Истлевшее

Саске плавно выруливает на парковку перед сервисом. Мотор рычит последний раз и затихает, укладывающийся спать после охоты. Наруто уже упокоился, даже затих, растворился в ритме дыхания, которые ещё дрожат в костях. Саске смотрит на вывеску — выложенную табличками прошлого, ржавыми, потрёпанными, будто собранными с разных могил. Потом поворачивается к Наруто и смеётся, тихо, почти с наслаждением, будто только что разгадал чью-то глупую шутку. — Серьёзно? Энма? Бог-властитель и судья мёртвых, который правит подземным адом дзигоку. Символично, однако. У Наруто щёки заливает румянец, как будто в нём вдруг осталось что-то невинное, что-то, что ещё умеет стыдиться. Не от стыда — от уязвимости, от того, как эта реакция Саске режет внутри сладко и болезненно, как жало, которое уже вошло в плоть, но ещё не начало причинять настоящую боль. Он опускает глаза, пытаясь не выдать, как это его трогает, как этот смех заставляет его сердце биться чаще, громче, безнадёжнее. Саске проводит по нему пальцами, цепляя скулу, подбородок, губу — медленно, будто проверяя, реально ли он всё ещё здесь. В его глазах всё ещё пляшет злость, натянутая на радужке, как трещина на стекле, готовая расползтись в любой момент. Наруто подстраивается под пальцы, ластится, будто прося: не уходи снова. — Что ты… с ними сделал? Ну… с санитарми. Улыбка расползается по лицу Саске, от которой хочется замереть. Но Наруто не дёргается. Он видел Саске в его самой отвратительной красоте. Все тысячу лиц. — Тебе лучше не знать. Наруто вздрагивает, губы поджимаются. — А Цунаде? — Незачем марать руки. Она сама изведёт себя. Уже начала, кстати. — Но ты же… не тронул Итачи? Саске смотрит вбок, зрачки чуть расширяются. — Он никогда не уколется о мою жестокость. Итачи — последняя неразрушенная колонна в храме его совести. Все остальные опоры давно рухнули, но эту он бережёт, как фундамент, на котором ещё можно что-то построить. Наруто тянется, осторожно касается его скулы, натянутой, словно струна. Там всё ещё дрожит ярость. Он гладит кожу, едва касаясь, стараясь не порезаться. И смотрит в глаза. В эти чертовы обсидиановые омуты, в которых можно и утонуть, и воскреснуть. Смотрит искренне. Саске ловит этот взгляд. Перехватывает запястье. Целует в раны, так нежно, будто за них держит, будто бы это — ручка двери в их общее «потом». Языком скользит по шрамам, будто пишет по коже своё имя. — Я тебя забираю. У Наруто вырывается выдох. Тихий, сломанный, лёгкие забыли, как дышать. Он старается верить, что всё это правда. Что это не сон. Что это не подстава. Что Саске больше не отталкивает, что он — остался. Признал. Подтвердил. Присвоил. Наруто дышит и не дышит, верит и не верит. Внутри под ребрами — сплошное если что. Если что — он уже мёртв. Если что — он уже жив. Если что — теперь это навсегда. — Я всё ещё зол, Наруто, — тихо говорит Саске, глядя в лобовое стекло. Наруто придвигается ближе. Кожа касается кожи. Он целует шею, проводит языком за ухом, будто шепчет секрет, который спасёт мир, будто знает слово, способное остановить лавину. — Убей меня. И всё. Все замки, удерживающие зверя в клетке, лопаются. Трещат. И треск этот — настоящий. Он стоит между ними, вибрацией в воздухе. Саске сносит дверь Jesko ногой. Вываливается наружу, из себя самого, будто его вырвало этой яростью, этой ненавистью, которая слишком велика, чтобы оставаться внутри. Идёт за Наруто. Хватает его за руку — так, что кости говорят «привет». Тащит, как собственность, как своего человека. Как-то, что принадлежит только ему. Они проходят мимо Конан. Та уже собирается домой. В руках сумка, волосы убраны. Губы приоткрыты от удивления. Но Наруто не останавливается. Не объясняет. Не моргает. Не дышит. Его ведёт демон. Саске тащит его куда-то дальше. Туда, где не живут. Где мрут моторы. Где стоянка забытых тел, покрытых пылью. Туда, где всё ещё пахнет маслом и первобытной похотью. В грязное место, в логово. Туда, где они будут разваливать друг друга на запчасти. Где не будет слов, только звуки — хрипы, стон, скрежет зубов. Где кожа будет слазить, кровь — литься, а боль — становиться единственным языком, на котором они умеют говорить. Наруто идёт. Добровольно. С облегчением. Потому что лучше быть разорванным этим демоном, чем снова остаться наедине со своими мыслями. Саске оставляет Наруто на капоте машины. Тот — как выброшенная звезда, бледный, изломанный, ещё живой, но уже не совсем. Металл под ним тёплый, но внутри всё стынет. Саске рыскает где-то поблизости — шаркает, открывает ящики, скрипит тележками, ищет не инструмент, а ключ к запретному. Из кабинета выходит Каин. Тяжёлые лапы гулко ступают по бетону. Сначала — рычит. Низко. Предупреждающе. Грудной гул в животе у Наруто отзывается эхом. Но потом — нечто. Каин срывается. Молнией. Волчья тень в прыжке. Саске лишь слегка наклоняет голову, наблюдающий редкий, опасный эксперимент. Без испуга. С любопытством. Каин подбегает… И с глухим шлёпом падает на спину. Подставляет уязвимый, мягкий живот. Белый флаг. Капитуляция. Впечатляет. Одно чудовище признало другое. Генетическое родство. Саске присаживается на корточки, скользит пальцами по пузу пса, шепчет одно-единственное слово: — Свали. Каин вздрагивает всем телом, подскакивает и уходит, не оглядываясь. Он понял. Саске продолжает рыться. Движения резкие, с какой-то психопатичной элегантностью. Когда находит то, что искал, — кивает. Возвращается к Наруто. Срывает резинку с волос. Те рассыпаются на плечи, чуть липкие от пота и пыли. Саске вытягивает ленту. Чёрная, плотная, как пелена в церкви. Завязывает глаза. Туго. Насмерть. Наруто замирает. Сердце выстукивает SOS, но тело не слушается. Предвкушение течёт по позвоночнику, скользит по внутренностям, вгрызается в затылок. Саске двигается быстро. Сначала — кроп-худи. Сложно, прилипло к коже. К спине, к груди, к предплечьям, как что-то лишнее, что нужно содрать. Он злится. Злость горячая, резкая, в следующую секунду худи рвётся по швам, летит на бетон клочьями. Скинни сползают плохо, цепляясь за бёдра, за шрамы. Саске не церемонится — рвёт. Кроссовки отлетают в сторону, один ударяется о стену. Наруто дрожит. Волнами. Как после лихорадки, когда тело помнит каждый градус температуры, каждый провал в жар и холод. Ладони липкие, пальцы непослушные. Он дышит. Тяжело. Так тяжело, кто-то сжал его горло, будто внутри — пепел, раскалённый и едкий. Где-то неподалёку — лязг. Звук рвущий, железный, окончательный. Цепи. Они висят над головой — грубые, толстые, обмотанные масляной смолой, предназначенные поднимать мёртвые машины. Или живые тела. Саске поднимает Наруто на руки. Его пальцы впиваются в кожу — не ласка, не нежность, а владение. Тело Наруто не безвольное, просто… сдавшееся. Капает масло. Воняет железом, гарью, чем-то гниющим в глубине этого места. Он прижимает тело к металлу, Наруто чувствует цепи. Холодные, кусачие. Первое — запястье. Щёлк. Он не сопротивляется. Второе — защёлкивается туже. Дальше — щиколотки. Они фиксируются чуть дольше, Саске будто нарочно тянет момент. Мучает? Да. Любит? Ещё страшнее. Наруто висит. Между небом и полом. Как распятый. Только без зрителей, без спасения, без бога. Саске подходит. Проводит пальцем по его губам — влажным, покусанным, дрожащим. На языке у него кровь и сны. — Останови меня, — шепчет Саске. — Ещё