская. Наруто задержал дыхание, пойманный между «ещё» и «уже никогда». Но быстро вернулся в норму. Развернулся. Оглядел демона. Саске был одет слишком легко для зимы, чёрная водолазка, поверх — короткий бомбер, тёмные джинсы в обтяжку, цепляющиеся за мощные, уверенные бёдра. Массивные ботинки придавали ему тяжесть, размер и что-то пугающе мужское. От него пахло дикими ягодами — странно живым, почти опасным запахом, как будто он принёс с собой запах леса, где всё можно и ничего не запрещено. Он стоял чуть поодаль, но будто слишком близко. — Я без колёс, — говорит Наруто. — Подвезёшь? Саске медленно перемещает ладонь с волос на тонкую шею. Поворачивает голову Наруто к себе. Заставляет смотреть в глаза. Как в воронку, в которую падают самолёты. — Мне по пути в преисподнюю. Ты со мной? Наруто улыбается. Криво. Мягко. — Я оттуда и не выезжал. Сигарета гаснет, шлёпается в сугроб. И исчезает, как будто её и не было. Их шаги размеренные. Даже плавные. Саске подходит к своей Tautara, той самой, с которой всё началось. Словно замыкает кольцо. Теперь она выглядела ещё опаснее — острее, быстрее, темнее. Наруто замечает оранжевые полосы. Что-то новенькое. Что-то хищное. Она будто шепчет: «Залезай. Я тебя сожру». Саске даже открывает для него дверь, как будто вход в геенну доступен только джентльменам. Наруто комфортно. Даже очень. Будто не было этой разлуки длиной в смерть. Саске снимает бомбер, кидает его небрежно куда-то назад, садится, заводит мотор. В машине тепло. Он включает музыку. Глухо, из колонок — White Mustang — Lana Del Rey. Словно кто-то вспоминает любовь, которую раздавили колёсами. Наруто оценивает машину теперь иначе. Профессионально. Холодно. Почти сексуально. Каркас подросший, выхлоп подправлен — не сток. Резина зимняя, но низкопрофильная, рвёт снег как бумагу. Новый обвес, видно, ручная работа. Она едет не по правилам — она сама дорога. Он даже говорит это вслух, сквозь музыку: — Ты её усилил. Спереди карбон, а выхлоп, судя по звуку, ты переделал с нуля. — Много чего усилил, — Саске бросает взгляд. Снежный город выглядит так, как будто его вылепил кто-то, кто сам не знал, что хочет создать. Огни не просто горят — они тянутся в небо, скручиваются, искрятся, как пальцы, пытающиеся что-то схватить. Они едва освещают снег, больше рисуют его тени. Фонари — это не просто источники света, это гипнотические глаза, усталые и мутные. Размытые, как фотографии, невыразительные, но потому ещё более настойчивые. Трудно понять, что именно они освещают, когда всё вокруг теряет четкие формы. Машины текут по дорогам, как ожившие камни, неспешные и утомленные. Саске не смотрит на город. Он не видит ни фонарей, ни снега, ни этих несуществующих людей, что проносятся мимо, не оставляя следов в воздухе. Всё, что окружает, становится почти неважным. Он не замечает, как машина катится, слабо шипя на асфальте. В его голове — хаос, шепот, крики и тишина одновременно. Он думает. Мысли часто ускользают, не успевая сформироваться в целые фразы. Он не может сосредоточиться на них, но он чувствует их. Веки почти закрыты, туман вокруг становится плотнее. Наруто другой. Не таким, каким он был. Не тем, кто скрывал свои эмоции от всех вокруг, не тем, кто был полон пустоты, но не уставал заполнять её словами. Теперь он стал тонким. Не в смысле худым. Он стал… сдержанным. Саске видел это. Как он теперь стал… более настоящим. Более сложным. В нём появилась личность. Личность, о которой хочется знать чуть больше. Наруто смотрит на него очень жадно. Как на существо из самых грязных фантазий. Желание и возбуждение доходят до него волнами. Внутри становится влажно и опасно. Из-под воротника водолазки выглядывают татуировки на шее. Похоже, новые. Водолазка слишком плотно обтягивает грудные мышцы, живот, плечи. Саске слишком красивый. И это манит. Будто хочешь поцеловать стихийное бедствие в лоб. На одном из светофоров, там, где Саске почему-то решил остановиться — хотя дороги были пустыми, как и их жизни — произошло это. Искра. Не огонь. Не пламя. Даже не взрыв. Именно искра. Мимолётная. Тихая. Но внутри неё — мясо, кровь, желание. Глаза в глаза. Без слов. Как будто они оба поняли, что уже трахались — в тысячах вариантов, в других мирах, в тех снах, от которых просыпаешься в поту. И сейчас — просто догоняют реальность. Саске не двигается. Вообще. Замер — статуей, но его аура… его пульсация, его проклятая сущность давит. Не просто возбуждением. Сексом. Сексом, который уже случился. В каждый сантиметр воздуха между ними вжаты стоны, толчки, хватки за запястья. Каждый выдох говорит: я хочу тебя. Наруто впитывает его. Феромоны, от которых кружится голова, словно сам Саске состоит из афродизиака, и остановиться — это умереть. Он не двигается. Но тело знает. Он уже внутри. Уже в горле, в животе, под кожей. И этого больше, чем можно вынести. Светофор сменяет цвет. Мотор урчит. В этот момент. Резко. Чисто на инстинкте. Наруто бросается на Саске. Вернее — на его штаны. Вернее — на ширинку. Вернее — на то, что там ждёт. Ждёт его. И это срывает крышу. Потому что там — горячо. Потому что там — влажно. Потому что там — его имя, уже простонанное молча. Язык касается плоти. Живой, пульсирующей, готовой. И по телу проходят разряды, которые распадаются на атомы. И атомы взрываются. И из этих взрывов рождается новая вселенная. Та, в которой есть только двое. Он и он. Жажда и боль. Насилие и близость. У Саске — дергается кадык. Ожидал, не ожидая. Молча всасывает воздух. Он впивается рукой в пшеничные волосы, грубо, с нажимом, как будто ставит подпись. Как будто говорит: Да. Вот так. Ты мой. Всегда был. Наруто ощущает дрожь — не в теле, нет, в теле всё давно вывернуто наизнанку, как пальто на сквозняке, а дрожь — в чём-то глубже. В душе, которая уже вышла из тела, помахала ручкой и села рядом на подлокотник, чтобы насладиться шоу. Просто от контакта. Просто из-за того, как пальцы Саске вцепились в его волосы. Не больно — как прививка от смерти. Медленно, с тем особым наслаждением, которое приходит, когда знаешь: ты в аду, но он построен только под тебя — Наруто опускается губами на горячую, тугую, жиловатую плоть. Так, будто тормозит время. Растягивает секунды до предела. Разрезает их ножом наслаждения. Он будто дразнит. Специально. Как жажда, которая обещает воду. По капле. По миллиметру. Все фонари на улице становятся прожекторами. Каждая снежинка — зритель. Каждый вдох — грех. Саске сжимает волосы сильнее. Тяжело дышит. Смотрит перед собой, но не видит дороги. Он — внутри. В этой плоти. В этой пасти. В этом моменте. И каждый миллиметр движения губ — это как щелчок. Как крик. Как пощёчина реальности. Потому что это не просто секс. Это не просто близость. Это искупление. Наруто знает — сейчас, в этом замкнутом пространстве, где пахнет кожей, табаком и Саске, где слышно только дыхание, нет прошлого. Нет боли. Нет даже имён. Есть только это. Жар. Плоть. Губы. Наруто начинает сосать — как будто это не член, а последний глоток воды в пустыне. Как будто от этого зависит его жизнь. Как будто это единственное, ради чего стоит дышать. Его губы обжигающе горячие на коже Саске, влажные, жадные, словно пытаются выпить его целиком. Он опускается ниже, медленно, смакуя каждый миллиметр, каждую пульсацию вены, каждую каплю солоноватой жидкости, которая уже выступила на кончике. Язык скользит по головке — кругами, лениво, как будто Наруто пробует мороженое, которое нельзя уронить. Он прижимает губы плотнее, втягивает в себя и Саске резко вдыхает, его пальцы рефлекторно сжимаются в волосах Наруто, но не отталкивают — а притягивают глубже. Наруто ухмыляется — не отрываясь, не останавливаясь, просто чувствуя, как тело Саске напрягается, как его обычно безупречный контроль трещит по швам. Он специально причмокивает, громко, грязно, как будто ест что-то невероятно вкусное, а не просто сосёт член в машине посреди ночи. Саске смотрит на него сверху вниз — его глаза чернее ночи, но в них горит что-то дикое, что-то, чего Наруто раньше не видел. Его кадык дергается, губы слегка приоткрыты, дыхание сбито, но он всё ещё держится, всё ещё не издаёт ни звука, как будто отказывается признать, что Наруто может его так раскачать. Но Наруто знает. Он чувствует. Поэтому он опускается ещё ниже, беря в рот всё, что может и давясь, но не останавливаясь. Его глаза слезятся, нос уткнулся в лобок, а руки вцепились в бёдра Саске, чтобы тот не мог отстраниться, даже если захочет. Саске наконец издаёт звук — тихий, хриплый, почти стон, но тут же сжимает зубы, как будто злится на себя за эту слабость. Наруто торжествует. Он поднимается, чтобы передохнуть, но не отпускает, просто смотрит снизу вверх, его губы блестят, подбородок мокрый, а в глазах — вызов. — Вкусно, — шепчет он, голос хриплый, разрушенный, но довольный. Саске не отвечает. Он просто хватает его за волосы, грубо тянет обратно и Наруто снова погружается в этот жар, в этот вкус, в этот момент, где нет ничего, кроме них двоих, этой машины и этого безумия, которое, кажется, никогда не закончится. А если и закончится — то только для того, чтобы начаться снова. Саске тянет за волосы резко, за секунду до космоса, потому что он не планирует сейчас заканчивать. Рывок — болезненный, будто перемещает Наруто из одной реальности в другую. У Наруто в глазах удивление, но в то же время он плывёт — как в трансе, как в том сне, где падаешь, но знаешь, что проснёшься. Весь рот в слюнях и естественной смазке, губы припухшие, красные, как вишни, раздавленные между пальцами. Подбородок мокрый, блестящий. Саске резко разворачивается и гонит куда-то, всё ещё держа Наруто за волосы — как часть себя, которую нельзя отпустить. Он почти рычит, когда резко останавливается — звук низкий, животный, из глубины груди. Он тянет Наруто из машины, с привычной жестокостью, с тем же усилием, с каким рвёт пакет или открывает банку пива. Наруто изумляется. Это место… …это озеро. Покрытое зеркальной, хрустящей гладью, посреди которой скрипит тонкий лёд — как что-то живое, но уже сломанное. Снежная пустошь, без следов, без имён, без контекста. Только небо, чёрное, как выгоревший уголь и редкие звёзды, будто пробитые дырки в бездне. Вокруг ни души. Только они. Только хруст их шагов, только дыхание, что тут же застывает в воздухе, как их прошлое, как их будущее, как всё, что между. Наруто спотыкается, чувствует, как холод прожигает колени, как лёгкая дрожь пробегает по телу, когда он поднимает голову. Саске смотрит, как на добычу. Или как на икону. Или как на оружие, которым собирается убить себя. Он стягивает водолазку — та цепляется за кожу, за ребра, за тату, что изгибаются по шее, как кандалы. Холод тут же вгрызается в его торс, но он будто не чувствует. Он бежит на другой топливной смеси. Он горит. Изнутри. Как дом, в котором уже никто не живет, но который все еще упрямо пылает. Наруто не двигается. Он просто дышит, как будто учится снова. Он весь в снегу, на ресницах иней, на губах соль, внутри — взрыв. Он не знает, что это, но ему нравится. Он хочет быть здесь, именно здесь, пока не лопнет лёд, пока не сгорит сердце, пока не исчезнет всё, кроме этих глаз — черных, бездонных. Саске подходит и резко хватает за горло. Его пальцы тёплые, но хватка — холоднее, чем ледяная гладь под ногами. Он не душит. Он держит. Как держат то, что боишься потерять. Как держат то, что ненавидишь. — На колени. Лед хрустит. Наруто чувствует. Это ритуал возвращения. Это как вселиться в свою же мёртвую кожу и снова ожить, но только в огне и без страха, что провалишься под лёд. Снег летит, он прилипает к телу, на плечах, в волосах. Но им плевать. Их греет злость, страсть, насилие, желание, и то, что идёт глубже, чем все эти слова. Лёд дрожит. Наруто покорно садится на снег, кладет руки на колени и ждет. Как хороший мальчик. Как преданный пёс. Саске подходит и срывает с него это огромное пальто — резко, одним