Истлевшее

Три года спустя. Наруто сидит на кухне своей бывшей клетки — той самой, где пахнет плесенью, железом из труб и чем-то детским. Воздух будто впитал его боль и теперь возвращает её обратно. Он трезвеет слишком быстро, потому что время. График. Структура. Таблетки по часам. Нейролептики, антидепрессанты, бриварацетам — по шесть штук дважды в день. Химиотерапия его разваливающейся психики. Пить алкоголь с таблетками нельзя, он знает это, но, зайдя сюда, — сломался. Прямо у входа налил виски в старую кружку с треснувшим дном. Молча выпил. Просто потому что увидел её. Олимпийка Саске. До сих пор висит на спинке стула. Всё ещё пахнет им. Запах застыл во времени. Как будто даже молекулы воздуха не смогли отпустить. И он — тоже. Каин ложится рядом. Чёрный, гладкий, как пантерова тень. Он вырос. Стал больше, тяжелее и в нём — что-то пугающее. Лапы с когтями, как ножи. Плечи, как у бойца. Скалится на любого, кто приближается. Потому что это его человек. Его разрушенный, изломанный, сбежавший с войны человек. Наруто гладит Каина по животу. Там, где после клиники остался шрам. Грубая розовая линия, как нить, что сшила их вместе. Он виноват. Перед ним. Перед многими. Перед собой. Таблетки шуршат в ладони, падают в горло, как камешки. Он глотает их молча. Запивает водой из-под крана, скривившись. На дне стакана — грязная пленка. В голове — отчётливый метроном: утро-вечер, утро-вечер. Он всё время между. Между сном и жизнью. Между стенами и страхом. Между собой и тем, кто умер в нём три года назад. Итачи приезжал редко. Всё реже. А потом — просто исчез. Просто — не смог. С Нагато он прожил год. Дом с деревянными ставнями был тёплым. Ставни были скрипучими, с вытертой краской, которые он так и не покрасил заново — то ли из лени, то ли потому, что привык к их старому, потрёпанному виду. Наруто приходил и пинал их ногой, смеясь: «Эй, Нагато, да когда ты их уже починишь?» А потом сам же лез в сарай за молотком и гвоздями, ворча, что если не он, то никто. Весной он утопал в лепестках, а летом ветви гнулись под тяжестью ягод. Наруто забирался на самое толстое дерево, раскачивался на ветке, а потом падал вниз, прямо в заросли вишни и лежал там, запрокинув голову, пока сладковатая горечь не перебивала вкус крови на губах. Нагато копался в земле методично, без спешки, а Наруто носился между грядок, выдёргивал морковку, отряхивал её о штаны и грыз, даже не помыв. «Ты её всю потоптал!» — вздыхал Нагато, но злиться не мог. Нагато собирал мяту аккуратно, связывал в пучки и развешивал под крышей. Наруто срывал листья на ходу, мял в кулаке, засовывал себе в рот и кривился, но всё равно жевал. А когда становилось совсем невыносимо, он ложился на траву, закрывал глаза и вдыхал этот резкий, холодный запах, пока мир вокруг не переставал дрожать. Тот и правда был хорошим человеком. Не святым, нет — просто тихим. Он не лез с расспросами, не заставлял говорить, не тыкал в раны. Просто сидел рядом на крыльце, курил и смотрел в сад. Потому что смотрел на него не как на пациента. Не как на сломанную игрушку. А как на того, кого ещё можно спасти. Наруто не знает, получилось ли у него. Но они до сих пор иногда созваниваются. Наруто переехал в центр после года жизни вдали от цивилизации. Город встретил его выхлопными газами и неоновыми вывесками, которые мигали даже днём. Доучился, наконец. На автомеханика. В училище пахло металлом и соляркой. Преподаватель — седой, с лицом, как потрёпанный кожзам, — говорил, что железо не врёт. Оно либо ломается, либо работает. Там, где схемы, можно починить. Наруто нравилось это. Чёткость. Ясность. Потом работал в сервисе. Целый год. Грязные руки, потная спина, пальцы в царапинах. Он втирал в кожу крем, но запах бензина всё равно въелся в неё намертво. Каждый вечер он считал деньги. Откладывал каждую копейку. Потому что надоело. Надоело гнуть спину. Надоело, когда тебя тычут пальцем, как бракованную деталь. Надоело плясать под чужие песни. Он хотел быть собой. Хотел рулить. Открыл свой маленький сервис. Гараж на две машины. Вывеска, которую он покрасил сам. Двое парней в помощь. Девочка на ресепшене. Запах моторного масла, резины, кофе. Густой, едкий, но его. Всё было… почти нормально. Но Каин стал проблемой. Слишком большой. Слишком злой. Слишком… верный. Он не лаял. Не рычал. Просто стоял между Наруто и остальным миром — огромный, с жёлтыми глазами, в которых читалось одно: «Только через меня.» Никого не подпускал. Все жаловались. Соседи шептались. Ненормальная собака. Она кого-нибудь загрызёт. С ума сойти, держать такое чудовище. Их перестали пускать в съёмное жильё. Наруто перестал спорить. Перестал распаковываться. Жил в коробках. Ждал — когда попросят уйти. Очередной раз. Очередная стена. Тогда он понял: пора вернуться. В старую клетку. Продать её, купить новую. И уехать обратно. Навсегда. Неважно. Главное — не здесь. Здесь, где всё еще жила их кухня. Их собака. Их мечты, которые не выжили. Их любовь, которая сдохла в углу, как забытая вещь. Ничего не было их. Он придумал это сам. И все время был один. Он затянулся. Дым из сигареты вытекает сквозь щель между губами, как признание, сказанное слишком поздно. Чудище всё ещё с ним. Живёт внутри. Оно не ушло. Не растворилось. Ходит за ним по пятам, оставляет следы на полу мокрыми лапами. Лежит рядом в постели, дышит в затылок, крадёт одеяло. Умывается в раковине — брызги летят на зеркало, но отражение остаётся чистым. Грызёт изнутри. Он пытался сжечь его ЛСД, кодеином, амфетамином, кокаином и чем-то, что страшно называть, криками в подушку, клубами, чужими телами, чужими губами, временем. Он даже умер. Не помогло. Потому что, может, чтобы любить человека — не обязательно быть рядом с ним. Иногда достаточно просто… не забывать. С тех пор, как он сел в самолёт и полетел к Нагато, он ничего не слышал о Саске. Сам не спрашивал. Итачи — молчал. Может быть, защищал. Или предавал. Какая разница. Сигарета догорает между пальцев. Пепел падает на худи. Наруто не замечает. Он берёт олимпийку. Прижимает к лицу. Глаза остаются сухими. Он больше не умеет плакать. Только дрожит. Внутри. Каин поднимает голову. Смотрит. Тихо фыркает. — Всё нормально, — шепчет Наруто. — Я просто думаю, о том, как нас сожгли. И почему мы всё ещё дымим. Чудище внутри шевелится. Ему нравится, когда боль возвращается.