есть шанс. Наруто лижет подушечку его пальца. Медленно. Как клятву. Ему больше некуда. Не к кому. Он выдохся. Он сдался. Если дьявол подписал сделку — это уже не сделка. Это принятие, отрицание было слишком долгим. Сердце бьётся, как в последний раз. Глаза под тканью плачут — без рыданий. Ткань промокает, но Наруто не всхлипывает. Только шепчет: — Нет. И в этом «нет» — вся правда, вся ложь, вся боль, вся любовь, весь он, весь Саске, весь этот мир, который они разрушили, чтобы построить свой. Темный. Грязный. Их. Саске впивается губами в скулу Наруто — не поцелуй, а укус, кровь под кожей лопается под натиском, оставляя после себя багровые озёра. Его губы ползут вниз, по линии челюсти, слюна смешивается с потом, стекает, как жидкая сталь, пока не достигает шеи. Пальцы Саске пять клинков — они вспарывают грудь, живот, оставляют на коже невидимые шрамы по дрожащим мышцам. Они скользят ниже, пока не находят его член — уже влажный, уже готовый, уже живой от желания. Саске заводит его, медленно, как двигатель перед гонкой, оживляя, разогревая, заставляя кровь кипеть. Он отходит, встаёт между разведённых в сторону ног. Наруто слышит, как открывается бутылка, как что-то выдавливается на пальцы. Запах металлический, тяжёлый. Машинное масло, не для этого, но когда у них вообще было что-то «правильное»? Он вздрагивает, первый палец Саске входит, растягивая его, второй следует сразу — без предупреждения, без милосердия, когда другой рукой он продолжает ласкать его член, синхронно. Наруто рвётся к нему — мышцы натягиваются до хруста, цепи впиваются в запястья, оставляя кровавые бусы по краям железа. Каждое движение — бесполезное, инстинктивное, отчаянное. Он висит, как жертва, как подарок, как что-то, что Саске наконец-то решил взять. Губы Саске прижимаются к его животу — не поцелуй, а пожирание. Каждый след — не засос, а рубец, который не заживёт. Не сразу. Наруто стонет — глухо, подло, предательски. Звук рвётся сквозь эту сладкую, удушающую нежность, будто его душат щербетом. Саске отходит и Наруто слышит, как расстёгивается пряжка ремня, как падает молния, как освобождается его собственная жесткость, тяжёлая, горячая, нетерпеливая. Он не видит, но чувствует — как Саске наклоняется, как его дыхание обжигает кожу, как пальцы сжимают его бёдра, чтобы не дать дёрнуться. — Тебе кажется сегодня в рай. Наруто вскрикивает, но звук обрывается, потому что Саске накрывает его рот своей ладонью, заставляя глотать собственный стон, собственную боль, собственное наслаждение. Он двигается, начиная медленно, потом быстрее, жёстче, как будто хочет выбить из Наруто всё, все страхи, все сомнения, всё, что не принадлежит ему. Он не просто берёт — он выскребает, вырывает всё лишнее. Цепи звенят, бренчат, но не ломаются, не отпускают. Наруто задыхается, лёгкие горят, как после газовой атаки. Воздуха нет — но он и не нужен. Есть только это: боль, превращающаяся в нечто острое и сладкое, железный вкус крови на губах, масло, капающее со лба в глаза. Цепи звенят глухо, когда Саске перевешивает Наруто вниз головой, его лодыжки закованы в стальные манжеты, соединенные с подъемным механизмом. Кровь приливает к голове, пульсируя в висках, а по спине стекают капли машинного масла — Саске вылил целую канистру и теперь оно медленно растекается по его телу, делая кожу блестящей, скользкой, неестественно горячей. — Знаешь, что делают, когда мотор заклинивает? — говорит Саске, проводя отверткой по его спине, оставляя красные полосы, не царапины, но обещание царапин. Наруто не успевает ответить. Саске хватает его за волосы и резко опускает вниз, прямо над разобранным двигателем. Поршни сняты, но острые шпильки торчат вверх, как зубы. — Пробивают. Он не давит до конца, только опускает Наруто достаточно близко, чтобы тот почувствовал, как сталь царапает кожу груди, как масло капает прямо на раскаленный коллектор, шипя и превращаясь в едкий дым. — Если я отпущу, ты проткнешься, как прокладка на перегретом движке. Наруто задыхается. Не от страха — от возбуждения. Его тело напряжено, член дергается в такт учащенному сердцебиению, а Саске смеется, видя это. — Ты кончишь, даже не касаясь себя. От одной мысли, что я могу разбить тебя об эту железяку. И он прав. Потому что когда Саске резко дергает трос, поднимая Наруто в последний момент, тот уже на грани. Масло стекает по его шее, груди, смешиваясь с потом, а Саске подходит сзади, берет в руки тросы, на которых висит Наруто и начинает раскачивать его, как маятник. Как предсмертную агонию. Как последний танец. — Лети. Качели. Вперёд — стальные шпильки царапают живот, оставляя тонкие красные нити, будто кто-то рисует на нем схему подключения. Назад — и Саске входит в него резко, до боли, до хрипа. Ритм бешеный, неровный, как работа двигателя без ECU. То слишком резко, то замирает на грани, чтобы Наруто успел почувствовать каждую зазубрину, каждый скол внутри себя. Он кричит, но цепь на шее сжимает горло, превращая звук в хриплый треск. А потом — обрыв. Наруто летит вниз — сердце в глотке, кишки в пятках — и… Рывок! Цепь дёргает его назад, резко, жестко, как будто кости вот-вот выскочат из суставов. И оргазм — не волна, а удар током, короткий, жёсткий, бьющий по нервам, как молоток по стартеру. Гаражный свет мерцает, как разряжающийся аккумулятор. Наруто висит, как двигатель на ремонт, опущенный вниз головой, обездвиженный, разобранный. Лента на глазах не просто чёрная — она пропитана маслом, металлом, потом, всем, что есть в этом проклятом гараже. Скрип. Грохот. Саске передвигает что-то тяжёлое — верстак? Тележку? Гроб? — Ты знаешь, что самое сложное в сборке мотора? Голос льётся патокой по ушам Наруто. — Не перепутать момент затяжки. Пальцы скользят по его ребрам, нащупывая что-то. Холодное прикосновение металла. Наруто вздрагивает: это динамометрический ключ, его плоский торец упирается между ребер, как щуп. — Здесь перетянуто. И нажимает. Боль взрывается — острая, точная, будто шпильку вогнали прямо в нерв. Наруто дёргается, но цепи не отпускают, только звенят, смеясь над его попыткой убежать. — А здесь… Ключ скользит ниже, к животу. — …слишком слабо. Наруто прикован к гидравлическому подъемнику лицом вниз. Его позвоночник выгнут неестественно, цепи на лодыжках соединены с лебедкой. Саске крутит в пальцах карабин. Рычаг домкрата скрипит. Наруто чувствует, как суставы растягиваются, как мышцы бедер дрожат от напряжения. Рука Саске опускается между его ног, смазанная чем-то густым, скользким — графитовая смазка. Он втирает ее в кожу, разминает мышцы, продавливает точки, где бедра соединяются с тазом. — Если не отрегулировать зазор — будет стук. Наруто стонет, когда пальцы входят в него технично, будто проверяют посадку втулки. Не любовь. Не насилие. Техобслуживание. — Здесь люфт, — бурчит, затягивая гайку тела, его пальцы впиваются в пах Наруто, находя нужную точку. Боль вспыхивает звездой, разливаясь по нервным окончаниям. — Слишком свободно. Саске добавляет второй. Наруто сжимается, дышит рвано, но не сопротивляется. Он висит, как деталь на сборочном конвейере, ожидая, когда его поставят на место. — Так лучше. Наруто чувствует, как мир сужается до точек соприкосновения. Графитовая смазка растекается по его коже как чернильная тушь по промокашке, липкая, неотмываемая, метящая его — вот здесь, в