Истлевшее

Трасса. Знакомые горные хребты расплываются на горизонте. Серпантин изгибается, режет воздух. Наруто впереди, за рулём Shelby. Едет быстро, очень быстро. Ветер свистит в трещинах между зеркалами, музыка будто утонула под этим давлением. Пальцы на руле белеют. Педаль газа утоплена в пол. Что-то происходит. Что-то не так. Машина срывается с ритма. Она упрямая. Не слушается. Поворот. Один. Второй. Нервы, как проволока — тонкая, но режущая кожу. Наруто не справляется. Саске сзади, на Jesko. Он это видит. Он всё это видит. Пытается ускориться, пытается что-то сделать. Кричит — в себя, в салон, в небеса. Но Jesko не слушается. Как будто сама судьба сказала: «Нет». Руль заклинивает. Машина дрожит. Глаза Саске не мигают — он как будто пытается силой взгляда вытащить Shelby обратно. Но не может. Не может. Shelby накреняется. Медленно. Судьба решила дать им время посмотреть, прожить всё до конца. Наполовину корпус уже за обрывом. Ниже — только смерть. Ниже — камни, небытие и земля, что будет навсегда. Jesko глохнет. Колёса скользят на гравии. Всё сковывает. Всё внутри ломается. Саске парализует. Его трясёт. Он вжимается в кресло, кожа натянута через осколки костей. Что-то внутри хрустит. Это? Рваные вдохи застревают в глотке. Воздух не проходит. Глотка не открывается, только сдавленный хрип. Он тянет руки вперёд, к Shelby. Тянет и не может даже коснуться воздуха, в котором был… последний вдох Наруто. Или выдох. Или крик. Или тишина. Вспышка. Саске резко вскакивает. Рвёт себя изнутри. Орган качающий кровь долбит в грудную клетку. Всё тело мокрое от холодного пота. Глаза метаются по комнате, дикие. Он не понимает, где он. Здесь ли. С ним ли. Поворачивает голову. Постель. Мягкая. Тёплая. И он там. Свернулся калачиком. Тихо сопит. Дышит. Живой. Беззащитен до омерзения. Мир собирается заново. Саске почти хрипит от облегчения, звук вырывается, его тошнит изнутри. От самого себя. Он тянется. Прижимает. Хватает. Загребает его к себе. Руками, сведёнными от напряжения, с силой, которая почти пугает. Так, чтобы между ними не осталось ни воздуха, ни смерти, ни времени. Он слышит его мирное дыхание. Пульс спокойного мира, которого не бывает. Смотрит на Наруто. Его кожа светится в слабом свете ночника, не из этого мира, ещё можно сомневаться — он здесь или нет. Саске чувствует, как внутри что-то двигается. Скребётся, жжёт. Как же так произошло, что кошмары, всегда бывшие о Итачи, о его умирающем теле, вырванных органах, беззвучных стонов, — вдруг сместились? Как будто чья-то грубая рука сменила кадр и теперь всё крутится вокруг него — этого идиота, этого проклятого мальчишки по имени Наруто. С каких пор эта маленькая, никому не нужная жизнь вдруг начала что-то значить? Когда это случилось? Когда, блядь, он допустил это? Это раздражает, как песок под веком, как стекло в горле. Это не должно было так сложиться. Не в одном из доступных ему сценариев. Не в одной реальности, где всё работает по правилам. А он просто спит. Доверчиво. Безоружно. Как будто можно. Как будто все монстры, все тени, даже сама Косая, не осмелятся пройти через порог этой квартиры. Потому что здесь живёт кто-то вроде Саске. Потому что он защитит. Потому что он… семья? Чушь. Слово, которое никогда не звучало честно во рту Учихи. Всё это больше похоже на повод убить. Или умереть. Они стали слишком близкими. Как вера к безумию. Это плавит каждую установку, каждый холодный винтик его дефолтного состояния. Почему именно он? Почему из всех на свете он забрал Наруто, не дал умереть. Спас. Снова. В который раз? Какой раз по счёту это уже? Десятый? Сотый? Сколько ещё? Гнев вскипает, не как эмоция — как архетип. Оно оживает. Поднимается. Распахивает пасть: Разрушь. Сломай. Убей это. Оно мешает. Оно слишком живое. Ты не способен на это. Чувства? Разве такой, как ты, способен чувствовать? Ты — чёрная дыра с руками. Ты не любишь — ты всасываешь. Ты не спасатель — ты землетрясение, после которого нельзя построить новый дом. Ты тот, кто разваливает людей на атомы. Ты тот, чья любовь всегда — со сроком годности и побочными эффектами. Это твоя природа. Это всё, на что ты годен. Но тогда — почему? Почему этот чёртов мальчишка смотрит на тебя с такой искренностью? Как будто ты — дом. Он любит. Глупо. Беззащитно. Без намёков, без «если», без страховки. Так, как никто не должен. Так, как никто не имеет права. Он не боится. Он отдаёт своё сердце, как будто оно ничего не стоит. Как будто оно — бесплатное, вечное, бесконечное. Как будто не понимает, куда влюбляется. В кого. Несправедливо любит. Обожает. Это — ошибка в системе. Баг в симуляции. Сбой в сценарии. Потому что так не бывает. Так не должно быть. От Саске всегда чего-то ждали. Требовали. Меняли его на вес. На курс. На репутацию. Любили — не его. Любили силу, фамилию, архитектуру лица, легенду. Как любят оружие. Как коллекционируют мифы. Он был не человеком, а функцией. Сложным уравнением с выведенным результатом: гений, Учиха, угроза. На нём всегда стояла цена. Его изучали глазами, как книгу с засовом. И каждый, кто раскрывал, ждал концовки, ждал морали. Но если ты читаешь — будь добр, оставь отзыв. Будь добр, плати. Плати чувствами. Плати жизнью. Я тебе — любовь. Ты мне — спасение. Я тебе — верность. Ты мне — признание. Я тебе — секс. Ты мне — вечность. Мир, в котором никто не даёт просто так. Ни взгляд. Ни прикосновение. Ни даже утро. И только двое. Те, кто никогда не требовал платы. Шисуи и Итачи. Они не рылись в его голове, не выковыривали из него слёзы, не проверяли, «а есть ли у тебя душа». Они просто были. Просто