***

Наруто выходит из этой проклятой квартиры, что когда-то служила домом. Теперь — просто стены. Глухие, немые, чужие. На улице — зима. Такая, которую рисуют в детских книгах: сказочно красивая, нелепо белая. Снег идёт густой, пушистый, как будто вселенная пытается укутать мир, чтобы ничего больше не чувствовалось. Он улыбается. Тупо, почти по-детски. Просто потому, что можно. Каин плетётся сзади, в комбинезоне, на поводке. Его мощные лапы проваливаются в снег, оставляя чёткие, грубые отпечатки — единственное доказательство, что они здесь были. Наруто проверяет отчёт по прибыли — беглый взгляд на экран, пара цифр, всё ровно. Убирает телефон обратно в карман. В нём — только контакты. Только сообщения. Ни одного приложения. Никаких трекеров. Никаких нитей, по которым могла бы добраться до него Скай. На нём — чёрное оверсайз-пальто, свободное и тяжёлое. Под ним — белое худи, ещё пахнущее порошком. Чёрные джоггеры. Высокие берцы, в которые можно спрятаться по щиколотку. В ушах — пирсинг. Проколот хрящ. Мочки. В сердце — камень. И ему… хорошо. Он ускоряет шаг, снег хрустит под ногами. Нужно дойти до отеля. На спине — рюкзак с документами и с той самой олимпийкой Саске. Ткань уже выцветшая, воротник немного закатан, но… она теперь даже успокаивает. Завтра встреча с риелтором. Он здесь на несколько дней. Хочет всё же проститься с Итачи. Наруто ловит снежинки на язык. Немного дурачится. А потом Каин пропадает из поля зрения. Он улыбается, поворачивается через плечо. — Эй, малыш… Никто не откликается. Сердце делает оборот, больно — под рёбра. Каин лежит в снегу, не двигается. Как кусок холода. Как будто… уже не здесь. Улыбка срывается с лица. Он чувствует — накатывает паника. Паническая атака, старая подруга. Но он быстро кусает себя за язык до крови. Вкус металла — возвращает. Бросается к нему. Щупает. Дышит. Просто упал. Снова. Это уже бывало. Это бывает. Непонятно почему. Он возил Каина по сотне ветклиник. Делали анализы, снимки, тесты. Ни один врач не смог объяснить. Шевелят губами, но слов не слышно. По всем документам — он абсолютно здоров. Как и он сам. По документам. Наруто поднимает его на руки. Он тяжёлый, но свой. Единственная семья, сын, друг. Он всё равно повезёт его в клинику. Даже если там опять разведут руками. Надо убедиться. Надо сделать вид, что можно что-то контролировать. Он идёт. Не спеша, не торопясь. Как будто успеет. До отеля — минут двадцать. Mustang Shelby стоит там, где он его оставил. Он понял Саске. За скорость. За этот вой в ушах, когда всё вокруг отступает. Иногда он тоже гоняет и даже побеждает. Иногда — сам у себя. Он больше смерти не боится, он там уже бывал. Внезапно машина. Белая Audi. Останавливается прямо у обочины, в метре от него. Он не верит в судьбу, не верит в сценарии. В жизни так не бывает, но он поворачивается. И уже знает. Кровь под кожей вибрирует, как при температуре. Дверь открывается. Сначала — красная макушка. Потом — лицо. Быстрые шаги. Большие глаза. Он подбегает, как будто запыхался. И как будто опоздал. Гаара. — Наруто… Блондин моргает. Вопросы будут. Конечно. Но сейчас — не до этого. И пусть Гаара поможет. — Отвези меня в ветклинику. Любую. Гаара кивает. Открывает заднюю дверь. Наруто садится. Кладёт Каина на сидение. Гладит. Не останавливаясь. Смотрит на Гаару. Вернее — сканирует. Он не изменился. Идеальный. Красивый. Опрятный. Приятный глазу. Пальцы — белые, крепкие. На безымянном — кольцо. Золотое. Наруто не удивляется. Машина трогается. Двигатель урчит тихо, почти неслышно — хорошая машина, дорогая, ухоженная. Гаара кидает на него взгляды украдкой, быстрые, как вспышки. Как будто на запретный плод. Как будто всё ещё болит. Чудище внутри просыпается. Скалится. Но Наруто не даёт ему вырваться. Только голос: — Поздравляю. Гаара не сразу понимает. Потом прослеживает его взгляд. На кольцо. Улыбается, тихо. — У нас дочка. Наруто смотрит в окно. Снег. Белый. Молчаливый. Безразличный. Он моргает медленно. Ему всё равно. — Как ты? — осторожно спрашивает Гаара. Наруто пожимает плечами. — Стабильно.

***

Свет неоново-белый. Наруто сидит в кресле, поглаживает Каина, будто так может вшить в него жизнь. Ветеринар молодой, усталый. Говорит, что, в целом, всё хорошо. Но — как обычно — просит оставить на ночь. Понаблюдать. Наруто кивает. Ему плевать на деньги. Им нужны. А ему — нет. Пусть смотрят. Пусть режут. Пусть копают. Вдруг на этот раз найдут. Хоть что-нибудь. Хоть намёк на проклятую причину. Такое уже было. Сотни раз. Разные города, лица, клиники. Один и тот же результат — собака здорова, собака здорова, собака здорова. Только Наруто всё равно чувствует, как в Каине что-то ломается. Точно так же, как когда-то в нём. Он выходит. На улице всё тот же хрустящий снег. Воздух, от которого трескаются губы. В лёгких щекочет ледяным стеклом. Гаара сидит на скамейке под тусклым фонарём. Вид у него какой-то выцветший. Или это ночь такая. Или его просто больше никто не раскрашивает. Он оборачивается. Смотрит. Глаза — как у волка, которого не кормили месяцами. Жадные. Голодные. Узнающие. — Ты вообще… куда пропал? Наруто ведёт плечом. Просто. Как будто сбрасывает снег с души. — Спасибо, что помог. Я дальше сам. Он уже почти прошёл, когда Гаара хватает его за запястье. — Может… может, дашь мне свой номер? Я бы… может, я ещё могу тебе чем-то помочь. Наруто смеётся. Это нелепо и весело. Как смех в церкви. Как крик на кладбище. Он подходит ближе. Так, что между ними не остаётся воздуха. — Тебе же будет лучше, если ты забудешь меня. Сотрёшь, как баг в системе. Помни о дочке. О жене. Нахрена я тебе? — Я… — Что? Всё ещё любишь? Гаара. Перестань. Ты меня даже не знаешь. Прошло слишком много времени. Это было — и ушло. Оставь. Отпусти. Не лезь в это болото. Он резко вырывает руку. На коже ещё остался след чужого тепла. И чтобы не дать себе запомнить его, Наруто посылает воздушный поцелуй. Легкий, почти насмешливый. Как пуля в сердце. Он знает. Знает, что теперь этот жест будет гнить в памяти Гаары. Будет преследовать. Вспоминаться в четыре утра, когда жена спит рядом, а ребёнок плачет в другой комнате. Потому что Наруто — это та любовь, что не отпускает. Не прощает. Не умирает. Он уходит, растворяясь в снегу. Словно мираж. Или баг.

***

Наруто, наконец, добирается до отеля. Ноги подкашиваются, но это приятная усталость. Та, в которой есть завершённость. Он бросает взгляд на телефон — первое уведомление: «Каждый час будем сообщать о состоянии Каина». Внутри что-то сжимается. Надеется, что он просто спит. Что снова всё обойдётся. На парковке его ждёт зверь. Mustang Shelby. Чёрный. Облизываемый огнями отеля, будто сам Данталиан признал его своим. Будто он сбежал из глубин, чтобы быть рядом с ним. Словно воплощённый крик, машина стоит — низкая, злая, с намёком на ярость. Когда-то он нашёл его дохлым. Пылившимся на свалке, опутанным паутиной и осажденным мёртвыми птицами. Кто-то бросил его, как бросают собак, стариков, или… детей. Наруто не смог пройти мимо. Он влюбился в него сразу. В этой ржавчине, треснувшем лобовом и сиденьях, пожранных плесенью, он увидел себя. Такой же. Сломанный, но красивый. Он возился с ним неделями. Вкладывался деньгами, потом — временем. Месяц ушёл на обивку. Два — на сердце. А мотор… мотор он отвоевал у какого-то безумного мужчины, на интернет площадке «купи-продай». Мужчина который, кажется преисполнился в жизни и полностью состоялся. Наруто не помнит его имени, но кажется он отправил ему посылку с бутылкой вина. Телефон вибрирует. Новое сообщение. От администратора: «Спасибо, что спасли мою ласточку, а то я ей уже и земельку подготовил. А вы… вы оживили. Спасибо». Отзыв. Наруто улыбается. Глубоко. Как будто сделал что-то правильно. Он садится в машину. На зеркале висит ароматизатор в форме маленького дьяволёнка — чёртик с крохотными рожками и хвостом. Пахнет миндально-сладко. Точно как от Саске. Тот запах был где-то между тёплой кожей и разбитой ванилью. Память о нём теперь не режет, а просто… есть. Как ожог, который стал родинкой. Он не убегает. Он просто живёт. Заводит двигатель — и Shelby урчит, узнавший хозяина. Рёв приятный, низкий. В нём боль, в нём любовь, в нём свобода. На приборной панели мерцают неоновые огоньки — глубокие, холодные оттенки синего и зелёного, которые точно не добавляют машине агрессии, но подчёркивают её ночной характер. В воздухе витает тот же запах, как из выхлопа, но только в салоне — он чуть свежее, как темно-синий туман. Музыка в колонках Lost Souls Make It — Piers Baron. Дрожащий, тягучий звук размывает границы реальности, давая свободу двигаться. Звук, который точно так же, как и машина, несётся вперёд. Наруто едет. По городу, где все бегут, влюбляются, мечтают и умирают. Мимо витрин с тёплым светом. Мимо влюблённых пар под одним шарфом. Мимо отцов с дочерями на санках. Улицы дышат. Люди дышат. Он останавливается у небольшой кофейни, где свет тёплый и стёкла запотели от дыханий. Внутри — пахнет корицей и кофе, и немного счастьем. Заказывает чёрный кофе и чизкейк. Просто. Как обычный человек. Как человек, который всё ещё может позволить себе быть среди них. Он садится у окна, разглядывая улицу, потягивая кофе. Его взгляд скользит по столу напротив. Там сидят молодые парни, девушки. Все говорят, смеются. Они говорят о чём-то, что ещё не стало болью. Один из них упоминает гонки. За городом. Где-то ближе к полуночи. — Слышал, там будет тот псих на Subaru, — говорит один, шутливо, но с привкусом волнения. Наруто медленно поднимает бровь, чуть заметно. Его глаза загораются, как фары, которые не боятся тумана. Он ждёт, пока его внимание станет почти физическим, а потом встаёт. Шаги — тихие, уверенные. Он не торопится, но всё вокруг замедляется, когда он подходит к столу. — Где? Ребята замолкают. Сканируют его взглядом. Один из них кивает — на всякий случай. — Старый склад у железной дороги. К часу. Но там… там жёстко. Наруто не улыбается, хотя его губы слегка подёргиваются, когда он разворачивается. Чизкейк остаётся недоеденным, как и его последний глоток кофе — холодным, не успевшим стать вкусом. Он выходит из кафе и снова ступает в этот мир, который ему не чужд. Машина ждёт. Его ночная спутница. И снова эта дорога, туман, рёв мотора, который как будто пугает ночь. Может, будет немного свободы. Или немного разрушения.