этих местах, он теперь принадлежит. Она затекает в складки тела, втягивается порами и Наруто не понимает, тошнит его от этого или кружит голову. Пальцы Саске внутри него — это не исследование, это присвоение. Каждое движение выворачивает, перекраивает, заставляет тело помнить то, чего раньше не было. Наруто задыхается, но в этом удушье — какая-то странная ясность, будто только сейчас он начал дышать по-настоящему. Саске входит сзади, как шлицевый вал в паз. — Корпус перекошен, — бормочет он, ладонь шлёпает по бедру, оставляя отпечаток. — Подшипники разбиты. Наруто хрипит. Его тело принимает Саске не как деталь принимает смазку, а как земля принимает плуг — с разрывом, болью и странным, древним знанием, что после этого будет урожай. — Вибрация на высоких оборотах, — Саске ускоряется, проверяя на прочность. Металлический вкус крови на губах Наруто — как стружка на станке. — Но держится. Руки Саске охватывают бёдра, выравнивают посадку, будто центруют вал. Каждый толчок — калибровка. — Терпи. Наруто цепляется за это слово, как за край пропасти. Ему больно — но эта боль оживляет, как удар дефибриллятора по остановившемуся сердцу. Ему стыдно — но этот стыд горит, как спирт на ране, очищая. Он хочет, чтобы это прекратилось. Он боится, что это прекратится. Стальные кандалы не просто сковывают — они впиваются в плоть холодными зубами, оставляя на коже синюшные отпечатки тела, которое предало его, откликаясь на каждое движение. Волны боли и чего-то невыразимо иного накатывают синхронно с толчками, вымывая из сознания всё, кроме животного присутствия в этом моменте. Наруто чувствует, как его внутренности перестраиваются под натиском, как органы смещаются, освобождая место там, где его в принципе быть не должно. Слюна стекает по подбородку непрерывной нитью, смешиваясь с потом на груди. Саске движется с методичной жестокостью кузнеца, отбивающего кривизну с раскалённого металла. Наруто превращается в сплошной нервный узел, где невозможно отделить мучение от экстаза. Его яички тяжелеют, будто наполняясь расплавленным свинцом, а живот сводит от приближающейся разрядки, которую он бессильно пытается отсрочить. — Держись. — бросает Саске сквозь стиснутые зубы. Наруто понимает, что это не приказ, а ритуальная формула, часть того странного алхимического процесса, в котором они оба участвуют. Его тело больше не принадлежит ему — оно стало тиглем, где смешиваются боль и катарсис, где рождается что-то новое, чему ещё нет названия. Саске замедляет ритм, превращая каждый толчок в отдельное событие, в казнь растянутую во времени. Его пальцы находят замок карабина — холодный, точный механизм смерти. Щелчок раздаётся неестественно громко в тишине гаража, как выстрел холостого патрона. Наруто падает. Всего на несколько сантиметров. Но в этом падении — целая вечность. Сердце замирает, кишечник холодеет, время останавливается. Цепи резко натягиваются, впиваясь в уже изуродованную кожу, и… Мир взрывается белым светом. Второй оргазм прокатывается по нему как ток высокого напряжения, выжигая все мысли, всю память, оставляя только чистое животное существо, дрожащее в стальных объятиях. Тело бьётся в конвульсиях, неподконтрольное, дикое, выплёскивающее на бетон последние капли жизни. Масло стекает струйками, рисуя на сером полу абстрактные узоры — картину его распада. Саске наблюдает. Держит. Не даёт потеряться в этом безумии окончательно. Его руки — единственное, что остаётся реальным в мире, который превратился в сплошную боль и наслаждение. Саске раскрывает «наручники», Наруто падает ему на грудь, как подстреленная птица — слепой, разобранный на молекулы, но странным образом целый. Его тело, ещё минуту назад разорванное на части, теперь собирается заново вокруг точки прикосновения с Саске. — Проверим компрессию, — шепчет Саске. Губы Наруто дрожат, когда Саске переворачивает его лицом вниз на масляной луже. Холодный бетон обжигает кожу, смешиваясь с горячими каплями пота. Лента на глазах прилипла, пропитавшись влагой — он ничего не видит, только чувствует, как Саске становится коленом между его лопаток, прижимая к полу. Резкий звук баллона со сжатым воздухом. Ледяная струя моторного очистителя бьёт между ягодиц, вымывая следы их соединения. Наруто выгибается дугой — это больно, унизительно, но почему-то именно сейчас он чувствует себя чище, чем когда-либо. Пальцы раздвигают его. И тогда он чувствует — холодное касание металлического стержня с острой резьбой. Это не инструмент. Это послание. Наруто скулит, но не сопротивляется. Его тело знает: что бы ни случилось дальше — это будет правильно. Потому что Саске никогда не ошибался в том, как собрать разобранное. Саске проворачивает резьбовую оправку с точностью токарного станка, Наруто чувствует, как микроскопические насечки оставляют на внутренней поверхности нежные рубцы — невидимые глазу, но навсегда врезающиеся в мышечную память тела. Внезапная пустота, когда инструмент извлекают, заставляет его стонать, но почти сразу её заполняет нечто куда более монументальное. Саске входит в него одним чётким движением гидравлического пресса до упора. Его руки, покрытые смесью индустриальной смазки и человеческого пота, сжимают бёдра Наруто с силой промышленного захвата. Каждое движение выверено до миллиметра — семь вперёд, шесть назад, как прописано в техническом регламенте этой странной церемонии. Наруто инстинктивно пытается выгнуться, но Саске прижимает его лицо к масляному полу всей тяжестью своего тела. — Не дёргайся. Иначе будет перекос. Жар растекается по всем нервным окончаниям, но кульминация остаётся недостижимой — Саске методично избегает касаться его члена, превращая этот акт в чистое, беспримесное соединение без права на разрядку. Его движения — это движения квалифицированного механика: ровно столько смазки, чтобы предотвратить задиры, ровно столько силы, чтобы довести систему до предельного напряжения. И когда Наруто наконец ломается, его оргазм напоминает короткое замыкание в отлаженном механизме. Тело бьётся в масляной луже, как поршень в цилиндре с нарушенной геометрией. Сперма выстреливает хаотичными импульсами, покрывая живот, грудь и пол. Саске наблюдает за этим с холодной оценкой мастера, проверяющего качество обработки детали. — Годится. Наруто лежит, дыша прерывисто, как двигатель после перегрева, понимая, что прошёл очередную проверку на прочность. Его тело ноет, но в этом есть странное удовлетворение — как у детали, прошедшей финальную доводку и занявшей своё место в системе. Наруто барахтается в масляной луже, пальцы скребут по шершавому бетону — бесполезные попытки бегства. Саске держит его, как деталь в тисках, не позволяя шелохнуться. Когда приходит апогей, это не просто разрядка — это финальный удар молота по раскаленной заготовке. Саске вгоняет себя до предела, до самой глубины, будто заклепывая их соединение навеки. Его горячее дыхание обжигает затылок, слова падают как оттиск: — Сборка завершена. Он выходит резким движением — металл, выдергиваемый из паза. Наруто судорожно вздрагивает, чувствуя, как что-то теплое и липкое вытекает по бедрам. Мерцающий свет лампы дрожит в луже, где их отражения — два искаженных демона, сплавленных в один извращенный механизм. Саске встает, тень падает на Наруто: — Следующее ТО — через пятьсот километров. Если выдержишь.