движением, будто сдирает кожу. Стягивает лонгслив и ткань, мокрая от снега, с трудом соскальзывает с плеч, обнажая тело — бледное, иссеченное шрамами, дрожащее. Он укладывает Наруто на вещи, встает у него между ног, снег тут же начинает таять под их жаром. Наруто дрожит, но не от холода — от желания, от того, что скребется под кожей, кричит: быстрее, возьми, разрушь меня. Сейчас. Саске стягивает с него джинсы, оставляя Наруто в берцах — черных, тяжелых, в которых он выглядит еще более развратно. Он проводит пальцами по каждому шраму на теле Наруто, а их много — старые, новые, глубокие, едва заметные. Наруто почти слился со снегом, кожа такая же фарфоровая, но внутри — пламя, которое вот-вот прожжет все насквозь. Саске делает все очень медленно, чтобы у Наруто сорвало все замки к чертям, чтобы он желал, умирал, но ждал. Мучительно. Долго. Саске плюет на землю, а затем берет горсть снега смешанную с собственными слюнями, прижимает ее к губам Наруто, и когда тот открывает рот, проталкивает ледяные крошки внутрь. Пальцы задерживаются чуть надавливая, заставляя ощутить холод, шершавость тающего снега, сладковатый привкус чужой слюны. Наруто глотает — холодное, грязное, их общее. Саске отходит на шаг, освобождает член из полуоткрытой ширинки — он твёрдый, злой, с каплей влаги на кончике, которая тут же застывает на морозе, как слеза. Он берёт горсть снега, сжимает в кулаке до хруста, пока лед не начинает таять, смешиваясь с теплом его кожи. Затем — этой ледяной кашей смазывает себя. Наруто стонет, глаза расширяются, но он не отводит взгляд — он заворожен. — Открой. Наруто подчиняется. Саске медленно проталкивает член внутрь тёплого рта. Наруто чувствует холод от остатков снега, жар кожи, пульсацию вен, шершавость предварительных касаний. — Теперь держи. Пальцы впиваются в челюсти. Наруто давится, слёзы вытекают из глаз, но он держит — потому что так хочет Саске. Потому что где-то в глубине души он сам этого хочет. — Можно. — разрешает Саске, убирая член изо рта Наруто. Наруто глотает. Содержимое стекает по горлу — холодное, солёное, чуть сладковатое. Как поцелуй после драки. Как награда за покорность. Наруто поворачивается, его дыхание — прерывистое, горячее. Он наклоняется, цепляет языком новую горсть снега — осторожно, почти нежно, будто пробует запретный десерт. Видя это Саске впивается в холодные горячие губы, целует его так, чтобы тот почувствовал, как лёд тает между их языками. Языки расплетаются. Саске отстраняется ровно настолько, чтобы провести рукой по своему члену. Он собирает каплю с кончика — прозрачную, тягучую, горячую — и переносит её на палец. Наруто повинуется. Его язык — розовый, покорный, влажный от их поцелуя — выскальзывает наружу, как признание. Саске проводит пальцем по нему, медленно, с наслаждением, смешивая их жидкости. Липкие. Тёплые. Общие. Наруто смыкает губы, но Саске не убирает палец сразу. Он задерживает его там, чуть надавливая, пока тот не проглотит. Он размазывает оставшуюся смесь по губам Наруто, тщательно. Получается больной, блестящий блеск — неестественный. Прекрасный. Саске целует его — жестоко, глубоко, одновременно вводя указательный палец внутрь. Наруто вздрагивает, но не сопротивляется. Его губы липкие от их смеси, а внутри — внутри палец Саске движется, как змея в норе. Он вынимает палец, но оставляет во рту Наруто свой язык — длинный, гибкий, неумолимый. Он исследует каждый уголок рта Наруто, как будто ищет что-то, что спрятано глубоко. Наруто понимает: это не поцелуй. Это что-то, что уже не смоешь. Саске не спешит. Он проводит ладонью по животу Наруто — кожа там влажная от их дыхания, горячая, как угли. Пальцы скользят вниз, к бедрам, оставляя следы, которые не видны, но они есть. — Совершенное зрелище, — говорит он. Он наклоняется и кусает Наруто чуть выше щиколотки — резко, до хруста, до боли. Зубы впиваются в тонкую кожу, оставляя отпечатки. Наруто вздрагивает, но не отдергивает ногу. Саске лижет следы укуса, затем поднимается выше, к животу. Его язык горячий, шершавый, скользит по коже и там, где он проходит, остаются влажные дорожки, которые тут же леденеют на морозе. Наруто стонет, чувствуя, как его тело превращается в карту из льда и огня. Саске снова наклоняется, слизывает кристаллы, они тают у него на языке. Он проводит пальцами по левому предплечью Наруто, изучая лепестки цветков фиалки, её листочки, ощущая шрамы под тату. — Эти цветы…они врут. — Его палец задерживается на самом крупном лепестке. — Фиалки не растут на развалинах. Кусает предплечье — ровно над веной, где пульс бьется чаще всего. Наруто выгибается, но не от боли — от чего-то более острого. Язык Саске скользит вверх, к локтю, где татуировка переходит в хаотичные линии. А потом он вдруг смеется — тихо. — Ты пытался закрасить шрамы? — он лижет узор, словно хочет стереть его. — Глупый. Они красивее, когда видны. Его зубы смыкаются на внутренней стороне плеча. Наруто хрипит, ногти впиваются в ладони, но снова — не отстраняется. Саске отпускает, оставляя еще один синяк-цветок. Его пальцы уже на шее Наруто, он чувствует, как он глотает, как кадык дергается под кожей. — Сколько слоев краски надо, чтобы скрыть, что ты разбит? — он целует яремную впадину, зубы слегка царапают. — Я сниму их все. По одному. Наруто тянет ладонь к лицу Саске, пальцы дрожат едва заметно, когда касаются холодной кожи. Его большой палец проводит по скуле, останавливаясь у уголка губ, будто проверяя — реально ли то, что происходит. — Позволь. Дай. Разреши. Саске кивает, не сводя с него глаз. Он не знает, что задумал Наруто, но когда тот поднимается и мягко толкает его на спину, понимание приходит вместе с волной адреналина. Он ложится на импровизированное ложе из одежды. Наруто опускается на колени между его ног, разводит их шире, придвигаясь так близко, что Саске чувствует его дыхание там, где никто не дышал на него раньше. Резкий наклон, горячий рот на внутренней стороне запястья — не