принимали. Как принимают рак. Как принимают вечную зиму. И теперь — это ещё и Наруто. Это — уже слишком. Он тянется не чтобы разбудить, не чтобы что-то изменить. Он тянется, как к последнему доказательству того, что реальность не исчезла. Что тёплая кожа под его пальцами — не глюк. Не ошибка системы. Что это не сон. Он касается ключицы. Касается осторожно, почти виновато. Как будто виноват в том, что проснулся живым. Скользит по спине, по тонкой полоске позвоночника. Сердце у Наруто бьётся ровно. Не в панике. Не в агонии. Как будто всё — в порядке. Как будто жизнь — возможна. Саске вжимается лбом в его лопатки. И не дышит. Внутри — обрушение. Лавина. Рой ос. Рой мыслей. Трещины. Тьма. Свет. Всё сразу. Как будто это не тело под рукой — а капсула. Заминированное «завтра». Как будто любое утро может стать последним. Как будто сам факт существования Наруто — плевок в лицо законам мира, Вселенной, справедливости, физике боли. Почему ты ещё жив? Почему ты снова здесь? Почему я — вот это всё — хочу сохранить? Он почти слышит голос. Свой. Итачи. Мамы. Всех сразу. Как хор, выжженный на подкорке: Ты не должен был. Ты не для этого. Ты — финал. А не начало. Но Наруто шевелится. Саске замирает. Тело напрягается. До боли в челюсти, которую сжимает до хруста. До мелкой дрожи в костяшках пальцев. До того, как язык на вкус становится железным — от ярости. К себе. Он не хочет быть таким. Не хочет быть этим. — Я тебя выжгу, — шепчет он. — Сотру. До праха. До пепла. До последней твари внутри меня, которая ещё думает, что ты… важен. Саске встаёт. Медленно. Старается не разбудить. Наруто не шелохнулся. Но всё ещё жив. К несчастью. Он проходит мимо зеркала. Не смотрит. Отвращение. К себе. К отражению. К тому, что это вообще его жизнь. Кухня встречает его пустотой. И мраком. Из окна — грязные огоньки, дохнущий город, обугленная оболочка мира. Он достаёт сигарету. Чирк. Вдох. Огонь в груди — не от дыма. От бешенства. Животного. Унизительного. Он не знает, на кого она. На себя? На него? На всех? Какой смысл? Какой, блядь, смысл? Он выбрал именно его. Из всех. Этого идиота. С золотыми волосами. С глазами, в которых можно утонуть. Сломать бы его. Медленно. Руками. До костей. До визга. Чтобы исчез. Чтобы освободил. Он давится табачным дымом и глотает воду из-под крана. Холодная. Не помогает. Ничего не помогает. Как будто кто-то спрессовал чувства, кишки и нервы в ком, в смертоносный сгусток. И теперь он дрожит, ищет выход. Он вцепляется в край раковины. Белые пальцы. Выбеленные. Как у покойника. Может, он уже мёртв? Нет. Было бы проще. Потому что сейчас — желание убивать. Уничтожать. Прекращать. Стирать. Какая, нахрен, нежность? Она делает его беспомощным. Больным. Он думает о том, как было бы проще, если бы всё кончилось на том обрыве. Если бы не пришлось сдерживать себя. Если бы не было этого мальчишки, спящего в его постели, как будто имеет на это право. Если бы никто не касался его коленей с доверием. Если бы никто не лез под кожу. Если бы не было этого всего. Ты не умеешь любить. Ты не создан для этого. Ты — конец. А он — начало. Ты — катастрофа. А он — вера. Убей. Прекрати. Заткни это внутри. Он тушит сигарету в кружке. Вода внутри гасит её с мерзким шипением. Как будто шипит его собственный разум, злой, мокрый, испорченный. Саске смотрит в темноту. И слышит, как за стеной дышит Наруто. Беззаботно. Как будто Саске не раздавит его в следующий момент. Просто за то, что он есть. Боже. Как же он его ненавидит. Кухня дрожит от тишины. Саске выдыхает зло. Хватает первую кружку и швыряет в стену. Грохот. Стекло. Потом тарелка. Миска. Хлебница. Всё летит, всё рушится. Как будто он вырывает из себя каждую кость, которую приручила чужая близость. Он бьёт по стене кулаком. Снова. Снова. Глухо, в мясо. В боль. Никаких криков. Только стиснутые зубы и звериная ярость. Врывается Каин. Вслед — Наруто. Тот сразу замирает на пороге. Саске оборачивается медленно. Глаза злые. Как ворон, заметивший добычу. Он хрипит от гнева, но не орёт. И глубже режет. — Думаешь, ты что-то значишь для меня? Подходит ближе. По шагу. По сантиметру. Тело дышит тяжело. Только губы искривлены в мерзкой, холодной усмешке. — Ты — навязчивая идея, тупая привычка. Он криво улыбается. Почти с жалостью. — Я бы тебя даже не запомнил, если бы всё это не было так… назойливо. Пауза. — Ты ничего. Абсолютно ничего. Каин зарывается в ноги Наруто, тихо скулит. Наруто стоит. Голову не опускает. Ни шагу назад. — Я знаю, — отвечает он. Спокойно. И от этого — Саске дергается. Внутри всё клокочет. — Всё это знаю. Саске срывается. Он хватает стакан, разбивает о край раковины. Осколки режут руку — он будто не чувствует. Он хватает кастрюлю, швыряет в стену — грохот, вмятина в гипсокартоне. Он готов ломать всё, пока не развалится этот вечер, эта квартира, этот мир. — Не притворяйся, будто знаешь меня, я тебя не хочу. Я тебя не выбирал, чёрт возьми. Он подходит вплотную. Глаза в глаза. Ледяные, пустые. Наруто стоит. Не улыбается. Не шепчет. Не просит. Просто протягивает руки. Обнимает. Без драм. Без истерики. Как будто можно обнять взбешённого зверя — и не быть разодранным. Саске на долю секунды исчезает. Становится ничем. Пустотой. Лязгом внутренней цепи. В нём осталась только ярость. Зажатая в кулаках. В челюстях. В дрожащем теле. Но руки не поднимаются. Он не ударяет. Он просто остаётся стоять. Зажатый в этом идиотском, крепком, пугающе тёплом объятии. Где нет ни страсти. Ни слабости. Где всё — слишком живое. В этом нет любви. Но Наруто делает так, будто она есть. И это — самое страшное.