***

Склад у железной дороги — чёрная дыра в промзоне. Полуразвалившийся, будто сам дьявол грыз его кирпичи от скуки. Снег летит косо, залипая в фарах, превращая воздух в молоко. Под ногами трещит ледяная крошка, над головой — огонь из дыхания выхлопных труб. Толпа уже собралась. Затаившиеся звери — люди и машины. Стук подошв, запах бензина и адреналина. Кто-то в балаклавах, кто-то с блестящими ногтями и злыми глазами. Девчонка с розовыми волосами сидит на капоте Mazda, курит, обняв колени, глаза обведены чёрной подводкой, как будто она пришла на похороны любви. Машины стоят плечом к плечу. Subaru WRX STi — сине-чёрная, в наклейках, урчит и дрожит, как бешеная собака. Toyota Supra — оранжевая, с прожжённым боком и жутким спойлером. BMW M3 — жёлтая. Громкая. Наглая. И посреди всего — он. Shelby 1967 года. Матовый чёрный. Кажется, старик, дед на этой вечеринке. Но только с виду. Под капотом — V8 Coyote с компрессором Roush. Твин-турбо. Титановый впуск. Ручная сборка. Горячее сердце, которое слышит только его. Он не ставил наклейки, не менял оптику, не ставил безвкусные диоды. Но сделал главное — душу. Когда Shelby дышит, вибрации идут по позвоночнику, как воспоминания, от которых не избавиться. Это не просто мотор — это проклятие, прошитое пальцами. И каждый, кто услышит, запомнит. Даже если выживет. Все собрались. Кто-то курит, кто-то делает ставки, кто-то просто замер в нетерпении. Наруто стоит в стороне. Он не в компании. Он — одиночка. Без лица. Без имени. Только номер на лобовом: 666. Цифры белые, как чёртова метка. Он не смотрит по сторонам. Не нуждается в чужих взглядах. Он просто ждёт. Пока звери зарычат. Пока дорога откроет пасть. Пока начнётся. Сигнал. Машины рвутся вперёд. Как звери с сорванных цепей. Колёса визжат, как будто им больно. Асфальт со льдом трескается под шипами. Только рев, только ветер, только бешеный стук сердец, который у большинства идёт в разнос. Наруто держит руль. Плотно. Осторожно. Хладнокровно. Shelby выстреливает, словно знал, когда именно нужно дышать. С места — в туман, в промёрзшую улицу. Дорога — чистая смерть. Снег. Лёд. Серый свет от фонарей. Мост впереди — с тонкой полосой асфальта и ледяной кромкой. Кто-то вылетает с трассы. Но Наруто не слышит. Его мир — это звук. Музыка в колонках — как апокалипсис. Shut Your Mouth — PAIN делает как надо. Синт. Барабаны. Это не саундтрек. Это инструкция по выживанию. Скорость — это всё. Это не гонка. Это побег из себя. Из той памяти. Из того дома. Из кожи, что больше не твоя. Он не дёргается. Он не злится. Он кайфует. Подрезает. Subaru уходит вбок, отлетает на обочину. Наруто даже не оборачивается. Он знает, что они падают. Один за другим. Сыпятся, как зубы у старика. Shelby выныривает из заноса так, будто сам лёд его знает. Его машина — не быстрая. Она умная. Каждый разворот — как насмешка над физикой. Каждое ускорение — как щелчок по морде смерти. Остаются двое. Один на один. Чёрный Shelby и белый Lancer Evolution — тот, которого он раньше не видел. Идеально чистый кузов, без наклеек. Только свет, холодный. Наруто улыбается. Губы сухие. Виски пульсируют. Он не боится. Он был с той стороны. Ему понравилось, его там всегда ждут. Shelby урчит. Не просит. Не предупреждает. Она хочет жрать. И Наруто даёт ей — дорогу. На виражах они идут нос в нос. Lancer дышит в спину. Shelby рвётся вперёд. Под колёсами — лёд, как намазанное лезвие. Любое движение — как игра с замком гранаты. Но Наруто не тормозит. Он швыряет машину в занос — не для понта, для жизни. Взвешенно. Чисто. Почти красиво. Руль у него в руках как живая венозная змея, дрожащая, бьющаяся — но он её держит. Ловит, как зверя за шкирку. Никакого страха. Ни тени сомнений. Только чёткий счёт в голове — угол, сцепление, отклик подвески. Shelby под ним дрожит, как дикая лошадь на крови. Но не ржёт, не бьётся — верит. Мотор рычит басом, будто молитву шепчет. Их уносит на финальный участок. Крыша старого ТЦ. Проклятое место. Полузабытая бетонная плита в небе, где когда-то был гипермаркет и детская площадка. Теперь — арена. Парковка, которую снесут весной. Бетон — треснутый, как кости. Под снегом — трещины. Зияющие. Холодные. Нет ограждений. Только ветер и вниз — десять этажей, чёрная пасть города, ждущая, пока кто-то оступится. Их заносит на крышу почти одновременно. Lancer справа. Shelby слева. Колёса рвут снег зубами. Хрустят, шепчут, стонут под тяжестью скорости. Машины рычат друг на друга. Два зверя. Один — фантом. Второй — мертвец. Наруто чувствует, как крыша вибрирует под ним. Не от моторов. От города. Будто весь этот бетонный гигант затаил дыхание. Ждёт. Кто упадёт. Кто выиграет. Кто исчезнет первым. И Наруто… …Наруто улыбается. Поворот. Он — как бритва. Холодный, тонкий, смертельный. Наруто не сбавляет. Колесо скользит. По самому краю. По хрустящей, ледяной грани. Один миллиметр — и он бы сорвался в бездну. Но он держит. Не потому что умеет. А потому что не боится. Lancer сносит. Зад прыгает. На миг — они почти сливаются. Зеркало о зеркало. Искра. Shelby вгрызается в трассу. Вылетает первым. Оставляет за собой только хруст, крик резины и отпечаток адреналина. Победа. Крыша вздыхает. Будто этот бетонный гигант только сейчас позволил себе жить. Он тормозит. Жестко. Машина замирает. Мотор глохнет. И наступает тишина. Та, от которой звенит в ушах. Shelby стоит, как животное после боя. Греется паром. Капает маслом. Вкус победы — как кровь на губах. Грязный. Живой. Горький. Из темноты медленно выплывает Lancer. Словно привидение. Без огней. Подползает ближе. Останавливается рядом. Молчание. Только ветер гуляет между машинами, забираясь под пальто, внутрь ребер, в самое сердце. Он дышит. И это — самое страшное. Потому что дышит так, будто снова стал человеком. Наруто не выходит из машины. Он просто сидит. Смотрит вперёд. Мир вокруг медленно приходит в себя. Из толпы кто-то орёт — громко, почти истерично: — Кто он?! Кто это был, чёрт подери?! Сквозь завесу пара и света открывается дверь Lancer’а. Тяжело. Парень. Тёмная куртка. Маска сползшая на подбородок. На глазах — не злость, не ярость. Просто… неразбавленный интерес. Он идёт медленно. — Ты, чёрт… — он хмыкает, остановившись рядом. — Блять, я думал, меня уже нечем удивить. Внутри Shelby — тень. Наруто не двигается. Не отвечает. Сидит в темноте, как будто растворился в ней. Парень подходит ближе. Наклоняется. Вглядывается. Снег скрипит. Наруто щурится. Как будто глаза его только проснулись. А потом… он плюёт на всё. Открывает дверь Shelby. И поднимается. В полный рост. Лицо его всё ещё наполовину в тени, но голос — узнаваемый. — Привет, Шисуи. Молчание. А потом Шисуи смеётся. — Твою мать. Они стоят. В снегу. Под гул выхлопов, под крики уезжающей толпы, под музыку из чьей-то машины, которая играет слишком громко. А между ними — старая боль, новая скорость и чёртова Shelby, которая только что стала легендой.