***

Они остались в городе на несколько дней, недель или может пару месяцев, пока Наруто латал Shelby. Он хотел всё сделать сам — так лучше. Как будто, если правильно затянуть гайку, внутри тоже что-то перестанет дрожать. Саске снял номер в отеле — большой, на четверых. Для себя. Для Шисуи. Для Наруто. И для Каина. Шисуи срывался на шутки. Подсовывал Наруто бутылку воды, когда тот забывался в масле. Помогал вытаскивать его из-под машины, хватая за подмышки, как обгоревшего спасателя вытаскивают из пожара. Руки у Наруто были в царапинах и жёстком мыле. На ногтях — чёрная граница, как у гробовщика. — Ты спишь хоть? — спросил однажды Шисуи, не глядя. Из всех них сладко спал только Каин. Спал так, как будто впервые. Безмятежно, в позе эмбриона, с лёгким посапыванием. Как будто знал: теперь его хозяин в безопасности, рядом с чудовищем пострашнее. Саске стал тенью, охраняющей тень. Саске сидел на диване. Листал что-то в телефоне. Перебирал свои мысли. Иногда проходил мимо, касаясь плеча Наруто, будто случайно, но ровно в тот момент, когда тот начинал проваливаться в бездну. Молча подавал гаечный ключ. Говорил редко — только если было действительно нужно. Наруто знал, что за ним наблюдают. Чувствовал, как шея ноет от взгляда Саске. Как внутри всё скукоживается, потому что не привык, когда за ним смотрят не с жалостью, а с вниманием. Осторожным, как будто он может распасться от одного неправильного слова. Вечером Шисуи расстелил карты на полу. — Давайте разложим, кому когда сдохнуть, — улыбнулся он. Наруто хохотнул. Даже Каин поднял ухо. — Мне бы только Shelby закончить, — сказал он, — А там хоть в ад, хоть в рай, хоть между. Саске кивнул, будто это и был план. — Только не забудь, ад тоже кто-то строил. — Он провёл пальцем по свежей покраске крыла, оставляя едва заметную царапину. — Возможно, его тоже кто-то красил вручную. Каждый болт закручивал с душой. Конан быстро сменила фокус. Когда-то она смотрела на Наруто — с интересом, с чем-то похожим на сочувствие. Ловила моменты, пыталась быть рядом, касалась плеча, оставляла стакан кофе чуть ближе к его руке. Но теперь… Всё это исчезло, как выцветшая фотография в воде. Теперь вся её химия сдвинулась на Саске. Она приносила кофе. Один раз — с корицей. Потом — с ванилью. Без сахара, с сахаром, с молоком. Будто гадала на кофейной гуще, выискивая рецепт приближения. Каждый поднос с напитком был ловушкой. Она оставляла маленькие пирожные, как будто Саске — это голодный бог и его можно приручить сладким. И смеялась чуть громче, чем нужно. Наклонялась чуть ниже, чем прилично. Сегодня на ней было платье, сильно обтягивающее. Оно блестело, как влажное обещание, в каждом шаге которого слышалась преднамеренность. Саске сидел в ноутбуке, вбивая команды, проверяя системы. Щёлкал по клавишам, разбирал чужую душу по кодам. Его раздражение росло — нарастающее, тупое, как зубная боль. Он чувствовал её взгляд, как чужой язык у себя на шее. Слизывающий его изнутри. Он ненавидел это. Женщины всегда думали, что способны выдержать его. Что внутри него что-то романтичное, болезненное, нуждающееся в спасении. Но внутри был только бетон, сухой лед и сталь. Саске бросил короткий взгляд в сторону. Наруто стоял у машины, в майке, испачканной машинным маслом. Руки — обожжённые, в царапинах, ловко работали с инструментом. Он был весь в этом процессе, неотделим от механики. Его лицо — сосредоточенное, волосы собраны, шея напряжена. Он казался слишком живым — настолько, что от него было больно отводить взгляд. Саске не любил, когда чувства прорывались. Но сейчас… в этом масле, в этих движениях было что-то… почти сексуальное. — Принесла тебе, — раздался голос. Слишком сладкий, как варенье, в которое забыли добавить кислоту. Конан стояла рядом. На подносе — кофе и те самые пирожные. Она смотрела на него снизу вверх, как будто ждала, что он оценит. Как будто Саске — это витрина и она выбрала его карточкой на шее. Он не отреагировал. Ни один мускул не дёрнулся. — Ты всегда работаешь так усердно? — Она уселась на край стола, скрещивая ноги. Платье чуть поднялось. Намеренно. — Я люблю мужчин, которые… контролируют. Саске отрывает взгляд от экрана. Медленно. Лицо каменное, глаза — как стекло. — Ты всегда так настойчиво хочешь быть использованной? На секунду её улыбка дрогнула. Но она удержала маску. — Ты не из тех, кто долго сопротивляется, — её голос стал ниже, почти интимным. — Я знаю таких. Ты просто боишься привязанности. Саске закрыл ноутбук. Медленно. Жестко. Поднялся на ноги. Воздух стал гуще, пахнущий пылью, кофе и раздавленным феромоном. — Привязанности? — хмыкает он. В голосе ничего человеческого. — Девочка… если бы я к тебе привязался, ты бы молила, чтобы я исчез. Он делает шаг. — А если бы использовал — ты бы больше не смогла смотреть на себя. Ни в зеркало, ни в сны. Он подходит ближе. Гораздо ближе, чем комфортно. — Ты правда хочешь то, что есть внутри меня? Его дыхание касается её щеки. Он говорит шепотом. Но это шепот бензина рядом с огнём. — Уйди. Пока ты можешь уйти сама. Она выдерживает паузу. Смех слетает с её губ неуверенно, ломко. Она берет поднос. Медленно. Отходит. Почти с достоинством. Почти. Саске возвращается к ноутбуку. Садится, как в капсулу. Щелчок. Экран оживает, но он чувствует, как на нём висит взгляд Наруто. Прищуренный. Ленивый. С лёгкой усмешкой, той самой, когда у него на языке что-то острое. — Что? — бросает Саске, не поднимая головы. — Ты её трахнешь? Фраза виснет в воздухе, как заноза в горле. Саске усмехается. Криво. — Я её испугаю до беспамятства. Это всё, что ей надо. Каин зевает, переворачивается, почесывает лапой ухо и фыркает, будто даже ему противно. Где-то из глубины помещения доносится хохот Шисуи. А Наруто молча возвращается к машине. Словно ничего не случилось. Но внутри — что-то дёрнуло. Щёлкнуло. Лопнуло. Не боль. Не гнев. Сбой. Сердце, привыкшее терпеть, вдруг оступилось. Как будто внутри рвануло что-то невидимое — не венозное, а глубже. Под кожей. Под костью. Он выныривает из-под Shelby, смахивает масло, откидывается на локтях и смотрит. Просто смотрит. И там — Конан. Опять. Она стоит рядом с Саске, будто ничего не было. Словно предыдущий разговор — фантом. Она опирается о край стола, поправляет волосы, говорит что-то тихо. Голос слишком мягкий. Улыбка слишком правильная. Прядь волос она крутит на пальце, как ловушку. Наруто видит, как Саске на неё смотрит. Не прямо. Скользя. Равнодушно — и именно это срывает ему крышу. Саске облокотился, как будто расслаблен. Как будто всё под контролем. Как будто не важно. Он улыбается. Легко. Почти неуловимо. Но это та усмешка. Та, от которой раньше у Наруто дрожали пальцы. Которой Саске пользовался как лезвием — тонким, холодным, персональным. Для него. Только для него. А теперь он отдаёт её Конан. Наруто чувствует, как грудную клетку заполняет не воздух, а ртуть. Медленно. Густо. Тяжело. Он не сразу понимает, что это. Сначала — как будто запнулся внутри. Как будто мысль не прошла. Потом — как будто изнутри что-то зашевелилось. Что-то острое, ядовитое. Не раздражение. Не злость. Ревность. Не красивая. Грязная. Подноготная. Та, что пахнет железом, кровью, бензином и стыдом. Та, от которой хочется выть, потому что ты знаешь — не имеешь права на это чувство. Но оно живёт. Оно в тебе. Оно ты. Как будто кто-то влез в его клетку. Внутреннюю. Где он держал своё