***

Сквозняк режет тишину, поднимает в воздух тонкую вуаль штор — как привидение, как крик, который застрял в горле. Воздух — резкий, чистый до болезненности. Здесь не пахнет домом. Здесь пахнет отсечением. Саске хватает Наруто за горло. Не чтобы душить — чтобы держать. Чтобы почувствовать, как дрожит голос, сжимающийся в гортани. Как вены под кожей бьются от страха или желания — непонятно. Он молчит. Дышит часто, зло. Рука скользит по волосам — не ласково, а с намерением вырвать, с корнем. Тянет назад. Тело поддаётся. Запястья — об него самого. С улицы всё видно. Но улица — мертва. Только фонарь бьёт в стекло жёлтым светом, как судейский прожектор. Их телам всё равно. Стенам — тоже. Саске прижимает Наруто к стене и та отзывается шершавым скрежетом. Краска осыпается на плечи хлопьями. Колено вжато между ног, так, что невозможно ни вырваться, ни думать, ни дышать. — Ты сам этого хотел. Он не целует. Он кромсает губы, шею, ключицы. Оставляет следы — чтобы потом смотреть на них и помнить. Чтобы тот каждый раз вспоминал, чьё тело его ломало. Он рвёт ремень. Нашёл где-то здесь. Протягивает через поручень, наматывает на шею — как петлю, как наказание. Каждое движение затягивает туже. Не насмерть. На оргазм. Он прижимает его грудью к перилам — животом к холоду бетона. Бёдра развёл коленями. Пальцы соскальзывают вниз. И входят. Без пощады. Наруто издаёт хрип. Он не может пошевелиться. Руки — зажаты Саске. Голова — откинута назад, как у мученика на иконе. Саске ненавидит каждую секунду этого. Потому что он чувствует — и этого не должно быть. Потому что Наруто дрожит — но не сопротивляется. Потому что он знает, что делает ему больно, а тот, сука, всё равно возвращается. Он бьётся в него, будто выжигает собственную слабость. Никакой любви. Только суд. — Ты мой позор, — шепчет он, — Моя дрянь. Но не отпускает. Входит глубже, злее, яростнее. Грудь нависает над спиной, живот бьётся в крестец, а руки скользят к шее — давят. Наруто захлёбывается воздухом. На губах — слюна и смех. Он не просит остановиться. Он только двигается навстречу. Саске едва сдерживает себя, чтобы не вцепиться в его плечи зубами. Мир — как в вакууме. Только удары тел, сдавленные вдохи, перила, оставляющие синяки на животе. И свет от фонаря — будто жёлтая камера наблюдения, как напоминание: всё это было по-настоящему. Саске хватает ремень, всё ещё туго затянутый на шее и тянет за него. Наруто хрипит — не от боли, от того, как странно приятно хрипеть. Он идёт, запинаясь, ноги ватные, но он не сопротивляется. Он не может сопротивляться. Комната тёмная, почти чёрная, одна лампа под потолком мигает, и зеркало — во всю стену. Зеркало, в котором отражается всё. Именно для этого он его когда-то и повесил. Саске толкает его лицом в стекло. — Смотри, — почти шипит. — Хочешь видеть, что из тебя делают? Хочешь знать, как ты выглядишь? Он не даёт времени ответить. Он хватает банку чёрной краски, оставшуюся после ремонта, окунув пальцы, размазывает её по коже, по спине, по лицу, как будто хочет закрасить человека, сделать из него другое существо — без прошлого, без воли, без чувств. Потом берёт кисть. Обычную, строительную. И проводит по телу мазками, жирно, грязно, по пояснице, по бокам, по позвоночнику. Потом — по члену, медленно, как будто метит. Маслом и злобой. Он берёт за волосы, выгибает голову назад, и говорит ему это в лицо. В рот: — Вот так. Так выглядит вещь, которой ты стал. Грязная. Голодная. Всегда ждущая. Так, чтобы каждое слово звучало, как пощёчина. Наруто дрожит. Не от страха. От… нет, не удовольствия. От признания. Он знает, что заслуживает. Саске вытирает кисть об его губы. Масляная горечь и вкус боли на языке. — Говори, — требует он. — Кто ты? — …твоя, — сипит Наруто и сам себе противен. Саске хватает его ремнём за шею, затягивает петлю до хруста в позвонках, прижимает к зеркалу — вплоть до того, что трещина рассекает стекло, вдавливает грудью, бедром, всей злостью, которой в нём слишком много. Саске отступает на шаг, глаза бегут по полкам, где среди обыденных вещей лежат инструменты, которые не должны значить ничего, но сейчас значат всё. Находит нужное. Зажимы. Он прищипывает соски, небрежно, будто тестирует чувствительность. Прикручивает к ним проволоку, соединяет их, как цепью. На глазах, в отражении — уродство возбуждения. Он хочет, чтобы Наруто это видел. Зажимы на груди. Колено между ног. Пальцы между ягодиц — грубо, резко. И только зеркало остаётся неподвижным, как глаз Бога. Судящего. Молчащего. Саске выпрямляется Он не говорит больше. Он входит — в один резкий толчок, без разрешения, без заминки, словно вскрывает рану ножом. Наруто захлёбывается воздухом. Голова всё ещё запрокинута. Он видит в зеркале, как лицо Саске меняется — от ненависти к отчаянию, от возбуждения к отвращению. К себе. К нему. Но он не останавливается. Он долбит в него, как будто хочет стереть всё, что между ними было. Как будто тело — это чёртова флешка, и если трахать достаточно жестоко, можно удалить всю память. И когда даже это не приносит облегчения, когда злость всё ещё клокочет где-то под рёбрами, Саске отстраняется, дыхание тяжёлое, и его взгляд падает на плеть, висящую на крюке. Она знакомая — мягкая, податливая в руках, но с узлами, которые оставляют синяки даже через одежду. Первый удар приходится по бедру — резко, без предупреждения. Наруто вздрагивает, но не кричит. Второй — ниже, оставляя алую полосу. Третий — по спине, и на этот раз кожа не выдерживает. Кровь выступает медленно, как будто и она не решается покидать это израненное тело. Саске наблюдает, как капли скатываются вниз и думает, что, возможно, это единственный способ, которым они теперь могут касаться — через боль, через раны, через то, что остаётся после. Наруто смотрит прямо в глаза своему отражению, а потом резко перехватывает запястье Саске, сжимает крепко. — Ударь сильнее, покажи, как сильно тебя убивает эта связь. — Голос не его, чужой. — Что же получается, Саске? В этом мире, в котором ты был Богом, нашлось нечто, способное тебя убить? Он улыбается — треснуто, влюблённо. — Это меня веселит. Я счастлив, что так случилось. Что чем сильнее ты пытался убить это, тем глубже оно въелось в тебя. Он облизывает кровь с губ. Не свою. Зрачки Саске сужаются. — Слышишь? — он