***

Саске постукивает пальцами по рулю Koenigsegg Jesko, сидя в тишине, как в аквариуме — стеклянная капсула, отрезанная от жизни, глушащая все звуки до вязкого эха. Мир за окном будто размыли, снег лепится на лобовое и улицы теряют форму, превращаясь в серую, скользкую кашу, похожую на сон, который не можешь досмотреть. Он хотел участвовать. Вжать педаль до пола. Сбросить всю боль и ярость через механическую ярость машины. Хотел. Но когда Mustang Shelby, чёрный как обещание расплаты, выстрелил на улицы, сердце Саске оборвалось. Внутри что-то хрустнуло. Инстинкт? Предчувствие? Бред? Неважно. Он передумал. Такой машиной не может управлять каждый. А уж тем более — так. Так не ведут машину. Обычные люди — не ведут. Так ведут те, кто хочет умереть. Или те, кто уже мертв. Любопытно. Больно. Противно. Знакомо. И всё бы ничего, если бы водитель Shelby хотя бы бросил взгляд в его сторону. Оценил. Признал. Испугался. Но нет. Как будто Jesko не существовал. Как будто Саске не существовал. А ведь должен был. Jesko — это сигнал. Символ. Вызов. Чёртов крик. Посмотри на меня, если осмелишься. Он закуривает, не торопясь. Дым в легких не успокаивает — раздражает. Всё раздражает. Потому что он не понимает. Саске хмыкнул и открыл экран. Камеры по периметру — всё как на ладони. Будет смотреть. Не участвовать. Наблюдать. Судить. Саске не двигается, но глаза чуть прищуриваются. Он не знает эту машину. Ни в списках, ни в подписях. Но важно не это. Важно — как она встала. Не с вызовом. Не с дерзостью. А с точностью. Машины рвутся с места. Покрышки визжат, трескается лёд под ударами, будто сама земля протестует против их скорости. Саске чувствует, как каждая из этих машин тащит за собой кусок прошлого: запах горелой резины, кровь на губах, разбитые кости под кожей. Когда одна из машин уходит в кювет, переворачиваясь, он даже не вздрагивает. Правильный порядок вещей. Мир должен ломаться. Только два автомобиля для него были интересны. Чёрный Shelby — злобный, упрямый, несущийся сквозь ночь. И Lancer — белоснежный, чистый, как надежда, которую всё равно сожгут. Тишина против грома. На поворотах Саске едва заметно напрягает руку на руле. Они как двое бойцов. Один рвёт, второй держит. Один шум, другой тишина. Оба — бешенство. Но в разных агрегатных состояниях. Lancer играет по правилам. Shelby как будто создаёт свои. И когда финишная черта пересекается… Когда Shelby вырывается вперёд… Саске замирает. Пальцы на руле останавливаются, как отрубленные. Потому что за рулём белого Lancer был Шисуи. А он редко проигрывает. Очень редко. А сейчас — проиграл. И Саске не понимает. Не верит. Шисуи, идущий к машине. Голос в толпе. Вскрики. Чужой восторг. Удивление. Восклицания. Он знает — Шисуи достанет победителя. Он всегда достаёт. Вопрос только — кто? И когда из водительской двери Shelby показалась светлая макушка, Саске сузил глаза. Он. И он… выглядел иначе. Совсем. Глаза — уже не океаны. Не отражения солнца. Не тепло. Не детство. Выжженная пустошь. Пепел. Голубой, как лёд, в котором кто-то умер. Мёртвый. Потухший. Волосы — длинные, почти до лопаток. Завиваются на концах. Собраны в высокий хвост. Пряди выбиваются, вьются. Больно. Красиво. Как будто боль научилась быть эстетичной. Как будто страдание нашло форму. Саске придвигается ближе. Неосознанно. Теперь эта красота — с шипами. Колючая. Недосягаемая. Подойдёшь — укусит. Подойдёшь — начнёшь кровоточить. Он замечает пирсинг. Металл в коже. Украшение или защита — чёрт знает. Замечает спокойствие. Лицо, которое не кричит. Не дрожит. Не прячется. Не просит. Не вспоминает. Просто смотрит. Прямо. В упор. На Шисуи. И в этом взгляде — уверенность. Как у того, кто не вернулся из ада. Решил остаться. Купил там дом. Застелил кровать. Открыл окно. Но… Одно его выдаёт. Прежнего Наруто. То, что не умерло. Саске видит это. Чувствует. Чудище, которое он когда-то сам в него поселил. То, которое потом вырвал из себя. Но в Наруто оно всё ещё живо. Тварь не ушла. Она там. В глубине зрачков. На самом дне. Не орёт. Не мечется. Она — тихая. Ждущая. Саске смотрит ещё пристальнее. Острее. Словно хочет выцарапать. Вынуть. Раздавить ногтем. Чудище есть. И оно… спит.

***

Они вернулись в город вместе. Lancer замедляется, шины шуршат по обледеневшему асфальту. Парковка во дворе — как стерильный морозильник. Щелчок. Дверь приоткрывается. Чёрный ботинок касается снега — неглубоко. Потом второй. Шисуи выходит. На нём короткая куртка, в уголке рта — сигарета, будто и не потел на виражах. Лицо у него такое, как у людей, которые умеют смеяться. Но сегодня — нет. Он смотрит на Наруто. Тот не двигается. Руки на руле. А потом всё же выходит, хлопает дверью. Пара минут — молчание. Просто смотрят друг на друга. Двое, которые не знают, как начинать, потому что слишком многое могло быть сказано раньше. А теперь… поздно. Или наоборот — только сейчас. — Бар? — спрашивает Шисуи. Наруто кивает. Звучит правильно. Бар называется Fahrenheit. На крыше бизнес-центра, с панорамными окнами, где отражаются огни города, будто они вспыхнули внутри. Фойе — как у дорогого отеля. В лифте мягкий свет. На входе — охрана, но Шисуи кивает и их пропускают. Он ведёт — не торопясь, уверенно. Не выпендривается. Просто знает, куда идти. Внутри — мягкие кресла, дымчатый интерьер, металл и дерево. Полки за баром светятся, будто это драгоценности. В воздухе — лёгкий аромат амбры и ванили. Ни намёка на перегар и тлен. Играет что-то вроде джаза, но только по форме. На деле — почти техно, только с дыханием. Наруто садится у окна. Берёт кофе. Сигарета горит между пальцами. Шисуи заказывает себе японский виски. Пьёт медленно. Смотрит на огни. А потом наклоняется чуть вперёд, опираясь локтями на стол. — Ты шёл в вираж, будто собирался умереть. И остался. Завораживающее зрелище. Наруто затягивается. Окурок шипит в пепельнице. Он смотрит в окно. Город пульсирует. В каждом окне — чья-то жизнь. Но не его. Шисуи смотрит на него долго. Не пьёт. Просто держит бокал, будто греет руки. — Shelby — дикая штука. Чувствуется. У неё свой характер. — У неё своя преисподняя, — отвечает Наруто. — Но она не врёт. Если умираешь — только по-честному. — Она у тебя звучит, как злость на всех. Концентрированная. В шести цилиндрах. — тихо замечает Шисуи. — Она и есть. Злость на всех. Но без истерики. Просто, когда я жму на газ, я знаю, что если сдохну — никто не удивится. Музыка внутри плавится. Кто-то смеётся в другом конце зала. Кто-то падает в кресло, обнимая бокал, как спасательный круг. Шисуи поворачивается к нему, чуть мягче: — Я рад тебя видеть, если что. Наруто не отвечает сразу. Взгляд всё ещё в окне. В отражении — город, сигарета и бесконечное «не здесь». — Иногда радость — просто побочный эффект того, что кто-то ещё жив. Шисуи выдыхает. Усмехается. — Звучишь как поэт. — Скорее ошибка. Просто красиво оформленная. Он делает глоток кофе. Он уже остыл. Но он не морщится. — А Lancer твой… держится. Уважение. Шисуи кивает, благодарно. — Он старый. Но я его чувствую. — Чувствуешь — значит, ещё есть кожа. Молчание снова. Уютное, на грани. Ни один из них не будет спрашивать про прошлое. Оно всё равно уже закопано. Иногда глубже. Иногда не так глубоко, как хотелось бы. — И всё-таки, — говорит Шисуи, глядя в окно, — Я думал, ты исчез. — Я исчез. Просто не весь. — И где ты был? Наруто смотрит в стакан. Кофе кончился. Осталась только горечь. — Внутри. Там, где никто не стучит. Шисуи долго смотрит на него. Хочет спросить: «Ты ещё любишь?» Хочет — и не спрашивает. Потому что знает: боль — это приватное. — А ты куда сейчас? — негромко, будто мимоходом. Наруто щурится. — Ночь длинная. Дорога гладкая. Каин ждёт в ветеринарке. — Каин? — Пёс. Или иллюзия. Зависит от дозы. Шисуи усмехается. — Хоть кто-то остался с тобой. Наруто не отвечает. Просто дожидается следующего удара баса. Он как будто считает: раз, два, три — не привязывайся. Шисуи снова смотрит в бокал. Лёд почти растаял. — Если решишь… остаться. Я — здесь. Наруто встаёт. Без резкости. Просто так — как уходит человек, у которого нет причин сидеть. — Я пока не умею оставаться. — Тогда не теряйся, галлюцинация. Наруто проходит мимо. Останавливается на секунду. — Галлюцинации не теряются. Их просто перестают видеть. Наруто уходит. А Шисуи — остаётся. Пьёт и смотрит в огни.