поцелуй, а что-то более животное. Наруто вдыхает запах кожи, возбуждения, миндаля, как нюхательный порошок, глаза темнеют от азарта. В зрачках Наруто настоящая грязная похоть. Движения становятся увереннее, когда он опускается ниже. Губы обжигают мошонку, язык вырисовывает мокрую дорожку к самому запретному месту, останавливаясь в сантиметре от цели. — Сделай это, — говорит Саске. — Если осмелишься. Наруто медленно опускает голову, его дыхание горячим облаком расходится по коже Саске. Он медленно приподнимает член Саске, обнажая то, что скрыто и язык скользит по напряженным мышцам вокруг ануса. Саске замирает. Это неожиданно. Это грязно. Это идеально. Наруто не позволяет себе большего, он медленно тянется выше. Оставляя поцелуи-бабочки на лобке. Язык скользит по тазовым косточкам, ощущая их под кожей, затем — вверх по прессу, вырисовывая каждый кубик, словно Наруто хочет запомнить его тело на вкус. Он поднимается еще выше, губы скользят по линии между грудными мышцами, по шее, оставляя влажный след. Наконец, он останавливается у подбородка Саске, целует его — нежно. — Я не жалею, — шепчет Наруто, смотря в глаза Саске. — Знаю, что всего лишь падаль под твоими ногами. Ты — все, что у меня есть, хотя тебя у меня нет. Саске смотрит на него, его глаза — два черных бездонных омута, в которых тонет даже отражение Наруто. Он не отвечает. Он просто притягивает его ближе, их лбы соприкасаются, дыхание смешивается, в этот момент, кажется, даже снег перестает падать. А потом — Саске кусает его за губу, до крови, до боли. Наруто улыбается, ощущая вкус собственной крови на языке. Саске размазывает это месиво из слюней и крови Наруто по его же губам. — Порой единственный способ сохранить что-то навсегда — не обладать этим. Наруто не отвечает. Он просто взбирается на бедра Саске, прижимаясь всем весом, будто хочет оставить отпечаток своего тела на его коже. Саске не сопротивляется. Разрешает. Но в его обсидиановых глазах — четкое предупреждение: Это ненадолго. Наруто опускается на него — медленно, мучительно медленно, чувствуя, как каждый сантиметр заполняется. Как тело Саске такое неприступное, теперь принимает его, несмотря на всю свою холодность. Из его горла вырывается хриплый звук — не стон, не вздох, а что-то среднее между болью и облегчением. Он дорвался до желаемого и теперь кажется, будто вот-вот постигнет нирвану. Ему плохо. Ему хорошо. Ему невыносимо. Саске кладет ладони на его бедра, пальцы впиваются в кожу, оставляя красные полумесяцы. Его глаза затянуты дымкой, но даже лежа на спине, под Наруто, он все равно берет контроль. Резким движением бедер он насаживает его на себя глубже, без аккуратности, без жалости. Потому что, возможно, он тоже добрался до желаемого. Потому что теперь он будет мучить его до потери пульса, до хрипоты, до той грани, где заканчиваются слова и остается только тело, дрожащее под его руками. Потому что Наруто сам это начал. Хотя Саске уже видел эти кадры еще тогда, когда заметил в его глазах этот голод. И теперь он просто дает ему то, чего тот так хотел. Но в десять раз жестче. В десять раз грязнее. В десять раз безвозвратнее. Наруто старается — его движения еще неуверенные, робкие, будто он впервые осознал, каково это — быть сверху, особенно когда под тобой Саске. Он пытается попадать в его ритм, насаживается резче, глубже, чувствуя, как внутри все горит, как член Саске заполняет, выжимая каждый стон, каждый вздох. Саске наблюдает — его пальцы играют с сосками Наруто, закручивают их, щиплют, пока те не становятся твердыми, как камешки. Он слышит, как дыхание блондина сбивается, как его бедра начинают дрожать от напряжения. Еще немного — и Наруто выдохнется, кончит, а это пока рано. Тогда Саске действует. Он переворачивает их — рывком, резко, так что Наруто даже не успевает понять, как оказался снизу. Теперь Саске над ним, его колени зажимают бедра Наруто, а руки прижимают запястья к снегу. — Почему ты умер, Наруто? Из-за чудища? — Нет, Саске. Из-за тебя. Из-за себя. Из-за нас. Саске коротко смеётся. — Но никаких «нас» не было. — И не будет. Саске начинает двигаться. Каждый толчок, рассекающий Наруто на атомы. Он входит не просто глубоко, а до той точки, где боль и удовольствие становятся одним и тем же. Наруто выгибается, его ноги дрожат, берцы скользят по снегу, но он не отстраняется — наоборот, впивается пятками в спину Саске, притягивая его глубже, как будто хочет, чтобы тот проткнул его насквозь. Приятная мелодия ласкает уши, хлюпающий шум кожи о кожу, мокрый, громкий, как и отчаянные стоны Наруто, тяжелое дыхание Саске — ровное, но прерывистое. Одна рука вдруг закрывает рот Наруто, глуша его крики, другая — цепляется за бедро, поднимая ногу выше, раскрывая его еще шире. Он внезапно тянет Наруто к себе, прижимая так сильно, что тому перехватывает дыхание и целует — не по-человечески, кусая губы, язык, всё, до чего может дотянуться. Саске подхватывает Наруто на руки — не вынимая члена, не прерывая ритма, как будто тот весит не больше, чем его бомбер. Наруто вскрикивает от неожиданности, цепляется за его плечи, но Саске уже движется к машине — шаги тяжёлые, уверенные, как у хищника, тащащего добычу в логово. Капот автомобиля ледяной, но Наруто едва успевает это почувствовать — Саске ставит его раком, одну ногу бросает в снег, вторую задирает вверх, крепко сжимая рукой под коленом. Другая ладонь — на шее Наруто. — Пригнись ниже, — рычит Саске. Наруто прогибается, позвоночник гибкой дугой, живот прижимается к ледяному капоту, а задница — к жесткому, голодному члену Саске. Наруто чувствует, как толстый, раскалённый ствол скользит между его ягодиц, смазанный их смешанными соками. Саске толкает член, а затем вынимает, чтобы загнать его снова, слыша надломанный нарутовский крик. Машина качается под ними, металл стонет, снег хрустит под ботинками Саске. Наруто хватается за капот, но пальцы скользят по обледеневшей поверхности — он не может