чудовище. Где он прятал то, что чувствовал. Держал на цепи. Кормил огрызками надежд и слюной. И вот кто-то влез туда. И гладит. А чудовище… не рычит. Наруто моргает, слишком долго. В висках стучит. Он чувствует привкус ржавчины во рту, как будто куснул что-то металлическое. Внутри свербит. Под рёбрами зудит желание — разбить. Сжечь. Остановить. Наруто резко вытирает руки о тряпку и швыряет её на пол так, будто это кишки, которые его уже давно душат изнутри. Металл машин дребезжит, но на фоне его пульса — тишина. Словно сердце внезапно взяло паузу и разучилось биться правильно. Живот скручивает в узел. Пальцы дрожат, но он пытается удержать равновесие — стоит на ногах, зацепившись за бетон, как за последнюю грань реальности. На языке — солёный привкус обиды. Глупо. По-детски. Отвратительно. Конан снова смеётся. В голос. Смех липнет к коже. Саске что-то говорит ей. Неважно что — каждое слово слышится, как удар передатчика в грудь. Смотрит ей прямо в глаза, слишком долго, словно изучает. И улыбается. Что-то в нём лопается. Хлопок внутри головы. Всё. Он не выдерживает. Не должен был. Но идёт. Рывком пересекает пространство, которое тянулось между ними вечность. Сердце будто выбросило себя из грудной клетки и повисло где-то между. Саске ощущает его приближение, но не поворачивается сразу. Дает выбраться злости наружу. Медленно, спокойно смотрит, с ленивым интересом, как на явление природы. — Что? — Ты… с ней флиртуешь? — Она — женщина. Я — мужчина. Диалог возможен, — равнодушно бросает Саске, в голосе мягкая пощёчина. — Тебе не кажется? Конан улыбается. Словно выиграла джекпот на чужом сердце. Как будто этого достаточно, чтобы стать кем‑то значимым. Наруто сжимает кулаки до боли, костяшки белеют. Его трясёт. Тело пульсирует как бомба, готовая взорваться. Всё в нём хочет реветь, рвать на куски, убежать, чтобы не видеть, или… Или поцеловать. Прямо здесь. Посреди всего этого железа и сигаретного дыма. Выплеснуть своё право до последней капли — укусить, оставить синяк, забрать обратно то, что давно считает своим. — Она думает, что ты просто… опасный. Он сплёвывает эти слова: — А ты — не просто опасный. Ты разъедающий. По капле, изнутри. Меня уже нет, потому что ты выпил меня до дна. Саске, не мигая, встаёт. Подходит так близко, что чужое дыхание больно ударяет по лицу. Их лбы почти соприкасаются. Всё вокруг перестаёт существовать. Есть только момент. И два человека, раздевающих друг друга без единого прикосновения. — Тогда зачем ты всё ещё рядом? — шепчет Саске ледяным голосом, но в глазах — огонь. Тонкие пальцы, привычно облившиеся чужой кровью, едва касаются ткани футболки Наруто. Он знает. Он видит, как Наруто сгорает с каждой секундой. И он этим питался, всегда. — Потому что мне плевать, — Наруто шипит сквозь зубы. — Я мёртв. Он вцепляется в его футболку, рвёт дистанцию, будто пытается вжать Саске в себя, стереть границы. Лбом к лбу — ни сантиметра воздуха между ними. Губы их не касаются, но напряжение вибрирует так сильно, что можно было бы выжечь искрами всю эту мастерскую дотла. Саске не отталкивает. Но и не приближается. Играет на грани, как умеет только он. Конан отходит. Неловко, будто споткнулась о невидимую границу. Как будто забыла, зачем вообще пришла. Куда шла. И что это — не её поле боя. Она смотрит на Саске с вопросом, на Наруто — с тем самым взглядом, который дарят умирающим животным: легкое, почти вежливое, пренебрежительное сочувствие. Как к тем, кому уже не поможешь. А потом — растворяется. Просто пятится, как в замедленной съёмке. Вглубь мастерской, которая внезапно стала слишком тесной, слишком живой от переплетённых, задыхающихся молчаний между ними. Саске чуть склоняет голову. Улыбка беззвучная, почти теплая. Почти ласковая. Почти издевательская. — Ревнуешь? У Наруто дёргается скула. Он резко мотает головой, как будто прогоняет назойливую осу — или мысль. Глаза за стеклом гнева. — С хуя ли. Делай что хочешь. — Правда? А губы у тебя дрожат. И руки — сжаты, как будто внутри что-то взрывается. Стоишь, будто сейчас бросишься. На меня. Или с многоэтажки. Всё это — просто так? Наруто вскидывает взгляд, в котором больше боли, чем он готов признать. — Я не… — сглатывает. — Не про неё вообще. Саске усмехается — губами, глазами, телом. — Значит, не из-за Конан? — Нет. — Не потому, что она смотрела на меня, как будто уже лежит подо мной? Наруто сжимается. Не от слов — от образов. От сцен, которые воображение рисует слишком живо. — Заткнись, — хрипло, срывающимся голосом. — Не потому, что я наклонился к ней почти так же, как к тебе? Только без укусов? Это уже не просто игра. Это аутопсия на живую. Это разборка не с ним — с собой. — Я сказал — заткнись, — в голосе появляется острое. Металлическое, которое давно пора было воткнуть — в себя или в него. Саске делает последний шаг. Теперь — слишком близко. Теперь — нечем дышать. Его дыхание касается уха. Горячее. Медленное. — Никто никогда не ревновал меня так, — почти шепчет. — С таким отчаянием. С такой… одержимостью. Он касается его щеки. Неуверенно, будто не должен. Но с намерением. Мимолётно, но достаточно, чтобы мир качнулся. В его глазах — нескрываемое удовольствие. Любопытство. Жестокость. Он вглядывается. И будто спрашивает: Ты уже треснул? Или мне ещё немного надавить? — Это приятно, — выдыхает. — Нравишься. Таким… отравленным. Наруто отводит взгляд. Резко. Будто прикосновение обожгло. Зажмуривается, на мгновение теряя всё: стены, пол, вес тела. Хочет уйти. Не может. Хочет ударить. Слишком любит. — Ты наслаждаешься, чёртов нарцисс, — выдыхает. Больше себе, чем ему. — Я знаю, что охуительный. Зачем это скрывать? Наруто не выдерживает. Толкает его. Не сильно. Но так, будто душа сама вылетает вперёд вместе с руками. От ярости. От бессилия. От желания разорвать эту чёртову связь — и тут же обратно сшить её, крепче, грубее, до боли. Саске отшатывается на шаг. И — смеётся. Сухо. Глухо. Как будто внутри у него только эхо. А потом смотрит. Так, как будто знает: Никто тебя не трахнет так, как тот, кто знает, как ты умираешь. Наруто слишком разозлён. Злость не просто в теле — она им стала. Он перекошен, как старая вывеска, держится, но вот-вот сорвётся. Он резко разворачивается к Конан. Она чуть подаётся назад. Совсем чуть-чуть. Сердце, кажется, стреляло в пятки, но ноги не послушались. Она стоит. Спокойно. Или просто оцепенела. — Я. Он. Мы. Ты тут явно лишняя. Попробуешь такое ещё раз… Фраза зависает в воздухе. Хлопок. За спиной. Потом — свист протяжный. И смех. Раздражающий. — Боже, какие страсти, — тянет Шисуи. Голос у него как у человека, который давно разочаровался в морали и теперь флиртует только с хаосом. — А я-то думал, что в этом сервисе только искры от болгарки горячие… Он откидывается на спинку дивана, ноги на стол. — Ты же знаешь, — продолжает Шисуи, глядя на Наруто. — У Саске душа как дыра в раковине. Всех засасывает. Потом — сливает. Не переживай. Он и тебя когда-нибудь сольёт. Просто… не сегодня. Наруто скрипит зубами. Саске стоит в стороне. Руки скрещены. Он смотрит. Как режиссёр, который позволил актёрам импровизировать. Глаза цепляются за лицо Наруто. Он впитывает эту сцену: каждый нерв, каждый надрыв. Словно коллекционер нашёл экспонат, которого не хватало в личной галерее страданий. — Я же говорил, — спокойно произносит он, чуть склоняя голову. — Тебе идёт бешенство. Шисуи