***

Саске едет в Тенши, перебирая пальцами по рулю Koenigsegg. Машина едет плавно, чертовски быстро разгоняется. Он всё время сдерживает себя, чтобы не разогнаться до предела и не врезаться, например, вот в тот столб. Хруст. Вспышка. Тишина. Очень соблазнительно. Увидеть Наруто было странно. Потому что что-то внутри снова клацнуло. Три с половиной года прошло. Не мало. Саске хмыкает. Он не захотел этой связи и сделал всё, чтобы она оборвалась. Ему в целом абсолютно похуй, как это выглядит со стороны. Он не для зрителей живёт. И не для одобрения. Он поворачивает на другую полосу. Ломает траекторию. Меняет трек на фоне — тяжёлый бас. Избавляется от мыслей про Наруто. Сейчас важнее другое. Сосредоточься, Саске. Сфокусируйся. Хватит крови. Итачи снова не берёт трубку. Скорее всего, снова работает до изнеможения. У него наверняка какие-то важные проекты, разработки, невидимые вещи на которых якобы держится мир. Или хотя бы их бизнес. Но так было всегда. Последние годы Саске волнует другое. Что-то стало с братом. Что-то пошло не так. Он стал молчаливее. Словно в нём кто-то выключил свет. Саске думал — возраст. Думал — усталость. Думал — пройдёт. И если Итачи не говорил — значит, не хотел. Он никогда не делился насильно. И не стал бы. Саске мог бы попросить Скай собрать всю информацию: где был, что делал, в какие места ездил. Скай бы выдала всё. Без цензуры. С точностью до последнего клика. Но в какой-то момент Саске понял — надо бы дать брату пожить без присмотра. Без наблюдения. Без невидимой камеры в затылке. Хотя всё время скреблось под рёбрами. Проверь. Убедись. Узнай. Подтверди, что он жив. Он паркуется. В бетонной утробе паркинга гулко отдаются шаги. Поднимается на 39 этаж здания. Пальцы лифта дрожат от холода или злости — он уже не различает. Проходит в кабинет Итачи. Тот спит прямо на столе. Утонув в бумагах. В чертежах. В бессоннице. Саске качает головой. Подходит ближе. Запускает руку в длинные чёрные волосы брата и гладит. Пальцы осторожны, будто касаются раны. Жив. Цел. Хорошо. Это должно быть достаточно. Он нагибается, чтобы его аккуратно разбудить. Но слышит бормотание. Замирает на полпути. Слова падают, как обломки: — Истощение… ИМТ 16.3…признаки атрофии мышц…гнойные абсцессы… Саске прыскает. — Опять смотрел тру крайм на ночь? Он тихонько трясёт его. — Итачи, эй. Вставай. Поехали домой. Итачи вздрагивает. Смотрит на Саске каким-то испуганным, виноватым взглядом. Глаза, в которых прячется что-то старое, забытое. А потом — хоп — снова нормальный. Собрался. Саске наклоняет голову и пристально смотрит в чёрные омуты напротив. — Ты чего? Итачи мотает головой. — Включал тру крайм на фон. Саске улыбается. — Я так и знал.

***

Наруто лежал в ванной номера отеля. Тёплая вода окутывала его, будто пытаясь затушить остаточный жар внутри — гонка, Шисуи, прошлое. Он пытался расслабиться, но тело упрямо держало напряжение, словно где-то в груди работал мотор, стучащий на последнем издыхании. Прошлое догнало его. Ну да. Как иначе. Было бы странно, если бы не. Он вернулся в этот город — в бывший дом, в бывшую кожу, в бывшую жизнь. Воздух здесь пах всё так же. Те же пейзажи за окнами, те же трещины на асфальте. Он видел, как сыплется штукатурка на знакомых домах — и чувствовал, как рассыпается под ней сам. Сначала Гаара. Теперь Шисуи. Скоро, наверное, откроется дверь — и там будет стоять Саске. Сигарета в зубах. Руки в карманах. Глаза, в которых всё ещё живёт бог. Наруто медленно, почти лениво массирует тело гелем для душа. Теперь он соблюдает чистоту и аккуратность. Не маниакально, как Гаара. Не безупречно, как Саске. Просто. В меру самого себя. Его тело уже не хрупкое, как прежде. Не ломается от ветра. Он работает в автосервисе — поднимает тяжести, разбирает двигатели, тащит грязь, вдыхает бензин. Нет мускулов. Нет пресса. Просто — не тощий. Просто — выживший. Под кожей — прожитое. Наруто медленно намыливает шампунем волосы. Сейчас они длинные, мягкие, пахнут чем-то сладким. Когда-то его раздражал вопрос в парикмахерских:"Почему такой молодой, а столько седины?» Он устал объяснять. Однажды просто перестал стричь. Пусть растут. Пусть покрываются серебром. Как зима, которая в нём так и не кончилась. Рука касается шрамов. Пальцы скользят по старым зарубкам. Потом — тату. Чернила, застывшие в коже, как память, которую он больше не прячет. Рукав — только на левой. Как будто правая всё ещё должна быть чистой. На случай, если когда-нибудь придётся начать сначала. Мастер спросила: — Что будем сохранять на память? Наруто сказал: — Фиалки. Она удивилась. Наверное, ожидала череп, змею, дракона. Но он был не про очевидное.Не про силу. Про то, что умирает тихо — и каждый раз снова прорастает из-под пепла. — Очень проникновенно, — сказала она. Да. Потому что это не просто цветы. В одной из легенд первые фиалки выросли там, где Адам пролил слёзы благодарности, узнав, что Бог простил его. Греки говорили: Зевс превратил дочь Атласа в фиалку, чтобы спасти её от насилия Аполлона. Юных мёртвых девушек клали на ложе и осыпали фиалками, чтобы смерть не казалась такой чёрной. Римляне продолжили: фиалки на могилы. Цветы как память. Цветы как способ сказать: Ты был. Ты есть. Ты останешься. Наруто выбрал свою версию. Фиалки — про возрождение. Весной всё оживает. Даже мёртвое в земле. Даже забытое. Даже сломанное. Фиалка — как напоминание, что можно снова стать собой. Даже если этот «собой» — уже другой. Уже изломанный. Уже собранный по кускам. Наруто выбрал именно их. Потому что всё, что он когда-либо любил, либо умерло, либо исчезло, либо стало частью шрама. После ванных процедур Наруто вытерся полотенцем, словно стирал с себя остатки мыслей. Капли стекали по позвоночнику, оставляя тонкие холодные следы. Он накинул футболку. Шорты. Носки вразнобой. Его отражение в зеркале смотрело устало, но спокойно. На кухне — узкий отельный стол, хромированная кофеварка, засыпанный в спешке кофе. Гул — как в тени пустых квартир. Он налил себе чашку — горькую, как последняя мысль перед сном и взял в руки телефон. Секунда медленного вдоха. Пальцы касаются экрана. Открывается иконка сообщений. Он не пишет «привет». Не спрашивает, как дела. — Итачи, я в городе. Давай увидимся. Ответ пришёл почти сразу. — Приезжай к нам домой. Мама приготовит ужин. Я познакомлю. Он не уточнял — с кем. Наруто смотрел на экран, не моргая. Горячий кофе обжигал губы, но он не чувствовал. Голова звенела от неуверенности, от желания повернуть назад, исчезнуть, остаться здесь, в номере, в ванной, в себе. Он набрал: — Его не будет? Ответ — секунд через тридцать. Будто Итачи выбирал слова, выдыхал между строками. — Не должно.