удержаться, не может опереться, может только принимать, чувствовать, сгорать. Каждый дюйм, каждый сантиметр, которым Саске раздвигает его изнутри. Горячо. Тесно. Божественно. Саске наклоняется, его грудь прижимается к спине Наруто, кожа к коже, пот смешивается, запах секса, соли, зимнего ветра. Губы касаются уха, горячее дыхание обжигает: — То, что надо? Наруто хрипит, голос срывается на стоне: — Космически. Тело Наруто горячее, податливое, полностью отданное. Одна рука Саске всё ещё сжимает шею Наруто, другая — бедро, поднимая его выше, глубже. Двигатель под капотом урчит и кажется, что его ритм сливается с их яростными толчками: туда-сюда, туда-сюда, пока мир не сужается до точки — до жгучего трения, до хриплых стонов, до того момента, когда всё внутри Наруто сжимается, сжимается, сжимается… Саске замедляется и вынимает член. — Тц, рано, — говорит он, проводя пальцем по вспотевшей спине. Наруто шипит, протестует, пытается оттолкнуться, но Саске уже хватает его за волосы, резко запрокидывает голову назад — и целует. Глубоко. Грязно. Язык врывается в рот, как будто хочет забрать последний глоток воздуха, последний стон. Наруто хватает его за плечи, когти впиваются в кожу, но Саске плевать — он снова вгоняет член внутрь, одним резким движением, Наруто кричит ему в рот, задыхаясь, слюна тянется между их губами. — Я не разрешал, — шепчет Саске. Наруто ничего не может ответить — только сдавленно кряхтит, когда Саске снова ускоряется, пока весь мир не сжимается до одного лишь ощущения, до жара, до трения, до момента, когда он почти проваливается жгучее, всепоглощающее ничто. Саске резко останавливается, откидывается на капот, садясь, спина прилипает к обледенелому лобовому. Он тянет Наруто к себе, тот обрушивается на него, как волна на скалу — бесцеремонно, безудержно, их тела сталкиваются с мокрым шлепком кожи, с хриплым выдохом, с дрожью. Теперь между ними нет ни миллиметра свободы — только жар, пот, биение сердец. Наруто впивается зубами в шею Саске — не просто кусает, а запечатывает этот момент. Саске хватает Наруто за ягодицы, пальцы вминаются в плоть и поднимает — только чтобы вогнать член обратно, до самого предела. Саске не дает ему улететь слишком далеко. Каждый раз, когда Наруто закрывает глаза, закидывает голову, готовый рухнуть в пустоту, Саске вцепляется в его бедра, приземляет, возвращает, заставляя прочувствовать каждый толчок, каждое движение, каждую долю секунды. — Смотри на меня, — говорит Саске. Они больше не два тела. Они — сплав, вспышка, взрыв, который вот-вот разнесет их на куски. Но Наруто уже не просто смотрит — он действует. Опираясь ладонями о грудь Саске, он приподнимается — и тут же опускается вниз, медленно, так, чтобы каждый сантиметр члена Саске растягивал его изнутри, заполняя. А затем он начинает двигаться в каком-то диком темпе, вперёд и назад. Губы Наруто приоткрываются, стон вырывается сам собой, низкий, дрожащий. Саске чуть откидывается назад, пальцы впиваются в его бёдра — ведёт, направляет, не давая сбавить темп. Наруто разгоняется. Бёдра двигаются в чётком, яростном ритме. Саске наблюдает, как лицо Наруто искажает наслаждение, как его глаза темнеют, зрачки расширяются, в них действительно мерцают звёзды. — Такой жадный… — хрипит Саске и прежде чем Наруто успевает ответить, он засовывает большой палец ему в рот. Наруто облизывает подушечку, посасывает до фаланги, язык скользит по коже, горячий и влажный. Как они от ужина перешли к десерту — никому не ясно. Но сейчас это неважно. Важно только это — Жизнь, бьющаяся в их жилах. Саске приподнимается, ловит губы Наруто в поцелуй, глубокий, с привкусом соли и чего-то невозможно своего. — Умирай, — приказывает Саске прямо в его рот. Когда волна накрывает Наруто, это не просто оргазм — это вселенная, взрывающаяся за его закрытыми веками. Тело сводит — сначала живот, резко, болезненно-приятно, будто кто-то выдернул тугую пружину где-то в глубине. Бедра, дрожащие, непослушные, пальцы судорожно впиваются в грудь Саске, оставляя красные царапины. Он чувствует каждую пульсацию горячие толчки, которое будто из него выжимают всю жизнь, всю энергию, всю любовь. Сперма бьет между их тел, липкими, горячими каплями, Наруто задыхается — ему кажется, что он вот-вот умрет и это нормально, потому что лучше смерти и быть не может. Глаза закатываются, веки дрожат, но Саске не дает ему уйти — крепче сжимает его бедра, глубже вгоняет в него себя, пока Наруто не начинает рыдать от переизбытка, от того, что больше не может, но не хочет останавливаться. Он захлебывается, слюна капает на подбородок, Саске слизывает ее, не прекращая двигаться. Саске чувствует, как Наруто сжимается вокруг него — горячие, жадные спазмы, вытягивающие из него последние капли контроля. Он вгоняет член в него до самого основания один, два, три последних яростных толчка, пока собственное тело не сведет от нарастающего напряжения. Он кончает глубоко, так, чтобы Наруто почувствовал каждый пульсирующий всплеск, каждую каплю, заполняющую его изнутри. Губы Саске прижимаются к потной шее блондина, зубы впиваются в кожу. Наруто стонет, слабея, но Саске не отпускает — держит его прижатым, пока их тела не перестанут дрожать, пока последние отголоски удовольствия не растворятся в ледяном воздухе. Они застывают. Слипшиеся. Связанные. Саске замечает, как Наруто проваливается в небытие после избытка чувств — веки тяжелеют, дыхание выравнивается, губы приоткрыты, будто даже в отключке пытаются поймать это сладкое послевкусие. Мёд с примесью железа. Он аккуратно выходит из Наруто, тот бессознательно хмурится, тело рефлекторно сжимается, пытаясь удержать то, что уже ушло. Саске кладёт его на капот — кожей к ледяному металлу, но Наруто даже не вздрагивает. Слишком далеко. Озеро под ними уже треснуло. Тонкие, как паутина, линии рассекают лёд — будто сама природа не выдержала того, что они только что сделали. Саске уходит собрать вещи. Его пальцы немеют от