усмехается. — А теперь давайте все обнимемся и поплачем! Наруто выдыхает резко. Почти с хрипом. Он хватает гаечный ключ со стола — не думая. Просто рефлекс. И метает. Без прицела. Из ярости. Инструмент пролетает в сантиметре от головы Шисуи, звякнув о стену. Тот пригибается, смеётся. Он увертывается с грацией бармена из преисподней — тем, кто подаёт цианид с долькой лайма и улыбается, пока ты корчишься. — Эй! Угомонись, Геракл! Я тебе не двигатель! Он отскакивает за колонну, а потом — ловко, по-мальчишески — перепрыгивает через капот. — Ты когда бешеный — у тебя такие глазки, мм? — дразнит он, ускользая от очередного летящего ключа. — Блестят! Прям как у Каина, когда он вляпался в говно и пытается притвориться, что так и было задумано. Что-то снова летит в него. Металл или просто злоба, свернувшаяся в кулак. Шисуи ловко уходит, почти смеётся — и бежит, легко, как будто у него нет ни совести, ни веса, ни вчерашнего дня. Наруто — за ним. — Остынь, Ромео, — отзывается Шисуи через плечо, всё ещё на бегу. — А то пожжёшь нам тут весь сервис. Вместе с собой. Наруто делает ещё один круг, почти догоняет, и… Поскальзывается. Всего на полшага. Кроссовок съезжает по пятну масла, как по чёрной льдине. Мир дёргается. И тут — щёлк. Руки. Железные. Захватывают его. Саске. Секунда — и он уже держит его за талию, впивается в тело с такой силой, будто бы хочет вернуть его в себя, как зуб в десну. Наруто хрипит — от боли, от неожиданности, от того, как легко всё это у Саске получается. — Поймал, — шепчет тот ему прямо в висок. Голос низкий, глухой, влажный от дыхания. Почти интимный. Почти убийственный. Наруто бьётся, пытается вырваться, но руки — как бетонные стены. Двигаться — бесполезно. — Тише, зверёк… — шепчет Саске. Его губы скользят вдоль уха, щекочут кожу щекой, дыханием. И потом — короткий поцелуй. В щеку. Не спонтанный. Демонстрация. Наруто замирает. Саске поворачивает голову — и Наруто, вынужденный, прижатый, — тоже. Как будто он — его кукла. Его вещь. Взгляд цепляется за фигуру у выхода. Конан. Она не ушла. Она застыла — будто её поставили в сцену, забыв прописать роль. Она смотрит. И в этом взгляде — столько безысходности, будто её вытолкнули в чужой ад босиком. Они — трое. Она — одна. Слишком живая для всего этого. Саске улыбается. Улыбка — не теплая. Не для неё. Для Наруто. Чтобы он понял. — Видишь, — говорит он ей. — Он не умеет делиться. Голос тот, что попадает не в сердце, а в самооценку. Конан отворачивается. Плечи напряжены, будто её били. И потом — медленно уходит. Слишком осознанно. Словно несёт с собой ощущение, что её вытолкнули из кадра. Ничто. Никто. Наруто дрожит. Не от холода. От жара. От злости. От стыда. От того, что часть его хочет остаться в этих руках. И от того, что другая — хочет их сломать. Саске склоняется ближе. Его губы почти касаются виска, как иглы. — А ты всё-таки ревнуешь, — шепчет он. Наруто вздрагивает. Веки дергаются. Он глотает, тяжело, как будто воздух слишком густой. Кулаки — в камень. И он делает шаг вперёд. Наступает на ботинок Саске. Грубо. — Нет! — выплёвывает. И тут же морщится. От боли. От самого себя. От того, как глупо это выглядело. Как дешёвый протест. Как жест из плохого сериала. Саске смеётся. Почти ласково. Как взрослый, наблюдающий за истерикой ребёнка. Он разворачивается. Спокойно. Холодно. Как будто устал от спектакля. Возвращается к ноутбуку. Садится. Снова погружается в экран. Словно ничего не было. Ни злости. Ни Конан. Ни поцелуя. Ни сцены. Словно всё — сон и только свечение монитора — настоящее. А Наруто стоит. На том же месте. С дрожью в пальцах, с челюстью, сведённой от злости. И взглядом, который прожигает Саске лопатки — как будто, если смотреть достаточно долго, можно оставить ожог. Наруто все же отходит и в раздражении пихает Шисуи в бок. Не сильно, но с тем яростным отчаянием, что накапливается сутками под кожей. Тот отшатывается с фырканьем, как будто его только что ткнули в самое святое. Усмехается, бурчит что-то под нос, словно хочет разрядить обстановку — но поздно. Наруто снова ныряет под капот Shelby, будто прячется. Пальцы вязнут в масле, под ногтями скапливается чёрная, теплая грязь. Моторная кровь. Может, в этом двигателе действительно есть ответ. На всё. На ревность, бессилие, на те слёзы, что не вырвались наружу, но засели глубоко, в трахее, в бронхах, в сердечном узле — и теперь жгут изнутри. Тело гудит, как перегретый двигатель. Грудина ноет, будто туда вставили поршень и забыли про масло. Сердце — сгоревший цилиндр. Гремит, трещит и скоро окончательно заклинит. Саске закуривает. Сигарета трещит в его пальцах, как будто тоже злится. — Как закончишь, — говорит он в никуда, не глядя. — Поедем домой. Сервис можно открыть и там. Свободу ты продал мне. Так что не выдумывай. Тон — ровный. Почти юридически без эмоциональный. Как будто речь идёт не о человеке, а об имуществе. Как будто сердце, вырезанное из груди, теперь числится в разделе «недвижимость». Наруто не отвечает. Только опускает голову. Лоб — к холодному металлу. Капот дрожит под его дыханием, как будто ему самому страшно. Он хочет взять ключ и расколотить им стену. Или лицо Шисуи. Или собственную грудную клетку, чтобы достать оттуда сердце и выкинуть на пол, пусть хрустит под подошвами. Но он просто стоит. Вдыхает мазут. Глотает пыль. Где-то у входа Каин посапывает, свёрнутый клубком, как будто всё это — нормально. — Ага, — говорит Наруто хрипло, не поднимая глаз. — Я и так в цепях, верно? Разницы немного. Он снова зарывается в мотор. Металл холодит ладони, но под кожей всё ещё горячо — поцелуй, демонстративный, липкий, отвратительно приятный, расплавленный, как пластик в костре. Руки дрожат, но он работает. Работает, как отречённый фанатик. До скрежета зубов. До судорог в пальцах. Главное — не сорваться. Не глянуть в сторону. Не подползти к Саске и не зашептать ему в колено, что ненавидит и любит его так, как никто никогда. Шисуи подходит. Бросает на плечо тряпку. — Ты как будто не машину чинишь, а своё разбитое достоинство, — усмехается. — Shelby хотя бы честнее. Её не заводят чужие руки. Она вообще не врёт. Наруто молчит. Или притворяется, что не слышит. Саске продолжает стучать по клавиатуре, замирает, чуть щурится, как будто что-то понял. — Завтра выезжаем. Хочу быть дома к вечеру. Заедем в офис. — Не забудь надеть свою чёрную рубашку и лицо «я вас всех уволю, но с шиком», — хмыкает Шисуи. — Именно её, — отзывается Саске. Он тушит сигарету в металлическую банку с гайками и смотрит куда-то сквозь сервис, будто там, в тени, спрятано настоящее. Настоящее, где никто не орёт, не уходит, не ревнует. Наруто поднимает голову. И смотрит. Их взгляды встречаются. Между ними — раскалённая струна. Саске закрывает ноутбук. Поднимается. Его голос — будто шепчущий хлыст: — Не забудь ошейник. Это не к собаке. Это — к Наруто. — Не забудь заткнуться, — отвечает тот. Щелчок языка Шисуи: — Вы пара, конечно, огонь. Один бесится, другой бензин подливает. В итоге — всегда пожар. Саске улыбается. Улыбка — перекошенная. Пустая. Гиблая. Наруто бросает гаечный ключ на стол. На утро они уедут. Всё это — сервис, Конан, запах горелого масла, свет тусклых ламп, несбывшиеся разговоры — останется здесь. Как сцена после фильма, где главные актёры мертвы, а занавес никто не опустил. Впереди — дорога. И свобода. Которую давно продали. Без права выкупа.