***

Встреча с риелтором прошла быстро и без эмоций. Покупатель нашёлся давно. Остались последние штрихи. Вот документы. Вот деньги на счёт. Вот договор. Вот его подпись. Он стоял у окна офиса, смотрел на парковку, в груди было что-то вроде пустоты от вырезанного органа. Это было нужно. Избавиться. Отрезать. Как гниющее мясо. Ещё одна дверь закрылась. Захлопнулась. И ничего не изменилось. Телефон вибрировал в кармане. Сообщение от Итачи. Адрес. Вечер. Он посмотрел на него долго. Будто это была бомба, которую он не знал как разминировать.

***

Shelby он оставил у отеля. Поедет на такси. Из ветеринарной клиники пришёл отчёт: всё нормально, продолжаем наблюдать. Он знал, что его дурят. Знал, что выставят счёт больше, чем нужно. Что Каин в порядке. Но может, сейчас… может, без Каина туда ехать легче. Он не стал наряжаться. Просто чёрный лонгслив. Голубые джинсы с заломами. Те же берцы. Пальто. Метель встретила его у подъезда. Такси подъехало с опозданием, водитель выглядел уставшим, но вежливым. Наруто сел на заднее сиденье и уставился в стекло. Снег размывал мир в длинные белые полосы, будто кто-то сверху стирал реальность ластиком. Дорога шла в сторону пригородов. Где всё было чуть спокойнее, чище, богаче. Где у каждого дома был запах камина и лестницы, на которых никто не спотыкался. Всё было окутано снегом — фонари, еловые ветви, почтовые ящики, крыши, тишина. Снег ложился на стекло и таял, оставляя мокрые следы, как сны, о которых не хочешь вспоминать. Он очень хотел сесть за руль, потому что водитель ехал слишком медленно. Вдавить педаль. Ощутить контроль, хруст дороги, рывок руля. Но держался. Смотрел в зеркало заднего вида, где отражались его глаза. Бледные. Тихие. Смотрящие на него самого. Такси свернуло с шоссе. Холм. За ним — тень дома. Дом Учих. Не особняк, не замок. А что-то другое. Что-то настоящее. Из тьмы проступили тёплые огоньки окон. Дом будто рос из земли, укутанный соснами, оплетённый сумерками. На ступенях и перилах — горшки с лавандой. Даже на крыше гаража. Они, конечно, могли себе позволить больше. Могли строить стеклянные башни, хвастаться камнями и часами. Но не делали этого. Дом был не богатым — он был правильным. Как из сказки, где всё не заканчивается смертью. Он вышел из машины. Снег начал идти сильнее, лип к волосам, к ресницам. Воздух был свежим, в нём пахло деревом, хвоей. У ворот был экран. Чёрный, стеклянный, чистый. Он прикоснулся к нему пальцем. Позвонил. Ворота с лёгким шипением разошлись в стороны. Умный дом понял, кто он. И, как будто, принял. Перед тем как войти, Наруто достаёт из внутреннего кармана пальто крошечную белую баночку с трещиной на крышке. Горсть таблеток. Он кидает их в рот сразу. Глотает насухо, без воды. Горло дергается. Пластмассовый вкус остаётся на языке. Он нажимает на ручку двери. Щелчок. И всё. В нос ударяет запах. Тёплый, тягучий. Он замирает на пороге. Это ощущение почти физическое. Будто бы его маленького — лет семи — с размаху ударили в грудь. И он теперь стоит, не зная, дышать ли. Здесь пахнет выпечкой. Здесь пахнет жизнью. Здесь пахнет тем, чего у него больше нет. Он выдыхает. И делает шаг. Потом ещё. Проходит немного дальше. И заканчивается, прямо здесь. В голову ударили. Резкий звук, возможно, ему проломили череп. Слишком громкий. Его что-то начинает разгрызать. Как будто сработал старый механизм. Как будто щёлкнул затвор. Его чудище… Просыпается. Вскидывает голову. Хвост виляющий, глаза сияющие — оно будто бы улыбается. Оно счастливо. Потому что он стоит здесь. Он видит его. И Саске видит его. Они смотрят друг на друга. Наруто не двигается. Ни один мускул. Он ощущает, как кровь уходит от лица. А сердце, наоборот, тяжелеет. Становится булыжником. Тяжёлым, неподъёмным, родным. Он хотел шагнуть к нему. Хотел. Разорвать расстояние. Разорвать себя. Хотел сказать: «Я пришёл.» Хотел сказать: «Я не простил.» Хотел сказать: «Я остался.» Он хотел остаться. И в ту же секунду — сбежать. Выскочить за дверь, в ночь, в снег. Чтобы снова потеряться. Чтобы снова не быть. Но ноги не слушались. Как будто их прибили к полу. И всё, что он мог — это стоять. Дышать рвано, медленно. И смотреть на него. На того, кто был началом. И концом. На того. Кого он ненавидел. Кого он любил. Всё ещё. Саске подходит ближе. Изучает. Как будто сканирует его на трещины, на слабые места. Наруто ощущает взгляд на себе — цепкий, тяжёлый. Будто его раздевают до костей. Саске останавливается почти вплотную. Наклоняется. И кончиками пальцев — поддевает подбородок. Тепло его кожи едва касается. Как воспоминание. Наруто позволяет. Ровно на секунду. Чудище дёргается, виляя, ластится, давится счастьем. Но Наруто — другой теперь. Он гладит своё чудище по голове. Спокойно, мальчик. Мы знали, что так будет. Всё под контролем. И действительно. Он сохраняет контроль. Он отшатывается чуть. Почти вежливо. Точно врач убирает руки от тела, которое не хочет лечить. Тихий. Собранный. Ровный. Он смотрит на Саске усталыми глазами. Как на что-то важное. Но не святое. Он вернул контроль. И теперь всё стало… Хорошо. А потом как нечто спасительное между ними появляется третья фигура. Женщина. С ребёнком. Она подходит легко, будто не чувствует, что воздух в комнате теперь можно резать. — Привет, ты, наверное, Наруто? — Она кивает, глаза мягкие. — Итачи предупредил. Она показывает рукой вперёд: — Проходи, все на кухне. Транс обрывается. Словно резко выключили звук. — Привет. А ты?.. — Рин. А его — зовут Яхико, — она прижимает ребёнка к себе. — Правда, милый? Наруто кивает. Улыбается. — Очень. Маленький Яхико смотрит на него, как на небо. Просто с любопытством. А потом Рин замечает демона. — Вернулся? Что-то забыл? Или потерял? Саске приподнимает уголок губ. — Мелкая, ты раздражаешь ещё до того, как откроешь рот. Потрясающий профессионализм. Наруто делает вид, что демона не существует и проходит туда, где все. Кухня встречает его запахом тёплого молока, растопленного масла, корицы, тёплым светом. Таким тёплым, что становится больно. Хочется врать себе, что он здесь вырос. Что эти подушки на подоконнике — его. Что эти книги, сваленные в стопки не по алфавиту, а как попало, — он сам расставлял, отвлекаясь на запах печёных яблок. Что он тоже завтракал здесь — с ногами на стуле, с крошками на губах, с живой, невидимой радостью внутри. Всё было таким… Материнским. Это была чужая жизнь. Та, которой у него не было. Та, которую он всегда хотел. Боль — почти неуловимая, тихая, как порез бумагой. Приятная. Противная. Постоянная. У плиты стояла женщина. — Заходи, милый, не стесняйся. Ты, наверное, голодный? У неё были мягкие руки и пристальный взгляд. Пугающе добрый. Она не просто заботилась — она опекала. Как будто хотела усыновить его одним взглядом. — Присаживайся. Всё уже почти готово. Тут курица в сливочном соусе, запечённая тыква с тимьяном, булочки с розмарином, тёплый компот из шиповника — твоя мама наверняка так тоже делала. Наруто молчит. Смотрит на шиповник. Он не помнит, что она готовила. За столом сидел Шисуи. Выглядел так, будто сошёл со сцены с плохой репетицией «Ромео и Джульетты», где Джульетта осталась в живых, а Ромео переспал со всем хором. — Вот и ты, — он поднимает бокал с вином, улыбается. — Добро пожаловать в пансионат «Домашний уют», звёзд у нас нет, но стены тёплые, женщины добрые, а мужчины — в разной степени испорченности. Познакомимся? Он указывает. — Рин. Ты её видел, красивая, раздражающе хорошая. Букет всего — интеллект, грудь, милосердие. А Обито её муж, он старается быть достойным всего этого. Правда старается. Муж. Отец. Человек. Немного неуклюжий. Немного запоздалый. Но настоящий. Такой, каким рождаются, а не становятся. Обито кивает, глаза у него добрые. — А это… — Шисуи делает паузу, будто драматизирует специально. — Это Мадара. Его сложно описать. Он как красное вино. Чем старше, тем опаснее. Он знает всё о каждом из нас. Даже то, что мы забыли. Мадара отрывается от книги. Он не говорит «привет», не тянет руку — он просто смотрит, как будто просвечивает насквозь. Как будто считывает его как графу в семейном древе. — А женщина у плиты, — лениво сказал Шисуи, — Это Микото. Мама. Вообще всех нас. Она даже во сне что-то готовит. Походу, ей снятся супы. — Тсс! — шикнула Микото, но с нежностью. Шисуи смеется, Наруто чувствует себя неловко. На кухню внезапно влетает Итачи. Запыхавшийся, в пальто нараспашку. — Прости, Наруто, — он улыбается. — Я опоздал. Пробки… жуть. Еле доехал. Он улыбается, но потом… Их взгляды встречаются. И в чёрных глазах — то самое. То, о чём нельзя говорить. Наруто благодарен ему, за всё. За всё, даже за то, что лучше бы не помнить. За то, что заставляли забыть. За изнасилование. За то, что его превратили в ничто. В тень. В функцию. Наверное, так было надо. Наверное, это спасло. Наверное, Итачи чувствовал вину. Но Наруто… он не осуждает. Если бы не Итачи — он бы уже давно подох. Так что он принял. И отпустил. Прошлое всё равно не вернуть. Так пускай гниёт в памяти. Пускай разлагается там, где не болит. Итачи кладёт руку ему на плечо. — Всё хорошо? Наруто кивает. А Саске… Он входит последним. Итачи видит его и… замирает. В комнате будто становится холоднее. Саске кивает на Наруто. — Что, братец, старого знакомого приглашаешь? Нашего. Общего. И без меня? Итачи ведёт плечом. — Саске! — врывается голос Микото. Взрыв, тревога, любовь. — За стол! Сейчас же! Наруто будто слышит, как Саске считает про себя. Раз. Два. Три. — Так уж и быть, — вздыхает он. На мгновение — никто не говорит. Только вино в бокалах. Только пар от курицы. Только шорох мира, в котором никто не в порядке. Скатерть смята. Микото с Рин расставляют еду. Всё выглядит как в рекламе хорошей жизни, только без фальши. Чёрный чай в керамическом чайнике, обжаренный батат, курица в соусе, домашние булочки. Рин усаживает Яхико к себе на колени. Он сразу хватается за вилку. Микото поправляет ему воротник, как будто это имеет значение. — Так, все сели, — Микото хлопает в ладоши. — Приятного. Звучит лёгкий звон приборов. Обито пододвигает Рин тарелку с запеканкой. Мадара берёт книгу, закладывает в неё перо, откладывает в сторону. — Запах хороший, — говорит он. — Надо же, — усмехается Шисуи. — Дядя вернулся в двадцать первый век? — В двадцать первом веке мясо стало пластиком, настоящий вкус давно вымер. — сухо отвечает Мадара. — Про мёртвое нельзя говорить за столом, — говорит Микото строго. — Мы тут живые люди. Некоторые даже голодные. Саске облокачивается на руку. — Голодные? В нашем доме? И кстати, мёртвое за этим столом как раз сидит. — И правда, — Шисуи ухмыляется. — У нас только один человек голодал. По собственной воле. Бунт против сосисок. Тишина. На секунду. Итачи замирает с ложкой на полпути ко рту. Обито нервно кашляет. — Шисуи, — мягко говорит Итачи. — Не начинай. — А я и не начинал. Просто вспомнил кое-что. Было же? Было. — Вспоминать можно по-разному, но надо фильтровать то, что вылетает из твоего рта, — говорит Рин и гладит Яхико по волосам. — Особенно, когда за столом гости. — Какие мы все вежливые, — фыркает Саске. — Прямо как на похоронах. — Саске! — вскидывается Микото. — Хватит. — Всё нормально, — впервые подаёт голос Наруто. — Я, кстати, был на своих похоронах. Трижды. Просто никто не заметил. Тарелка Яхико падает на пол. Фарфор в щепки. Ребёнок смотрит на отца. Обито что-то шепчет ему, гладит по голове, поднимает. Все молчат. Саске прыскает. Итачи закрывает глаза. Как будто это больно. Но ничего не говорит. Микото берёт салфетку, поднимает упавшую вилку, будто это хоть как-то может сгладить. Потом поднимает взгляд. Осторожный. — А вы вообще как познакомились? — спрашивает у Наруто, как будто просто так, между делом, но в голосе есть что-то, что не даёт дышать. Наруто вздрагивает. Почти незаметно. Внутри него коротит. Вены на запястьях ноют. Картина в голове разворачивается в один кадр: похороны матери, собственная кровь. Как Саске спасает. Как везёт. Как Итачи держит. Вилла. Шисуи. Ночь, когда не должно было быть утра. Потом — клиника. Где он умер окончательно. А потом воскрес. Он молчит. Просто смотрит на еду в тарелке, как на что-то, что больше не распознать. Нельзя. Просто нельзя об этом говорить. Ни здесь. Ни сейчас. Ни с этими людьми. Он открывает рот, но не успевает. — Он хотел перестать быть, — говорит Саске, лениво ковыряя еду. — А я тогда скучал. Совпадение. Поехали ко мне. Остальное — история. — Он поднимает глаза на Шисуи. — Правда, брат? Шисуи улыбается. — Самые интересные знакомства случаются на кладбищах. Или сразу после. По себе знаю. Микото смотрит на Саске с ужасом. — Саске… ты… — Мама, — перебивает Итачи. — Не сейчас. Но поздно. Мадара кладёт вилку. Неспешно. Как будто сейчас начнёт допрос. — И что за история такая? — его голос глубокий, медленный. — Всё звучит… мрачно. Обито осторожно: — Ты что, правда был… ну… на грани? Наруто выдыхает. Медленно, как будто достаёт сигарету, которой нет. Вместо дыма — слова. — Я не на грани. Я — сама грань. Просто кто-то решил, что меня можно подлатать. Удержать. Привязать к этому столу, к этой еде, к разговору. Он смотрит на Обито. — Я не собака, которую вытащили с улицы и переучили. Я просто жду, когда начнёт трещать поводок. Неловкость разрастается, как пятно масла на скатерти. Шисуи кивает, откинувшись назад. — Слушай, ну не зря же его позвали. Хоть кто-то здесь умеет говорить правду. Микото качает головой. — Это… это всё ненормально. Саске поднимает бокал. — А у нас когда было нормально? Он смотрит на Итачи. А потом — снова на Наруто. — Я не понимаю, что ты здесь делаешь, но… кажется, это даже весело. Все будто ничего не заметили, но в комнате уже другой воздух — сгущённый, насыщенный тенью. Яхико снова ест, глядя в тарелку. Рин молчит, словно вцепившись взглядом в сына. Мадара завёл разговор — что-то про дела, про реформы, про какие-то «ценности». Итачи слушает, но не слышит. Шисуи перебрасывается с Обито короткими, обжигающими репликами. Всё вроде нормально. Но нет. Саске — рядом. Оба молчат. Оба в огне. Только никто, кроме Итачи, не чувствует этот жар. — А ты, Наруто, — вдруг подаёт голос Мадара, кладя вилку на край тарелки, — Что ты сейчас делаешь? В