тянет его вниз, к осколкам зеркала, к их искажённым отражениям. — Твоя плоть меня помнит. Даже когда твой разум кричит, что я — ничто. Наруто усмехается. — Смотри. Это мы. Всё, что ты пытался стереть, ты сделал бессмертным. — его рука скользит по груди Саске, вниз, туда, где трясётся напряжение. Он не шепчет — рычит. — Убей меня. Или трахни. Но не ври, что ты не хочешь. Пальцы зарываются в волосы. Зубы — в кожу. Саске больше не отталкивает. Его злость уже не против Наруто. А против самого себя. Наруто смеётся. — Вот он ты. Без морали. Без контроля. Только злость и желание. И зеркало отражает не двоих. А одно существо. Двуликого монстра. Сложенного из боли, грязи, ярости и невозможности не любить. Саске вжимает его лицом в стекло, так что дыхание оставляет запотевшее пятно. Трескается старая линия на серебре. — Скажи это ещё раз, — сипит он. — Дай мне повод. Наруто хохочет. Не громко. Не счастливо. — Повод? Тебе нужен повод, Саске? — он оборачивается, цепляется зубами за его плечо. — Ты сам повод. Саске бьёт его лицом об стекло. Не до крови. До эха. До сотрясения, чтобы утихло то, что внутри. Но внутри — только хуже. Только жарче. Наруто пульсирует под пальцами, как безумная рана. Дыхание обжигает, спина в шрамах от плети, а тело будто просит ещё, вопреки здравому смыслу. Он шепчет в самое ухо: — Разве не прекрасно? Ты растоптал меня. А теперь вынужден меня держать, чтобы не упасть самому. Пауза. Неправильная, тяжёлая. Воздух дрожит между ними, как перед взрывом. — Ты называешь это любовью, — говорит Саске, но губы его касаются шеи. — А ты? — Наруто улыбается так, будто его вгоняют под ногти гвозди. — Как ты это называешь? Ответа нет. Есть только ладонь, грубо скользящая вниз, будто он хочет выдрать эту тягу с корнем. Найти её источник и раздавить. Но она — везде. В каждом изгибе, в каждом стоне, в каждом «ещё». Саске хватает его за челюсть, заставляя смотреть в зеркало. — Смотри, — шипит он. — Вот, что ты сделал со мной. И взгляд в отражении — не злость. А голод. Бесстыдный. Не чуждый тому богу, которым он и был. Наруто облизывает губы, трясущийся, в изнеможении. — И я сделаю это снова. Он не целует. Он не ласкает. Он захватывает. Пальцы Саске — как железо, ввинчиваются под рёбра, под кожу, под суть. Он снова ведёт. Потому что так легче — быть палачом, чем тем, кто чувствует. Он тащит его на кровать — не бросает, нет, вдавливает, как метку, как грех, в матрас, в простыни, в воздух, в самого себя. Наруто изгибается, почти стонет, но больше — рычит. Грудь ходуном, вены как рельеф. Он не человек — он голод. Он чудовище, которое молится только на руки Саске. — Сильнее, — выдыхает он, зрачки размыты, язык слизывает кровь с губ. — Ты не знаешь, что просишь. — А ты знаешь, что теряешь. Саске затягивает ремень на шее. Не до синевы — до признания. До тьмы в глазах. До судороги. До точки, где «больно» превращается в «больше». Наруто поддаётся. Всем телом. Как будто это — то, ради чего он родился. — Ты мечтаешь, чтобы я сдох, — сипит он, захлёбываясь воздухом. — Но ты хотел бы это видеть. Своими глазами. — Я мечтаю, чтобы ты исчез. Насовсем. Так сделай это прямо сейчас. Он хватается за волосы, дёргает назад, заставляя смотреть в зеркало. В это искажённое, дрожащее стекло, где в отражении то ли Наруто, то ли демон, то ли собственная боль, нарисованная телом. — Посмотри, — говорит Саске. — Я твой бог. А ты верующий. Сломанный. Грязный. Зависимый от меня. Наруто стонет, выгибается — не вырываясь, а словно благодаря. Он рассыпается, как песок сквозь пальцы — и снова собирается в форму. Как волна, разбивающаяся о скалы — только чтобы тут же набрать силу. Как угли под пеплом — кажется, погасли, но стоит копнуть глубже — и они прожигают кожу. — Скажи, — шепчет он, губы в крови. — Скажи, что ненавидишь. Я так люблю, когда ты врёшь. — Ты отвратителен, — рычит Саске. — Сильнее, — шепчет Наруто, — Сделай меня уродливым для всех, кроме тебя. Чтобы даже смерть отвернулась. Они дрожат, оба. Один от гнева, другой от любви. Как лампочка на грани взрыва. Как нервы, обнажённые до стали. Саске смотрит на него и дышит так, будто в ноздрях — порох. Он знает: ещё одно движение, ещё одно слово — и он сорвётся. Но он ещё держит себя. Он держит и его. Пальцы Саске — не руки, а клещи: вонзаются в бока, в грудную клетку, в шею. Он не держит Наруто — он вколачивает его в простыни, как гвоздь в дерево. Как клятву в плоть. — Всё, что ты есть, — рычит он, — Придумано мной. Наруто задыхается от ярости, от наслаждения, от счастья быть уничтоженным его руками. — Значит, ты создал себе ад. Поздравляю, — шипит он, натягивая улыбку, как петлю. — Разве не прекрасно жить в аду, который стоит на коленях передо мной? Саске вцепляется в его лицо, как будто хочет разорвать рот, стереть эту улыбку с кожи. — Закройся. — Заставь. Он заставляет. Засовывает в рот два пальца, как кляп, глубоко, до рвотного рефлекса, до слёз. Наруто не отстраняется — наоборот, подаётся вперёд, выгибаясь так, словно это не боль, а причастие. И это сносит башню Саске. Он хватает его за талию, переворачивает, вжимает в матрас лицом. Слюна, пот, кровь — всё смешивается в одно: в исповедь, в грязное блаженство. — Хочешь мерзости? Я сделаю тебя тем, от чего тебя будет тошнить в зеркале. Но ты всё равно придёшь. Саске замирает, его пальцы скользят вдоль хребта Наруто, будто ищут что-то — может быть, последнюю точку сопротивления, которую можно сломать. На столике у кровати — черная свеча, наполовину сгоревшая, ее края оплыли, как будто она тоже не выдержала этого напряжения. Саске берет ее, медленно, почти нежно, поворачивает над спиной Наруто. Горячий воск падает между лопаток — мгновение жжения и Наруто вздрагивает всем телом, но не отстраняется, а наоборот — выгибается навстречу, будто говорит: еще. Капли стекают по позвоночнику, как расплавленные слезы, оставляя алые следы. Наруто кусает свою же ладонь, чтобы не закричать, но его тело говорит за него — каждый мускул напряжен, кожа покрывается мурашками, а в уголках глаз собираются слезы. Он счастлив. Он разрушен. Саске стягивает его ремнём, стягивает до онемения, до белых пальцев, до синих следов. — Я оставлю следы, — шепчет он. — Чтоб каждый, кто коснётся тебя, знал: ты моя собственность. Не человек — вещь. Наруто хрипит, что-то гудит в груди, рвётся наружу. Его колени дрожат. Тело бьётся в спазмах. — Сильнее… — шепчет он, едва дыша. — Сделай так, чтобы даже тебе стало противно. Саске хватает его за волосы, тянет назад. Их дыхание уже не дыхание — это рычание зверей, напоровшихся на собственную страсть. Стук сердец глушит всё. Даже разум. Они на грани. Граница не вычерчена — она исписана клятвами и кровью. Он тянет ремень. Не отпускает. Каждое движение Саске — будто он дрессирует бешеное животное. Наруто изгибается, как струна и тихо смеётся — безумно, хрипло, как будто наслаждение бьёт током по позвоночнику. — Что, Саске? — сипит он. — Сломаешь? Или будешь лизать, как рану, которая гниёт, но всё ещё твоя? Саске наваливается сверху, закрывает ладонью рот. Сильно, но не до конца — ровно настолько, чтобы перекрыть воздух, но не жизнь. Он знает пределы. И знает, как красиво их стирать. — Ты не хочешь, чтобы я остановился, — шепчет он. — Твоя смерть будет звучать, как «ещё». Наруто мотает головой. Не отрицая, а поддаваясь. Как будто соглашается на казнь, приговаривает себя сам. И тогда Саске тянет его обратно к зеркалу. С ремнём на шее, с парафином, застывшим между лопаток, с телом, как после пожара. Он сажает его на корточки. Сам садится на стул перед ним, раздвинув колени. Смотрит вниз, в глаза — не человеку, а тому самому демону, что теперь дышит через Наруто. — Ползи. Наруто моргает. Понимает. И послушно ползёт, с ремнём на шее. Соски — в синяках. Бёдра — в крови. Спина — в воске и лентах боли. Он замирает между ног. И смотрит вверх. — Скажи мне, — хрипит. — Скажи, как ты меня ненавидишь. Пока я не начал молиться на твой гнев. Саске сжимает кулаки. — Ты грязная шавка. — Ты — моя любимая ошибка, — шепчет Наруто, слизывая пот с внутренней стороны его бедра. — Скажи ещё. Саске срывается со стула, поднимает его за ремень, чтобы прижать всем весом к полу. — Хочешь, чтоб я тебя убил? Наруто улыбается, язык окровавлен. — Хочу, чтобы ты меня любил так, будто хочешь убить. Разрезанный мозг. Разорванная душа. Их двое. Но это одна мука на двоих. Саске прижимает его сильнее. Вжимает так, что слышно, как скрипят кости. — Я не люблю. Я стираю. — Тогда стирай до конца. Я останусь твоей тенью. Наруто улетает куда-то, как исповедь, как падение, как признание, которого не было. Колени в крови. Губы в шрамах. Но он улыбается, дышит с перебоями, а глаза горят — голубые, раскалённые, как конец света. — Ты хочешь конца? — выдыхает он, глядя снизу вверх. — Тогда я стану тобой. Тем, что ты скрываешь. Твоей ненавистью к себе. Твоим желанием быть любимым. Он говорит это с таким ядом, что Саске сжимает кулаки до костного треска. — Заткнись. — Нет, — почти мурлычет Наруто. — Потому что ты держишь меня, как оружие. А сам хочешь быть раненым. Саске хватает его за горло, снова. На этот раз — сильнее. До крика, который так и не вырывается наружу. Но Наруто не боится. Он лижет его запястье. Как собака. Как демон. Как влюблённый. — Видишь? Я уже не человек. Я — твоя ебаная вера. Грязная, больная, вечная. — Ты чудовище, — выдыхает Саске. — И ты его создал, — шепчет Наруто. Саске толкает его на кровать, лицо искажено чем-то между гневом и отчаянием. Всё тело напрягается, как перед убийством. Или перед поцелуем. Он не целует. Он вторгается. Держит слишком сильно, слишком грубо. Плевать. Пусть останется ссадина. Наруто выгибается, как под током, впивается пальцами в простынь. — Сильнее, — просит он. — Пусть боль скажет за нас то, что ты боишься произнести. Саске шепчет сквозь зубы: — Я ничего не чувствую. — Тогда сделай так, чтобы я чувствовал за нас двоих. И он делает. До хруста. До предела. До безумия. Комната дрожит от их дыхания. Воздух — как стекло, вот-вот лопнет. А зеркало снова показывает всё. Но уже без отражений. Как будто даже они отказались от себя. Саске вбивается в него, как проклятье. Словно, если проникнуть достаточно глубоко — можно выдрать изнутри то, что отравляет. Наруто кричит. Не от боли. От восторга. От того, что жив. Что снова рядом. Что его ненавидят, но не отпускают. Он — болезнь. Он — лекарство. Он — единственное, что Саске не может победить. И когда тело рвётся к финалу — на грани, на дрожи, на крике — всё внутри них уже мертво. Кроме одного: этой связи. Больной. Прекрасной. Неистребимой.

***

Мероприятие было вылизано до безупречности. Точёные бокалы, прозрачные, как ложь, в которой все давно перестали сомневаться. Хрусталь в зале звенел, как натянутые нервы перед срывом, перед тем, как кто-нибудь наконец разобьёт один из этих изящных сосудов о стену. Вино текло по горлу сладко, смакуя каждый глоток, потому что отравление — это тоже удовольствие. Гладкие официанты лавировали между столами. Безликие. Отретушированные. С выдранными голосами и дежурными улыбками. Они приносили еду, словно извиняясь за сам факт своего существования. Боги этой страны. Хозяева судеб. Те, кто покупал и продавал воздух, землю, человеческие жизни — всё, что можно было упаковать в красивую обёртку с логотипом. Они праздновали. Назначение Саске Учихи на пост генерального директора корпорации Тенши — самой мощной, самой закрытой, самой хищной. Организации, которая давно перестала быть просто компанией и превратилась в кровеносную систему этого прогнившего мира. Он должен был быть кульминацией вечера. Вишенкой. Но появился, как выброс радиации — невидимый, но сразу делающий всех больными. Тёмные джоггеры, чуть зауженные, ткань тянулась по бедру, подчеркивая небрежную силу. На ногах — чёрные берцы, грубые, шнуровка тугая, будто сдерживала ярость. Обтягивающая чёрная футболка. Ни логотипов, ни намёков на бренд — только тело. Мышцы, вылепленные злобой. Татуировки, просачивающиеся из-под рукавов. Тонкая цепь на шее, кольцо на большом пальце. На запястье — браслет, возможно, из чьей-то боли. Волосы убраны назад в маленький хвост, как у бойца, которому не нужны слова. Он не играл по их правилам. Не стал частью декора. Он выглядел так, будто только что вышел из подземки, где убивал людей за взгляды. Фотографы растерялись. Вспышки осеклись. Он не позировал. Он просто был. Как факт. Как болезнь. Как пророчество. Он шёл медленно, ни на кого не глядя и зал, дрожащий от хрусталя, отступал. Даже воздух стал тише. Как грех, ставший