холода, но он не торопится. Возвращается к машине. Достаёт влажные салфетки. Обтирает тело Наруто, вытирает липкие бёдра, следы между ягодицами. Одевает его — приходится развязать берцы, чтобы натянуть джинсы, но он справляется. Потому что своя ноша не тянет. Поднимает Наруто на руки — тело обмякшее, безвольное, но живое. Обходит машину, опускает на сиденье, поправляет шею, чтобы не затекла. Достаёт пачку сигарет из бардачка. Садится на капот. Закуривает. Дым стелется над треснувшим льдом, растворяется в чёрном небе. Он смотрит на озеро. На снег. На эту странную, но приятную снежную ночь. И старается не думать о том, что видел шов у ануса Наруто. Старается не думать о том, какие истории у шрамов, о которых он не знает. А снег… Снег падает на его спину. На волосы. На сигарету. Но не тает. Потому что он уже стал холоднее зимы. Потому что ад, который они только что разделили, забрал последнее тепло. Потому что космос, который они разорвали в клочья своими голыми руками, теперь требует оплаты. А они — они уже давно продали душу. И теперь просто наслаждаются сделкой.

***

Наруто открывает глаза — вяло, сквозь пелену остаточного блаженства. Тело ноет, но приятно, будто после долгого массажа или горячей ванны. Взгляд скользит по потолку, по знакомым стенам, по вздымающимся тёмным шторам. Спальня Саске. Значит, не сон. Он поворачивает голову и прямо над собой видит дергающийся кадык демона. Слышит его ровное, чуть хрипловатое сопение. Сам Наруто лежит на груди Саске, придавленный его тяжелой рукой — тепло, безопасно, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Не думая, не анализируя, он крадется губами к груди Саске. Осторожно. Один невесомый поцелуй. Пусть не заметит. Пусть это останется маленькой шалостью. Но заклинание не сработало. Чудес не случилось. Наруто чувствует, как тело под ним напрягается и поднимает взгляд — прямо в рычащие черные бездны глаз Саске. Всё. Сейчас будет пинок. Сейчас его вышвырнут из теплой постели и это будет справедливо. Но происходит нечто странное. Хуже. Саске не отталкивает его. Наоборот — его ладонь скользит по ребрам Наруто, медленно, почти лениво, опускается ниже, по позвоночнику, до поясницы… Пальцы впиваются в ягодицу, массируют, будто разминая уставшие мышцы. Наруто икает от неожиданности. Глаза расширяются. А Саске… Саске урчит. Тихо, низко, как довольный сытый кот. Его взгляд все так же выжигает, но теперь в нем есть что-то… привычное. Свое. Саске шепчет почти с насмешкой, на выдохе: — Так ты, у нас теперь гонщик? Наруто сглатывает, но не напрягается. — Но не такой безумный, как ты. Саске усмехается уголком губ. Его рука не отступает. Она держит его. Сжимая сильнее, оставляя память. — Ты начал это, потому что другого шанса не будет. Потому что ты планируешь исчезнуть навсегда, не так ли? Наруто улыбается, касаясь губами груди, ощущая на них сладковато свежий привкус кожи Саске, что-то невозвратимо личное. Он приподнимается, перекидывает ногу, усаживается на его бёдра с непривычной уверенностью. — То, как ты читаешь других людей, пугает. Ты, конечно, и не человек. Но нельзя же так… так в точку. Саске скользит ладонью по его рёбрам, плавно перемещаясь к талии, затем ведёт пальцами по нижней части живота — едва касаясь, чувствуя, как под кожей пробегает дрожь. — Сейчас мне стало немного сложнее залезть в твою голову. Однако в тебе всё же есть секреты. Его пальцы сжимают талию Наруто сильнее. Глаза темнеют, наполняясь чем-то… незнакомым. Жадностью. Ревностью. Голодом. — Откуда… — голос Саске становится тише, но от этого только острее, — …у тебя шрам вот здесь? Пальцы демонстративно скользят ниже, кружат у того самого места, о котором нельзя говорить. Наруто сжимается внутри. Нельзя. Этому дьяволу точно нельзя это знать. Он даже не может представить, как тот отреагирует. Потому что в Саске есть что-то животное, что-то первобытное. Что-то собственническое — он не позволит ломать Наруто кому-то другому. Наруто наклоняется, проводит языком по низу его живота, целует, медленно поднимаясь выше. Его взгляд становится спокойным. Ровным. — Тебя не касается. Губы Наруто произносят это ровно, но пальцы Саске уже впиваются в его бёдра, оставляя багровые следы. — Судя по реакции, история должна быть потрясающей, — голос Саске звучит сладко. — Ну же, расскажи мне её. Наруто сглатывает — почти неслышно. Он затыкает рот Саске поцелуем, потому что копать это грешно. Потому что ему нужно хотя бы несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, встряхнуться. Но пальцы Саске резко сжимают его щёки, тянут вниз, давят. Глаза сверлят, выискивая в глубине души Наруто, ответы, ложь, правду. — Если ты пиздишь мне, Наруто…если я каким-то случайным образом узнаю то, что ты утаил… Я не дам тебе умереть. Я посажу тебя в клетку. Сам её сделаю. Сам и заколочу. Наруто смеётся. — Звучит высокопарно, но мёртво, особенно из уст того, кому я не принадлежу. Саске усмехается. Медленно поднимает руку, тянет указательный палец к груди Наруто — туда, где пока ещё бьётся сердце. Надавливает. — Пока оно там живёт… — шепчет он, — …чудище, что сейчас упивается этой близостью… Ты был и будешь принадлежать мне. Как вещь. Или как зверушка. Саске никогда не блефует, он честен, прямолинеен, как всегда. Это не теория, не гипотеза. Это закон, по которому существует его вселенная. Но Наруто не даёт власти. Он встаёт резко, с лёгким щелчком суставов, слезая с кровати. Саске наблюдает с хищной внимательностью. Видит каждое движение, как мышцы спины играют под кожей, как ягодицы напрягаются при шаге, как следы их ночи ещё розовеют на бёдрах. Наруто накидывает первый попавшийся шёлковый халат из шкафа — чёрный, Саске, конечно. Ткань струится, слишком большая, но именно поэтому — сексуально. Ключицы вырезают соблазнительные тени из-под широкого ворота, пояс едва держится на тонких бёдрах. Длинные пшеничные волосы рассыпаются по плечам. — Что это, Саске? — Наруто хмыкает, ловя