***

Атмосфера в мастерской — вязкая, тёплая, будто пиво пролили на провода. Всё пахнет хмелем и телами, которые больше не бегут. Только пьют. Только дышат. Они заземлились и теперь можно просто быть. Пицца, бургеры, наггетсы — вся эта дрянь, которую ты запихиваешь в рот, чтобы не говорить лишнего. Чтобы не думать. Всё приправлено пивом ледяным, злым. Сидят на диване — с усталостью, с ранами, с призраками внутри. Без бронежилетов. Просто трое, просто доживающие день. Наруто хмыкает, покачивая банку: — У тебя не будет проблем, Саске? Из-за Хидана. Конан сказала, он жив. Но полутруп. Шисуи с хрустом вскрывает банку. Пьёт, будто не пиво — антифриз. Чтобы прожечь себя до самой кости. Потом облизывает губы, смотрит по сторонам — на темнеющие стены, на Каина, свернувшегося кольцом, на капот. — Я всё уладил, пока вы там, — Шисуи делает паузу, — Срастались. Сухо хихикает, подмигивает. Саске даже не моргает. — Завидуешь? — Я? Вообще нет. Я следую пути Мадары. Свободная жизнь мне больше подходит, — тянет Шисуи, разминая шею, как будто на нём нет ни одного морального позвонка. — То есть я, по-твоему, не свободен? — Ты свободен. — Он указывает подбородком на Наруто. — А вот ему пизда. Наруто откидывается, глядя в потолок. Смеётся. Холодно. Без дыхания. — Знаешь, мертвецам живётся проще. Это стократ лучше, чем твоя мадаровская религия. — Это ещё почему? — Потому что я свободен, но сам выбираю ошейник. По собственной прихоти. Потом могу его снять. Или повеситься на нём, если надумаю. Шисуи прыскает смехом, хлопает ладонью по колену. — Саске, ты плохо влияешь на это золотце. — Нет. Просто Наруто стал собой, — отвечает Саске. — Он был не лучше нас, Шисуи. Может, даже хуже. Смотри, уже чего-то чувствует. Ревность, например. Металлический дзиньк взрывается в голове Наруто. Он выпрямляется. Подходит вплотную, грудь к груди, горячее дыхание обжигает щёки Саске. В руке — отвёртка. Кончик уже у его шеи. Миллиметр до прокола. — Ошибаешься. Я их просто спасаю. Всех. Они тонут, а я вытаскиваю. Я их выношу из огня. — Оу. Так ты у нас особенный? Уникальный, да? Саске улыбается краешком губ, перехватывает отвёртку, резко загибает руки Наруто. Они сталкиваются телами — жёстко, почти болезненно. Один из них дышит, как волк, другой — как убийца. Саске склоняется к его уху, голос режет: — Ты такой же, как и все, Наруто. Тебе просто нравится то, что я могу тебе дать: чувства, эмоции, боль, экзальтацию. Ты закрываешь свои дыры мной. Не больше. Не меньше. Разница между нами в том, что у меня таких дыр нет. Я — целостный. Плотный. Я свой собственный. И мне просто чертовски любопытно дойти до той точки, когда ты наполнишься и поймёшь, что больше не нуждаешься во мне. Вот тогда… тогда будет интересно, кого ты убьёшь первым — себя или меня. — Ты придурок, Саске, я тебя…! Слова вылетают и застывают в воздухе. Как пар на морозе. Как заклинание, которое он не имеет права произнести. Ни слух, ни воздух не должны нести это имя в таком контексте. Наруто вырывается, как будто вспышка боли прокатилась по мышцам. Его лицо — камень, только глаза горят. Он смотрит на Саске. — Ненавижу, — шипит. В этой ненависти — всё. Его бессилие. Его ревность. Его отчаяние. Его любовь. Всё — в одном проклятом слове. Саске хмыкает: — Ненависть — это тоже что-то. Возможно она даже сильнее привязывает, чем любовь. Шисуи развалился на краю дивана, шумно потягивая из банки, но не вмешивается. Только бросает взгляд исподлобья, с тем самым выражением человека, который всё понял и решил — сдохните сами, я просто посмотрю. Саске двигается первым. Просто берёт и тянет Наруто к себе. Без агрессии, без насилия — будто в этом не решение, а естественное следствие всего, что было. Как гравитация. Наруто падает на него, послушно, будто тело устало сопротивляться. Саске тянет его на колени, усаживает боком, охватывает за талию, притягивает ближе — бедро к бедру, плечо к груди. Дыхание у обоих тяжёлое, не синхронное, но будто всё ещё в одном ритме. Наруто не двигается. Только откидывает голову назад, на плечо Саске — открывая горло, как жертва. Как влюблённый. Как тот, кому уже всё равно. Саске проводит пальцем по его кадыку. Медленно, без спешки. Как по горлу живой струны. Его голос — шёпот, хрип, выдох: — Ненавидь меня. Люби меня. Убей меня. Это тебе не поможет. Уже ничего не поможет. Смирение. Сила. Принадлежность. Фатальность. Шисуи отхлёбывает пиво, шумно, нарочно, будто даёт им понять, что он тут. Что он жив. Что он всё видит. Но не уходит. Никто не уходит. Наруто дышит ровно, глаза прикрыты. Руки безвольно лежат вдоль тела. Его не держат — он остаётся сам. Каин, чуть поскрипывая когтями, залезает на диван. Наруто тянет руку и начинает гладить его, без всякой спешки, с таким спокойствием, как будто и этот момент важен. Каин урчит, встраиваясь в их тишину. Наруто закрывает глаза, губы всё-таки слегка изогнуты в улыбке. Не яркой. Не обнажённой. А скорее тихой. Теплой. Потому что как бы ни было плохо, как бы ни было больно — всё это часть него самого. Это всё — он. С ним. И рядом всё нужное. Всё то, что осталось в этом жестоком мире — здесь и сейчас. Под этим неумолимым, растянутым временем, которое, может и не исправит ничего, но всё же будет двигаться.

***

Утро пахнет вкусно. Солнце пробивается сквозь пыльные окна сервиса, обволакивая всё теплым, почти липким светом. Jesko было принято перевезти транспортной компанией — официально, хладнокровно, как вывоз тела. Наруто стоит с рюкзаком в руках и с ядом во рту. Горечь сползает по языку. Саске снова флиртует с Конан. Она растеклась по ресепшену, будто воск, будто всё ещё верит, что осталась хоть тень интриги. Думает, ещё есть шанс. Но его как бы нет. В руках Саске — ключи от сервиса. Он крутит их в пальцах, а потом протягивает Конан. — Сервис твой, — говорит он. — Делай, что хочешь. В нём много призраков, но ты, кажется, с ними ладишь. Наруто закатывает глаза. Вообще-то он не хотел ничего оставлять. Здесь всё его: шрамы на стенах, соль на полу, запах пота и бессонницы. Но Шисуи сказал — это место уже не будет прежним. И ничего, что Наруто его заработал потом, кровью, своими нервами, ночами, где единственным другом был мотор. Хотя, какое это теперь имеет значение. Если он уезжает. Или возвращается. К Саске. К Шисуи. К Итачи. К семье Учих, от которых, судя по всему, не сбежать, не спрятаться. Никогда. Болтовня между Саске и Конан будто затянулась — липкая, неловкая. Наруто подходит. Улыбается щедро, как будто делится последним куском себя. Хватает Саске за яйца. Тянет сладко, без спешки, с интонацией прощального обряда. — Мои дорогие, ваше время вышло. Все-го хо-ро-ше-го. Саске улыбается довольно, как кот, что нашёл мёртвую мышь под подушкой. Он снова довёл до ручки — и наслаждается этим, падла. Он берёт Наруто за запястье, убирая его руку от своего органа. Салютует Конан, небрежно, не прощаясь и выходит из сервиса, как будто ставит точку. Или крест. Наруто останавливается у Shelby. Она блестит. Грязная, но такая притягательная, как женщина, которую любишь больше, чем себя. Так и хочется. Хочется… — Ты ведёшь, — кидает ключи ему в руки Саске. — Мне? Доверяешь? — Пф. Если мы все разобьёмся, думаешь, кто-то расстроится? — Я! — вклинивается Шисуи от машины. Саске пожимает плечами, будто цифра не сошлась. — Тебя не жалко. Они садятся. Все четверо. Шисуи с Каином на заднем сиденье, пёс кладёт голову на его колени. Саске — рядом, на пассажирском. Тепло от него почти обжигает. Наруто — за рулём. Он вцепился в него как в смысл, как в жизнь. Двигатель заводится неохотно. Shelby рычит, дёргается, ей не хватает чего-то — как и им всем. Её Наруто доделал не до конца. Как себя. Поэтому он думал, что за руль сядет Саске. Но нет. Машина тянет вперёд, жадно, с хрипом, будто ей тоже не терпится — уехать, скрыться, сбежать. Музыка врывается в салон. The Bad Touch — Bloodhound Gang. Шисуи тут же подпевает, глядя в окно: — Sweat, baby, sweat, baby sex is a Texas drought. Me and you do the kind of stuff that only Prince would sing about. И в этом — весь он. И в этом — вся их дорога. Наруто