правилом. Весь вечер выглядел так, будто его вырвали из какого-то другого мира, плотно сшитого из боли и презрения и вбросили сюда — на этот сверкающий пир во время чумы. Фотографы строчили затворами, как автоматными очередями. Он был идеален. — Господин Учиха, как вы прокомментируете… — Никак. Я не даю интервью тем, кто живёт на чужих ошибках, — обрезал он, даже не посмотрев в сторону. — Как вы считаете, вы достаточно… — Я не считаю. Я — свершившийся факт, — бросил он. — Не нуждающийся в оценке. Семья выглядела безупречно. Как рекламный ролик, снятый на границе рая и финансового ада. Мадара в костюме оттенка глубокого вина, ткань переливалась при каждом движении. Белоснежная рубашка без единой складки, запонки — старое серебро. Он был воплощением старины, которой не дали умереть. Обито мягче, элегантнее. Светло-серый костюм с тёплым отливом, жилет, тонкий галстук, запах дорогого табака и дерева. Его пальцы легко сжимали бокал, как будто он держал чужую слабость. Яхико юность и чистота в одном лице. Белая рубашка навыпуск, слегка расстёгнутая, лёгкий шёлковый пиджак цвета рассвета. Рин воздушное платье кремового оттенка, тонкие бретели, шёлк струился, как молчание. Волосы собраны в простой пучок, на запястье — браслет с маленькой жемчужиной. Она не старалась казаться прекрасной — она просто была. Микото нежно-голубое платье в пол, закрытые плечи, изысканная вышивка вдоль линии талии. У неё было лицо женщины, которую боятся обидеть даже Боги. Она пила вино, будто благословляла вечер. Итачи в графитовом костюме, тонком и точном. Без галстука, с чёрной рубашкой, расстёгнутой на одну пуговицу ниже нормы. Его тишина была самой дорогой тканью. Шисуи в песочном костюме, почти небрежно, но каждое движение было рассчитано. Тонкие кольца на пальцах, часы, которые стоили, как чужая жизнь. Он улыбался мягко, но в глазах легкая насмешка, как будто он знал, чем всё это закончится. Они были собранием вкуса, власти и спокойной уверенности. Семейный портрет, в котором каждый штрих отточен. И только Саске был чужим. Грубым. Без предисловия. Он не подошёл к ним. Они не окликнули его. Они просто смотрели. Итачи — дольше остальных. Так смотрят на пламя, которое может сжечь и храм, и дом. Они ждали, что Саске скажет что-то. Про будущее. Про стратегию. Про «мы». А он пил. Густой, насыщенный односолодовый. Глотками, которые казались вызовом. Он чувствовал себя как пациент на вскрытии — и наблюдателем одновременно. Люди подходили. Хвалили. Он кивал. Смотрел сквозь. Ему было не о чем говорить с этими существами. Где-то в углу стоял старый пианист. Играл что-то стерильное, как швейцарская клиника. Кто-то предложил тост. — За Учиху, — произнёс мужик в дорогом костюме. — За власть, за контроль, за вечную славу. Все чокнулись. Саске не поднял бокал. Только улыбнулся. Беззвучно. Губами. — А я — за разрушение, — произнёс он. — За то, что всё, к чему я прикасаюсь, должно умереть. Чтобы не воняло иллюзиями. И выпил. Один. До дна. Смехи стихли. Музыка словно дрогнула. Где-то, на самом краю этого вечера, что-то сместилось. Словно трещина пошла по пространству — тонкая, змеевидная, по лакированному полу, по ножкам бокалов, по зрачкам тех, кто знал, что красота не вечна. Как будто мир вдохнул, но не выдохнул. Он не вошёл — он прорезал зал. Сначала был только силуэт в проёме. Чужой. Пульсирующий. Он не принадлежал этому вечеру. Как боль не принадлежит празднику. Как голод — сытым. Как живой — мёртвым. Как будто взяли архетип запретного, замешали его на голоде, боли, обиде и сексе и выпустили в этот блестящий, ненавидящий зал. Светлый, как заноза в теле. Опасный, как взвод в тишине. И чертовски красивый. Его длинные волосы были уложены в небрежную, глянцевую волну. Короткие шорты на завязках так низко, что тень скользит ниже пупка. Длинные светлые чулки с атласными бантиками сверху. Высокие кроссовки. Жемчуг — на запястье, на щиколотке, будто оковы, которые он сам себе выбрал. Цепочки — тонкие, змеящиеся по шее, ключицам, чуть ниже пупка — не для того, чтобы удержать. Для того, чтобы вести взгляд. Открытые плечи. Разрезы по бокам глубже, чем позволяет приличие. Полупрозрачная ткань, обтягивающая тело, как чужие руки — она не скрывает. Она дразнит. Лёгкий макияж — тушь, подчёркивающая взгляд, будто он только что плакал. Или смеялся. Или кончал. Он был как декорация к разврату, поставленная точно в центр сцены, под направленный свет. И свет, сука, знал, на кого работать. В руке коктейль, который он пил медленно, как лекарство от скуки, облизывая край бокала, вспоминал чужой рот. Он говорил, склоняя голову, оттопыривая губу. Он крутил локон пальцем, флиртовал, смеялся — будто ничего страшного не было. Но был. Он — сам был страшно прекрасным. Женщины и мужчины смотрели на него, как на драгоценность, которую хочется украсть, но страшно потрогать. Как на беду, за которую будет невыносимо приятно расплачиваться. А он смотрел на них, как на пустоту. Улыбался. — О, как мило, вы все такие важные, — мурлыкал он, врываясь в разговор. — Ты почти как украшение, — заметила жена одного из директоров. Наруто поднёс её пальцы к губам, поцеловал, а потом прошептал: — А вы всё ещё — как мебель. Он смеялся. Саске видел, как тот двигается. Как выгибает спину, как опускает ресницы, как бросает взгляды в спину каждому, кто смотрел на него сверху вниз. И язык у него был — не как у Саске, нет. Яд этот был тёплый. Сладкий. Он был фатален. Саске пил, не отрывая взгляда. Не сказал ни слова. Но челюсть была сжата так, что скулы побелели. Наруто чувствовал это. Он был здесь, чтобы доказать. Чтобы отыграть. Чтобы ранить. Он подмигнул кому-то у бара. Он почти плясал между этих столов. Он был проклятием. Которое возвращается. Дверь распахнулась, музыка на мгновение споткнулась. Наруто почувствовал это ещё до того, как повернул голову — лёгкий сдвиг воздуха, едва уловимый перепад давления. Он вскинул взгляд — И увидел. Гаара вошёл в зал с девушкой на локте. Она была белой — не в смысле кожи, а в смысле ощущения. Как занавеска в мёртвой комнате. Как кость. Платье — струящееся, воздушное, будто сшитое из лунного света и забытых молитв. Шея длинная, как у фарфоровой статуэтки. Взгляд — добрый, прозрачный, абсолютно чужой. Чужой до тошноты. Она не улыбалась — и