на себе взгляд — чёрный, голодный, похотливый. Поворачивается медленно, давая рассмотреть себя со всех сторон. — Я вижу… желание? Он проводит языком по нижней губе. — Хочешь меня? Пауза. — Взаимно, — ухмыляется, разворачиваясь к двери, — Но я лучше позавтракаю. И уходит, оставляя за собой шлейф, запах секса, шёлковый халат, приоткрывающийся на повороте и Саске — сжавшего кулаки в простынях, с горящими глазами. Завтрак, конечно, будет долгим. Кухня Саске — холодная, выверенная до миллиметра, как и всё в его жизни. Глянцевые чёрные поверхности, сталь бытовой техники, идеальные линии. Наруто ковыряется в холодильнике — слишком белом, слишком пустом, будто им никогда не пользовались. Находит яйца, какой-то странный авокадо, пакет вяленой оленины. Разбивает яйца на раскалённую сковороду — желтки идеальные, солнечные. Авокадо режет небрежно, куски падают неравномерно. Всё это должно быть кошмаром для Саске, но Наруто насвистывает, раскачивая бёдрами под шёлком. Халат распахнулся — одна нога обнажена до самого бедра. Тень за спиной. Тёплые пальцы скользят под пояс, обхватывают его уже полувозбуждённый член. Наруто дёргается, яйца на сковороде шипят. Саске не торопится. Ладонь движется медленно, слишком опытная, слишком точная. Большой палец проводит по головке, собирая влагу. — Мне такой завтрак по душе, — шепчет Саске в самое ухо и резко разворачивает его. — У тебя её нет, — вызывающе язвит Наруто. — Отсутствует, как ненужная деталь. Есть там что-то или нет, больше не имеет никакого значения, потому что Саске толкает Наруто на стол. Стеклянная поверхность холодная под спиной. Халат распахнут полностью — Наруто даже не пытается прикрыться. Саске стоит между его ног. — У тебя там что-то горит. — он наклоняется, зубы впиваются в шею Наруто. — Ты… — Наруто хрипит, когда зубы Саске впиваются в его ключицу, — …должен был… хоть яйца перевернуть… Саске усмехается прямо в его кожу, горячее дыхание обжигает: — Я как раз этим и занимаюсь. Его ладонь снова обхватывает Наруто — уже без прелюдий, жестко, уверенно. Большой палец втирает капли смазки в чувствительную головку, Наруто выгибается, пятки скользят по глянцевому столу. Где-то шипит дымящаяся сковорода. В воздухе пахнет гарью и чем-то сладковато-соленым — их возбуждением. — Саск… — голос Наруто срывается, когда пальцы второй руки Саске находят его задний проход, все еще расслабленный после вчерашнего. Сковорода дымится. Яйца превращаются в угольки. Авокадо чернеет. — Твой рот пустой, дохуя болтаешь и не по делу, — Саске прижимает палец к его губам, пахнущему его же собственным вкусом, — Мне его заткнуть? Или сам? Но это риторический вопрос. Потому что в следующий момент он входит в него одним резким движением, Наруто воет, впиваясь в стеклянную поверхность. Стол дрожит под ними. Где-то падает нож, оставленный на краю столешницы. А яйца окончательно превращаются в черную массу, но это не важно — потому что Саске уже задал новый ритм, глубокий, неумолимый и Наруто может только цепляться за его плечи, задыхаясь. Каждый стон — молитва. Пожарная сигнализация орет. Где-то хлопает дверь лифта — соседи? Охрана? Саске целует его, перекрывая все звуки. Саске внезапно замирает, выпрямляется — его член с мокрым звуком выскальзывает из Наруто. Без предупреждения, без снижения темпа — просто прерывает их соединение, оставляя Наруто пустым с полуоткрытым ртом, из которого вырывается жалобный стон протеста. Он отходит, шатаясь, босые ноги шлепают по холодному кафелю. Сирена пожарной сигнализации режет уши, мигающий красный свет озаряет его тело. Саске замахивается — удар кулаком в пластиковый корпус. Треск, искры — тишина. Наруто лежит на столе, грудь вздымается. Он видит, как Саске роется в шкафу, мышцы спины играют под кожей. Бутылка — толстое стекло, темно-янтарное содержимое. Пробка отлетает с сочным хлопком. Кленовый сироп. Канадский. Дорогой. Мелькает идиотская мысль в голове Наруто, пока Саске приближается, бутылка в руке, глаза горят чем-то предвкушающим. Наруто не знает, что будет, но его член заинтересованно дёргается. Он облизывает губы, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Саске поднимает бутылку. Первая капля падает на живот Наруто, заставляющая вздрогнуть. Вторая — на соски. Третья… третья стекает прямо по его возбужденному члену, липкая сладость смешивается с его собственными выделениями. — Я сейчас кончу просто от этого вида, — признаётся Наруто — Разговоры, разговоры… — Саске проводит пальцем по липкому пятну, собирая капли. Подносит к губам Наруто. Наруто облизывает его палец, сахар прилипает к языку. Сироп стекает ниже, по внутренней стороне бедер, к тому самому месту, которое всё ещё пульсирует от недавних толчков. Саске наклоняется и первый же кончик языка заставляет Наруто вздрогнуть. — Бля… — он хватается за край стола. Саске не торопится. Облизывает, впивается зубами в нежную кожу, оставляя красные отметины. Сироп смешивается с их общими выделениями, становится солоноватым, ещё более липким. — Грязно, — хрипит Наруто, но бёдра сами приподнимаются, требуя больше. — Правильно, — поправляет Саске и вонзается в него языком глубже. Наруто стонет, спина выгибается. Где-то за стеной кричит сосед, сигнализация снова пытается включиться, но им плевать. Потому что сироп теперь везде — на пальцах Саске, на его губах, внутри Наруто, сладкий и противный, Наруто улетает в другое измерение, просто от этого — от звуков, от жжения, от того, как Саске смотрит на него снизу, чёрные глаза блестят, как смола. А потом — Саске поднимается, целует его и Наруто чувствует на своём языке тот самый вкус — Сахар. Соль. И что-то ещё, что не имеет названия. Сироп тянется липкими нитями между их телами, когда Саске поднимается. Его ладони грубо впиваются в бёдра Наруто, пальцы оставляют синяки на томной коже. — Все ещё голоден? — издевается Саске. Ответа не нужно. Саске вгоняет себя одним резким движением — слишком резким, слишком