едет ровно. Вроде бы. Он ловит каждую вибрацию, каждое подёргивание педали, каждый рывок Shelby, как будто в этом есть смысл, как будто, если ошибётся, машина его уничтожит. И это будет правильно. Он поворачивает голову — резко, будто по команде и видит, что эти двое пьют джин. Из горла. У горлышка прилипает палец Шисуи, он кормит себя ядом и кайфует. Саске пьёт меньше, но крепче. Без выражения на лице. Как будто в рот течёт вода. Наруто поднимает бровь, сухо, скептически. — Что? — тянет Саске. У него на щеке солнечный зайчик, как у святого на иконе. — Помирать — так с музыкой. — И с алкоголем, — кивает Шисуи, глядя в небо, как будто оттуда вот-вот свалится метеорит, или Бог. Ехать тысячу километров. Кошмарно то, что ехать с этими придурками. Из всех возможных путей — этот. Из всех возможных пассажиров — они. — Я не так уж плохо вожу, — бросает Наруто, хмурясь, как будто это важно. — Но не безупречно, — отвечает Саске, почти ласково. — Куда мне до Вас, Ваше Величество. — Зачем так официально, — шепчет Саске. — Можно просто Господь. Шисуи взрывается смехом, настоящим, изнутри, с кашлем. Джин льётся на него, пахнет резко, как одеколон. Но он продолжает, не сбиваясь, не захлёбываясь: — You and me baby ain't nothin' but mammals. So let's do it like they do on the Discovery Channel. Асфальт дрожит под колесами. Наруто пытается вести нормально. На поворотах не тормозит, но и не жмёт, ловит траекторию как интуицию. Сзади кто-то снова хрюкает. Шисуи и Саске теперь сидят, обнявшись, как в последний путь. Один пьёт, другой смеётся. Джин пахнет обещаниями, которые не исполнятся. Каин спит, поджав лапы, знает — спасения нет. — Слышь, брат, — Шисуи вскидывает голову, — А я ведь ещё даже не пожил. У меня даже траурного альбома нет. — Я ещё не трахался в космосе, — добавляет Саске мрачно, отпивая. — Неееет! Я не готов! Мне только восемнадцать! — завывает Шисуи, прижимаясь к сиденью. Машину начинает заносить. Неожиданно. Как всё важное. Шины визжат, как будто их режут. Shelby выкидывает зад, словно демон, которому стало скучно. Дорога идёт под углом. Пыль взрывается. Саске роняет бутылку, Шисуи орёт, как девственница на жертвоприношении. — Бляяяяядь! Мы умрём! Я не оставил завещания! Я хочу обратно в утробу! Но Наруто не пальцем деланный. Он вцепился в руль, как в шею Саске, когда тот бесит. Собирает всё: свой опыт, злость, травмы, дорогу под ногами, машины из гаража, обломки себя. И выворачивает руль. Выруливает. Shelby визжит, хрипит, плюётся, но слушается. Машина возвращается в полосу, как дикая кошка, которую всё-таки приручили — страхом, голодом, уважением. — Сядьте нахуй и не двигайтесь, — шипит Наруто, не поворачивая головы. Сзади — тишина. Полсекунды. Секунда. — Это было сексуально, — говорит Шисуи, всерьёз. — Я чуть не кончил. Саске усмехается, протягивая бутылку через плечо: — За выживание. Наруто не отвечает. Он смотрит вперёд. Его ладони горят. В ушах — пульс. Где-то между сердцем и машиной — чёрная, живая ярость. Shelby мчится по трассе, солнце давит в лобовое, джин плещется в бутылках. Саске закурил вторую за последние пятнадцать минут, Шисуи пытается включить Bluetooth, но у него выходит только «магия радиоволн и чёртовой кармы». Каин высунул морду в окно. Ему кайф. — Дорога — это метафора жизни, — говорит Шисуи, — Бесконечная, сраная трасса, полная идиотов и мёртвых енотов. — Ты пьяный, — бросает Наруто. — Ты просто боишься чувств, — парирует Шисуи. Легкий занос. Как дрожь. Как спазм в животе перед рвотой. Колёса цепляют песок сбоку дороги. Shelby срывается в сторону, будто пытается увернуться от чего-то невидимого. Трасса прыгает. Саске: — Ахуеть! Шисуи орёт на весь салон: — Нет! Я ещё не сделал татуировку с пингвином! Я слишком молод для смерти! Я хочу успеть переспать с безопасностью! Саске хватается за дверную ручку, Каин срывается с заднего сиденья и ноет. А Наруто? Наруто стискивает руль. Так, что побелели пальцы. Он не дышит. Глаза в трассу. Тело в напряжении, как у гонщика Формулы-1 перед последним поворотом. И выравнивает. Точно. Без дрожи. Словно он вырезал машину обратно на асфальт. Она слушается. Трасса возвращается. Гравий хрустит, но уже позади. Молчание. Потом — Шисуи тихо: — Мам, прости, я опять обоссался. Саске ржёт. Хрипло. Как будто давно не позволял себе. — Пиздец, я думал… — он вытирает несуществующие слёзы. — Ты реально… вырулил. Наруто бросает на него взгляд. Острый. Немного усталый. Немного победный. — Думать — не твоя сильная сторона. Шисуи хлопает. Один раз. Торжественно. — Даааа, капитан за рулём. А мы просто гоблины с джином. — Попробуйте блевануть вылетите из машины, — бурчит Наруто. Они снова едут. Трасса поёт. Жизнь — тонкая штука. Но пока она есть, они гонят. Вперёд. Музыка щёлкает — трек переключается. Громкий бас, знакомый бит. Without Me — Eminem. — Two trailer-park girls go 'round the outside, 'round the outside… — бормочет Шисуи и тут же оживает, встряхивая бутылку с джином, как будто это микрофон. — Guess who's back, back again… Shisui's back! Tell a friend! Он почти встаёт на заднем сидении, качается из стороны в сторону, в нём проснулся репер, застрявший в теле демона-переростка. — Я клянусь, мы мёртвы были минуту назад! — орёт он сквозь трек. — Мы призраки! Кем ты нас вырулил, Наруто?! Архангелом Михаилом?! — Я — архидемон управления, — сухо бросает Наруто, даже не глядя, руки всё ещё мёртвой хваткой на руле. — И если вы продолжите шуметь, я вас прокляну. Навсегда. Саске хохочет. В окно летит пепел от сигареты. — А по факту, — говорит он, — Мы должны были разбиться. На щепки. В мясо. На органы для чёрного рынка. — Я уже видел свет в конце туннеля, — добавляет Шисуи. — Он был розовый. И там играл Фрэнк Оушен. А ещё я, кажется, увидел свою бывшую. — В аду? — Ну не в раю же. Наруто качает головой, но на губах — кривая усмешка. Он не скажет, что сердце колотилось. Что ноги дрожали, когда колёса соскользнули. Что он представил в ту долю секунды — взрыв, металл, огонь, собаку, летящую в лобовое. Но это осталось внутри. Снаружи — холод. Тишина. Сила. Шисуи всё ещё поёт: — Now this looks like a job for me, so everybody just follow me… Cause we need a little controversy… Каин зевает. Трасса, бескрайняя и ровная, продолжает тянуться, будто весь мир сведён к этому моменту, где нет никаких вопросов, только дорога и скорость. Солнце всё ещё борется с горизонтом, пронзающее светом, создающее отражения на блестящей машине. Всё вокруг золотится, всё полыхает багровым, будто в этом свете только они и существуют — размытое и в то же время чёткое ощущение того, что ты есть. Ты с ними. И они с тобой. Наруто замедляет ход, как будто хочет сохранить всё, что происходит. Закат, Саске рядом, этот странный, но невыносимо близкий момент. Саске, всё-таки, улыбается. Он редко это делает, но сейчас, в этой машине, с этим миром вокруг, он улыбается по-доброму. Это смущает. Это как-то непривычно. Но Наруто ощущает тепло. И всё становится ясным. Саске кладёт руку на его колено. Это не жест, это не знак. Это нечто большее, чем просто прикосновение. Это сжимающее что-то, что соединяет их, даже если они молчат. Наруто ощущает это — как бы незаметно, но в ту же секунду его тело отзывается. Трек переключается и из динамиков лезет знакомая мелодия. All That She Wants — Ace of Base. Шисуи взрывается. Танцует, трясёт плечами, кладёт бутылку джина на колени. — When she woke up late in the morning light… — Шисуи поёт, тычет пальцем в окно и в такт качает головой. — And the day had just begun… Саске с полусонным выражением тянется к Наруто и целует его в щеку. Мгновение тянется, когда его губы касаются кожи. Это как полететь вверх и потом резко вернуться, а тело остаётся там, где бы оно ни было — за пределами, где всё возможно. Мир катится куда-то, возможно, к чертям, Наруто задерживает дыхание. Он решает ускориться. Он мчится. Он давит на педаль, чтобы забыться, почувствовать адреналин. Эти трое. Эти руки, которые держат его на краю — не давая упасть, не позволяя остановиться. Его семья. Его дом. Дорога в никуда — длинная, тёмная и бесконечно их.