всё равно казалась слишком ласковой. Наруто моргнул, словно от яркого света. Как от удара по глазам чем-то святым. Гаара выглядел так, будто перед входом его шлифовали четырнадцать стилистов и три ангела-куратора. Идеальные виски. Костюм, застёгнутый на все пуговицы — даже там, где это не нужно. Духи с нотками отсутствия. Он держал её под локоть. Нежно. Уверенно. Публично. Саске усмехнулся — мерзко, зубасто, будто ему подарили чью-то боль в упаковке от Dior. Их взгляды столкнулись — Саске и Наруто. Зал замер. А потом Наруто пошёл. Медленно. От бедра. И сел — прямо на колено Саске. Без приглашения. Без стыда. Как сам себе событие. Саске даже не моргнул. Рука тут же нашла свою цель — крепко, нагло. Его пальцы легли на обтянутую ягодицу. В зале наступила такая тишина, что было слышно, как бокалы шевелятся от напряжения. Шёпот пошёл по залу, как зуд. «Это… он?..» «Они?..» «На людях?..» «Психи?» Наруто закусил губу и играл роль шлюхи так, будто родился на этой сцене. Он улыбался. Он пил шампанское. Он двигал бёдрами едва заметно, но так, что некоторые перестали дышать. Тогда к ним подошли двое. Гаара вытянул ладонь. — Поздравляю. — сказал он. Саске засмеялся. В голос. Громко. Так, что шампанское в бокалах затрепетало от злорадства. Он наклонился ближе к Наруто, тронул волосы девушки — легонько, но с демонстративной нежностью, почти извращённой. — Блять, — хрипло выдал он. — Это просто забавно. Все трое замерли. — Моя невеста, Хината. — ткнул подбородком на девушку. — Твой бывший, — взглянул на Гаару. — Как тебе, Наруто? Она теперь его жена. Улыбка Саске была чистая и скользкая. — Та, которая любит меня. Тот, который любит тебя. Но никак не друг друга. Он отпил из бокала, будто завершил тост. Хината чуть пошатнулась, но осталась стоять — как гвоздь в свече. Наруто улыбался, глаза у него блестели. — Ну да, — тихо протянул он. — Ничего личного. Просто так вышло. И поцеловал Саске в висок. — Хотя знаешь, Гаара, — добавил он, — Ты выглядишь идеально. Чуть лучше, чем когда меня трахал. Хината сглотнула. Гаара даже не повёл бровью. Саске снова усмехнулся. Он обнял Наруто одной рукой за талию. Плотнее. Как будто хотел вдавить его в себя. Как будто он не человек, а повод. А другой рукой Саске водил по бедру Наруто, нежно, так, что у Наруто остановилось сердце. Хината первой подалась вперёд, её голос был тише, чем хруст льда в бокале. — Мы… просто хотели поздравить… Её взгляд бежал по Наруто — по цепочкам на шее, по открытым ключицам, по тому, как он сидит на колене Саске, словно это трон. Гаара стоял, как изваяние. Губы — в нитку. Глаза — пустые. — У нас и правда нет повода задерживаться, — отчеканил он. — А-а, — протянул Наруто, царапая ногтем бокал. — А я думал, ты вернулся, чтобы почувствовать, что потерял. Он переложил ногу, чуть приподняв бедро. Это движение было слишком медленным, слишком плотским, слишком вызывающим. Всё в нём говорило: да, я знаю, что ты помнишь это тело. Камеры щёлкали. Свет мигал. Кто-то из журналистов шепнул «снимаю-снимаю», прижав объектив ближе к лицу. Кто-то уже шептал в микрофон: «Скандал на приёме Учих, Саске со своим молодым любовником, эпатаж, эмоциональный взрыв…» Гаара обнял Хинату за плечи, отвернувшись. Он хотел уйти. Саске не позволил. — Нет-нет, останься. Побудь ещё. Смотри, как выглядит искренность. Редкая вещь, правда? Наруто тихо добавил: — А потом расскажешь ей, как я стонал. Или ты уже рассказывал? Гаара сжал пальцы на плече Хинаты. Она всё ещё не понимала, на чём стояла. Только теперь, кажется, её лоб покрылся потом. От ужаса, от стыда, от шока. Саске поднёс бокал к губам. — Тост. За ложь. Самое крепкое зелье. Ты знаешь вкус, Гаара. Итачи появился, словно тень, вылезшая из-под стола. Он не вошёл — материализовался, разрезав пространство одним лишь взглядом. Воздух вокруг сгустился, стал вязким, как кровь перед свертыванием. Он наблюдал за Саске и было видно — на грани выстрела. Но ничего не сказал. Он просто взглянул на Наруто и как бы не замечая напряжения, прошептал: — Хината, Гаара, благодарю за визит. И с этим он повёл их за собой. По дороге к столу, где была подана какая-то отборная, жутко дорогая дрянь. Наруто улыбается. Так, как улыбается человек, который только что переспал с болью и выкурил сигарету из собственных воспоминаний. Он сходит с колен Саске, нежно проводя пальцем по его подбородку, будто бы ласкает. На деле — метит территорию. Для всех. Для камеры. Для них. Для него. — Пойду освежусь, — говорит он тихо. — Принеси мне яд, если встретишь, — отвечает Саске. Он уходит, спина прямая, каждая цепочка звенит, кожа чуть влажная под светом, как будто он сделан из золота и пота. Плечи подрагивают от смеха. Смеха, который не слышно. Смеха, который скребёт изнутри. Наруто берёт новый коктейль — с чем-то зелёным, липким, острым. Лайм, мята, алкоголь и одиночество. Он пьёт и думает: почему я такой? Когда именно сломалось? Он хочет выть. Но он улыбается. К нему подходит кто-то, от кого пахнет не духами, а чем-то другим. Холод. Сила. Опасность, закрученная в шёлк. — Ты очень выделяешься. — Спасибо, — Наруто поворачивается и сталкивается с чужими глазами. Светлые. Пугающе спокойные. Невозмутимые. Наруто улыбается шире. — А ты пахнешь, как кто-то, кого я хочу облизать, но боюсь, что умру. Мужчина чуть наклоняет голову. — Осторожнее с желаниями. Я Нэйджи Хьюга. А ты из чьего сердца? Наруто смеётся. — Из мусорного бака Учихи, — и щёлкает языком. — Но, знаешь, там было тепло. Иногда. Особенно под током. Нэйджи поднимает бровь. — У тебя острый язык. Опасный. — Ты тоже не выглядишь безопасным. Ты случайно не демон? — Случайно нет. Намеренно — да. — Он наклоняется ближе, голос становится интимнее. — Но только для тех, кто играет со мной слишком долго. — Люблю игры. Особенно те, где проигрыш — смерть. Наруто смотрит через плечо — Саске стоит у окна. Бокал. Сигарета. Выражение лица: мрамор, равнодушие, спокойствие человека, который спал с твоим сердцем и теперь носит его как сувенир в кармане. Наруто разворачивается обратно к Нэйджи и кладёт ладонь на его грудь, как бы случайно. Тепло. Пульс. Власть. — Значит, ты — опасный? — Только если разбудить. — А если я хочу? — Тогда тебя запомнят на моих костях. Наруто смеётся, громко. Камеры поворачиваются. Он