глубоким, выбивающим из Наруто вопль, который тут же глохнет в их поцелуе. Его зубы впиваются в нижнюю губу Наруто, железный привкус крови смешивается со сладковатым сиропом на их языках. Наруто цепляется за его плечи. — Ещё… — хрипит он, задыхаясь, когда Саске выходит почти полностью, оставляя его пустым на долю секунды. И снова входит. Медленнее. Глубже. Саске хрипит — звук рвётся из глубины грудной клетки и меняет угол, находя то самое место, от которого у Наруто темнеет в глазах. Его пальцы сжимают горло блондина, перекрывая кислород ровно на три секунды — ровно столько, чтобы перед глазами вспыхнули звёзды, сознание провалилось в белую пустоту, а затем — резкий вдох, возвращение в тело, в боль, в удовольствие. — Я больше не могу! — голос Наруто срывается на визг. Саске смеётся. — Можешь. Он продолжает вбивать себя в Наруто, меняя угол с математической точностью, касаясь везде — нервные окончания горят, мышцы сводит от перегрузки. Наруто скользит ладонями по его груди, оставляет кровавые полосы и тут же сглаживает следы подушечками пальцев — больно-нежно-больно, как замкнутый круг. Саске наклоняется, слизывает сироп с живота Наруто — язык обжигающе горячий, оставляющий мурашки. Поднимается выше, распределяет липкую сладость по соскам, зажимает их между пальцами. Наруто стонет — громко, на всю квартиру, голос срывается на высокой ноте, когда Саске внезапно поднимает его на руки. Мышцы напрягаются инстинктивно, ноги обвивают талию Саске, пятки смыкаются на пояснице. Член всё ещё внутри — при каждом шаге вонзается глубже, выбивая из Наруто прерывистые вдохи-выдохи. Ванная комната встретила их холодным кафелем и резким запахом чистящих средств. Саске ставит Наруто на край ванны — на секунду, всего на секунду член выскальзывает наружу, оставляя Наруто, но тут же затаскивает его внутрь, вместе с собой. Пробка падает в слив с глухим плюхом. Кран поворачивается. И вода. Вода обжигающе горячая, первые капли больно хлещут по спине Наруто, но Саске прижимает его к себе, принимая удар на себя. Пена вздымается белыми волнами, обволакивая их тела. Горячая вода делает кожу Наруто розовой, капли застревают в ресницах, стекают по щекам как слезы. Его золотые волосы темнеют, прилипая к шее и плечам. — Я же предупреждал — нам в преисподнюю. Наруто мычит что-то нечленораздельное, но его бедра начинают двигаться сами — вверх-вниз, вверх-вниз, создавая маленькие волны, которые бьются о края ванны. Каждый раз, когда он опускается до конца, из его горла вырывается хриплый стон, эхом отражающийся от кафельных стен. Саске скользит мокрой ладонью по нижней части живота Наруто, где выпирает контур его члена. Пальцы впиваются в разгоряченную кожу, оставляя бледные следы на фоне покрасневшего тела. Картина слишком возбуждающая. Наруто — раскрасневшийся, мокрый, открытый. Пена, скрывающая их соединение, но не скрывающая движений. И этот взгляд — голодный, пошлый, безвозвратно испорченный. Наруто хватается за края ванны, пальцы соскальзывают по мокрому акрилу. Он близок — это видно по тому, как дрожат его веки, как подрагивают уголки губ. Но Саске не дает — крепко сжимает основание его члена, выжимая стон, но не разрядку. Саске наклоняется, кусает его за губу. — Охуительный завтрак. Вода продолжает прибывать. А они — тонуть. Резкий щелчок крана. Саске поднимает Наруто с своих бёдер — тот обмякший, горячий, с мутным взглядом, он его ставит на колени. Вода хлюпает, пена оседает, колени Наруто дрожат, ощущая дно ванны. Благо места в ванне достаточно. Саске приподнимается, вода стекает по его торсу и вонзается в Наруто одним резким движением — до самого лобка, до упора, пока их тела не смыкаются полностью. Наруто давится — резкий вдох, губы дрожат, но он не сопротивляется, не отталкивает. Наоборот — его пальцы впиваются в мокрые бёдра Саске, помогая, подталкивая, принимая. Размашисто. Глубоко. Безжалостно. — Доведи себя до грани сам. — говорит Саске, улыбаясь. Наруто дрожащими пальцами хватает свой член — кожа натянута до предела, капли воды смешиваются с каплями смазки. Он дрочит быстро, слишком быстро, ногти впиваются в основание. Саске тем временем входит в его рот снова — медленно, намеренно растягивая момент, пока Наруто не закидывает голову со стоном. Каждый толчок — вода хлюпает, бьётся о стенки ванны, смешивается со стонами. Наруто откидывает голову, шея напрягается, капли скатываются по горлу. Он уже не может — но Саске заставляет. Что-то щелкает внутри Наруто — хрусткий, едва уловимый звук — и он улетает в космос, сознание расплывается звездной пылью. Саске ловит его, пальцы впиваются в горло, не позволяя отстранится и принять весь этот дар. — Глотай, — хрипит он. Наруто глотает. До последней капли. Саске стонет хрипло, когда чувствует, как головка касается гортани Наруто. Его пальцы дрожат на шее блондина, оставляя синеватые отпечатки. Вода вокруг них мутнеет. Пена оседает. Они падают обратно в воду, Саске расслабленно откидывается на холодный акрил, тянет Наруто к себе на грудь. Его пальцы медленно перебирают мокрые пряди, закручивая золотистые локоны в кудри. Саске хмыкает. — Сковородку придётся выкинуть. Или тебя. Он снова включает воду — теперь теплую, почти нежную — и начинает растирать пеной каждый сантиметр тела Наруто. Наруто закрывает глаза. Вода журчит. Пена пушится. А где-то там, на дне ванны, тонет их испорченный завтрак. И, возможно, последние остатки благоразумия. Но сейчас это не важно. Потому что Саске целует его в макушку случайно, мимоходом, а Наруто притворяется, что не заметил. Притворяется, что это ничего не значит. Притворяется, что его сердце не бьется чаще. Ему снова… космически. Он смотрит на Саске — на резкую линию скулы, на полуприкрытые ресницы, на капли воды, застрявшие в уголках губ — и любит. Бесконечно. Безвозвратно. Но вслух не скажет. Потому что с дьяволом не может быть никакой любви. Только сделка. И подпись собственной кровью в согласии на условия.