жизни. Работа, учеба? Он говорит это так, как будто спрашивает из вежливости, но в голосе есть что-то от лектора. Или судьи. — Выхожу из комы, — отвечает Наруто, не поднимая глаз. — Каждый день. Помаленьку. Кто-то хмыкает. — Ну, надеюсь, без рецидивов, — язвит Шисуи, откидываясь на спинку стула. — Хотя, зная нашу медицину… Он делает глоток вина, а потом шепчет, будто про себя: — …и наших санитаров. Вилка выпадает из рук Наруто, он замирает. Итачи смотрит на Шисуи как на тикающую бомбу. — Что ты сказал? — голос Микото пронзает воздух. Шисуи улыбается. Как ни в чём не бывало. — Говорю, надеюсь, у него всё теперь… стабильно. Не люблю нестабильных гостей. Особенно за столом. — Шисуи. — Голос Итачи теперь ледяной. — Заткни своё хлебало. — А я что? Я забочусь. Мы тут всем семейством, всё-таки. — Он кивает на Яхико. — Вот мальчик должен понимать, с кем за столом сидит. А то у нас в доме мало кто бывает и всегда не по делу. — Он бы не сидел здесь, если бы не Итачи, — вставляет Саске и потягивает вино. — А Итачи, как известно, любит собирать мусор и шлифовать его до блеска. Итачи сжимает пальцы. Сильно. — Ну, вот и вся честность, — спокойно говорит Наруто. — Вам не надо меня презирать за спиной. Вы вполне можете делать это в лицо. Мадара приподнимает бровь. — То есть ты не из тех, кто легко ломается? — Я из тех, кто уже сломан. Поэтому мне проще. Наруто делает паузу. Смотрит прямо в глаза Мадаре. — Ломать дальше нечего. Яхико нечаянно скребёт по тарелке ложкой. Саске снова прыскает. Микото смотрит на него как на сумасшедшего. Рин отворачивается. Шисуи только улыбается. Итачи всё ещё не двигается. А Наруто… Наруто сидит спокойно. Словно это не он вызвал бурю. Словно это не его голос разрезал скатерть пополам, не его взгляд поджёг тишину. Он благодарит вселенную, что никто не понял. Что даже Шисуи, со своей ядовитой прозорливостью, просто гадал, тыкал пальцем в слепое пятно. Никто не понял про санитаров. Он делает глоток воды. Медленно, как из чаши у забвения. Всё внутри уже давно стерильно. Там больше не болит. Он ведь тут первый и последний раз. Это даже не прощание. Это просто… остановка на маршруте. Где ты вышел, затянул сигарету, посмотрел на чужую жизнь — и пошёл дальше. Тем более он уже умер. Ещё до этого вечера. Просто никому не сказал. — Эй, — негромко, почти ласково, говорит Обито. — Может, хватит на сегодня. Это ведь просто ужин. Он не смотрит ни на кого в частности. Но голос тёплый. Словно кусок хлеба с маслом в детстве. — Мы здесь все… немного надломлены. — Микото тихо поправляет тарелки на столе, как будто сдвигая ими это хрупкое равновесие. — Но это не повод забывать, кто мы. — Мы? — спрашивает Наруто. — Кто мы? Микото смотрит на него. Долго. — Люди. И этого пока что достаточно. Наруто не отвечает. Он просто поворачивает голову в сторону окна. Смотрит сквозь стекло, будто видит там что-то, что никто другой не может. Саске рядом. Тоже молчит. Наблюдает. За ним. За всеми. Итачи чуть дёргается, будто хочет что-то сказать — но не говорит. Слишком поздно. Слишком много. А Наруто… Наруто всё ещё здесь. Но уже не с ними. Он просто допивает воду. В комнате становится тише. Где-то Рин поправляет плед на спящем Яхико. Микото ставит на стол чайник с мятой. Итачи что-то тихо говорит Шисуи. Обито улыбается. Саске смотрит на Наруто. А Наруто просто сидит. Молчит. Тепло подступает к груди. Незнакомое. Но не страшное. И вечер медленно сдвигается с острых углов — к какому-то хрупкому, но возможному покою. — Может чаю? — Микото наклоняется к нему, глаза светлые. — С мятой. Спать потом легче. Наруто кивает. — Спасибо. Рин усмехается: — Спать? После такого застолья? — Она шутит, не жалит. — Мы тут все ночью только оживаем. — Особенно Обито, — подхватывает Шисуи, крутя бокал в пальцах. — Он по ночам чинит стиралку, варит кашу и разговаривает с холодильником. Обито смеётся: — Лучше с холодильником, чем с вами. Итачи прикрывает рот рукой, скрывая улыбку. — Хотя холодильник у нас характерный, — добавляет Обито. — После полуночи становится агрессивным. — Он так на тебя похож, Саске, — роняет Шисуи. Все улыбаются. Даже Саске. Чуть-чуть. Буквально изгиб губ. Микото вздыхает: — Мальчики мои. Ни дня без спектакля. Наруто ловит себя на том, что улыбается тоже. — А пирог будет? — спрашивает Шисуи. — Или это всё, что нам оставили? — Только если ты сам испечёшь, — бросает ему Микото через плечо. Шисуи сокрушённо закатывает глаза. — Знал, надо было захватить с собой печенье. Итачи усмехается: — Ты бы сточил его не доехав. — Возможно. Мадара откашливается, поднимая бокал. — В былые времена, — говорит он торжественно, — Мы ели хлеб с солью. И радовались. Иногда даже без соли. Рин прыскает в кулак. Обито закидывает голову назад, смеясь. — А иногда без хлеба, — подхватывает Шисуи. — Только радовались. — Особенно, если успевали убежать, — мрачно добавляет Мадара и залпом допивает остатки вина. Саске цокает языком. — И это рассказы о великом прошлом? — О, да, — Мадара склоняет голову, взгляд тяжелый, но губы чуть дергаются в уголках. — Мы были лучшими. По части глупостей — точно. Тишина наполняется лёгким смехом. Даже стены как будто вздыхают. Отпуская. Микото качает головой, но не сердится. — Ладно, герои. Кто ещё чай будет пить? — Я, — подтягивается Шисуи. — Только если туда можно будет бахнуть ещё вина. — Шисуи, — предупреждающе говорит Итачи, но глаза у него смеются. — А что? Чай с вином — это почти философия. Ты пьёшь и не знаешь, от чего конкретно становишься лучше от ферментации или от самообмана. — Это называется комплексный подход к реальности, — Мадара важно кивает. — Сам в молодости практиковал. Пока не оказался в кювете с песней на устах. Обито прыскает в ладонь. Итачи криво ухмыляется: — Что за песня была, дядя? Мадара поднимает бровь: — Гимн клана. Очень душевно. — Ммм, — задумчиво протягивает Шисуи. — Значит, если мы сейчас доедим курицу и начнём пить мятный чай с вином, у нас будет шанс попасть в летописи? — Только если по пути к кювету нас кто-то заснимет, — сухо отзывается Саске. — Сниму я вас всех, — Микото грозит ложкой, но смеётся. — Потом буду шантажировать. Хрупкий покой обволакивает их как одеяло. В воздухе — густой запах чая, сладковатый дымок жареного батата и что-то ещё, неуловимо-домашнее. Чужие голоса переплетаются, звучат рядом, но будто сквозь стекло. Наруто сидит, слушает. Словно гость на празднике, куда его позвали по ошибке. Тепло касается его, но не проникает глубже кожи. Ужин закончится. Семья останется. А он — нет. Случайный взгляд. Родной. Чужой. Как осколок стекла в ладони, который больно вытащить и страшно оставить. Саске смотрит на него отрезвляюще. Наруто понимает. Ему нельзя тянуть это тепло к себе. Нельзя делать шаг навстречу. Нельзя записывать этот дом в сердце. Потому что память — это рана, которую не зашить. Она не краснеет, не гниёт. Она просто остаётся — тонкой щелью под рёбрами, сквозь которую уходит жизнь. И он делает насечку в самом себе. Маленькую. Незаметную. Не чтобы помнить. Чтобы не забыть, что это всё — не его. Никогда не было и никогда не будет.