поднимает бокал, салютует им в воздухе. — За монстров, которых мы сами себе выбрали. Где-то за спиной Саске делает глоток, не отрывая взгляда. Он считывает каждую секунду. Каждую фразу. Каждую эмоцию, чтобы потом, наедине, вырезать из Наруто новую боль. Музыка меняется. Струится. Замедляется. Сквозь гул голосов, звон бокалов и камер, один из вечных мотивов: смычок, лёгкий рояль, ностальгия, которая пахнет умершей юностью. Нэйджи протягивает руку. — Танцуешь? Наруто смотрит на него, как будто перед ним костюм смерти на балу. Белая рубашка, строгий ворот, ледяной взгляд. От него тянет опасностью. И уважением. И безразличием — ровно настолько, чтобы захотеть спровоцировать. — С радостью, — голос у него льстивый, приторный. — Только не наступи мне на сердце. Он берёт ладонь Нэйджи — тонкие пальцы, удивительно тёплые. И позволяет себя увести в центр зала. Люди расступаются. Кто-то шепчет. Кто-то достаёт телефон. Вот они, двое: ангел и демон, под песню, которой лучше не быть. Руки ложатся на талию, скользят к спине. Наруто прижимается ближе, чем позволено. Чуть запрокидывает голову, как будто предлагает шею. — Ты всегда такой джентльмен или только когда камеры смотрят? — Я всегда такой, каким меня нужно помнить, — говорит Нэйджи. — А ты? Всегда такой беззащитный? — Беззащитный? — Наруто смеётся. — Я просто давно не был голодным. Но теперь, думаю, пора. Он обвивает его шею руками и шепчет: — Смотри на меня. — Кто? — Он. Нэйджи чуть поворачивает голову. Там — Саске. У окна. Бокал опустел. Сигарета — наполовину. Взгляд — как лезвие между рёбер. Он смотрит. Но не двигается. Ни шага. Ни слова. Он только смотрит, как кто-то другой держит его игрушку. Наруто закрывает глаза. Он почти счастлив. Он почти мёртв. — Ты хочешь, чтобы он приревновал, — произносит Нэйджи и это не вопрос. — А ты хочешь, чтобы я остался у тебя в кровати? — Я хочу, чтобы ты понял, что не принадлежишь никому. — А он хочет, чтобы я принадлежал только ему. — Значит, ты между двумя хищниками. — Я родился на бойне. Мне привычно. Они продолжают танец. Медленно. Почти вальс. Люди смотрят. Камеры щёлкают. А Саске — всё так же стоит. Не моргает. Ему всё равно. Но только пока никто не забрал по-настоящему. После танца Нэйджи мягко берёт Наруто под локоть, словно невесомо. Как будто это не рука, а шелковая лента. Он ведёт его к дальнему углу зала, туда, где царит полумрак, где догорают свечи, где стоит демон. Сигарета догорает между пальцев, но он даже не смотрит на неё. Его взгляд прибит к ним — к Наруто, к тому, как тот смеётся, как касается плеча Нэйджи, как заигрывает, как не боится. — Удивительно, — проговаривает Нэйджи, как бы между делом. — Выглядит вкуснее, чем будет в новостях. Саске поднимает глаза. Улыбается. Без радости. Без души. — Осторожнее, Хьюга. Если тебя тянет на чужое, можно подавиться. Наруто усмехается. Чуть сильнее прижимается к Нэйджи. — О, так это твоя собственность? — вежливо интересуется Нэйджи, глядя прямо в Саске.— Забавно. Он ни словом не упомянул, что на ошейнике написано твоё имя. — Потому что я пишу его изнутри. Ты же знаешь, некоторые следы — не для посторонних глаз. Наруто замирает. Он смотрит на Саске, потом на Нэйджи. Он впервые видит, как кто-то разговаривает с Саске на равных. И — выживает. — А ты всегда так снисходительно относишься к тем, кто вежлив с твоими… — он делает лёгкую паузу, — …пристрастиями? — Только когда вежливость не прикрывает похоть, — отрезает Саске. — А если прикрывает? — Тогда я не отвечаю за последствия. Саске смотрит на руку Нэйджи, всё ещё лежащую на локте Наруто. — Ты проводил его. Молодец. Теперь верни на место. Нэйджи улыбается. Отпускает руку с лёгкостью. — Конечно. Только хотел убедиться, что ты всё ещё способен защищать то, что, как ты утверждаешь, принадлежит тебе. — Защищать? — Саске криво усмехается. — Мне не нужны щиты. Особенно от таких, как ты. Наруто делает полшага вперёд. Он медленно, без всякой спешки встаёт рядом с Саске, не глядя на него. Просто чувствует его — как всегда чувствовал. Воздух между ними становится другим. Он сам подаётся ближе. Почти касается плечом. Не потому что Саске его позвал — потому что он сам решил. И это важнее. — Ах, Нэйджи… — Наруто тянет его имя с медом и ядом на языке. — Вы были таким внимательным, таким… тонким. Я почти почувствовал, что вы меня хотите. Почти. Нэйджи хмыкает, изящно поправляя манжет. — «Почти» — опасное слово. Оно часто приводит к самым настоящим авариям. — Ты всегда говоришь с чужими игрушками так вежливо? — бросает Саске, не глядя ни на одного из них. — Или только с теми, кто ломался в руках у других? — Я предпочитаю говорить с теми, кто ещё может быть собран, — отвечает Нэйджи. — Пока ты не превратил его в пепел. Саске, наконец, поднимает глаза. — Иногда пепел красивее пламени. — Но его не прижмёшь к губам, не вдохнёшь, не согреешься. Он только пачкает. Наруто, словно не слышит, тянет пальцем по пуговице на джоггерах Саске. — Ты позволишь ему так со мной говорить? — Я позволяю тебе говорить с ним. Чувствуешь разницу? Нэйджи делает вежливый шаг назад, но его глаза не отходят от Саске. — В любом случае, мои поздравления. Генеральный директор — звучит внушительно. Почти как «король». Саске коротко кивнул. — От тебя это звучит особенно приятно. Всё-таки ты знаешь, каково быть в роли жертвы. — И ты, как всегда, путаешь вежливость с поклонением. — Я просто умею слушать, когда гавкает чужая гордость. Наруто хихикает, тихо, приторно, как будто пьёт ликёр с ложки. — Боже, вы оба такие… опасные. Как будто на мне хотят сыграть в шахматы. Король и королевич. Один хочет казнить, другой — соблазнить. — Не льсти себе, — холодно говорит Саске. — Ты даже не пешка. Ты декорация. Позолоченная, но из фанеры. — Какой кошмар. — Наруто облизывает губы. — А ведь кто-то вчера кричал моё имя, как будто в аду горел. — Там не кричат, — Саске подаётся ближе, — Там шепчут. И ты это знаешь. Нэйджи отводит взгляд, чуть тронутый, но не сломленный. — Ну что ж. Было приятно, — он склоняет голову в сторону Наруто, — Если вдруг захочешь узнать, как выглядит ад с бокалом вина — ты знаешь, где меня найти. — Слишком поздно. — Саске тянет сигарету. — Он уже живёт в нём. Наруто улыбается. — И мне тут чертовски нравится. Наруто смотрит ему вслед. Молчит. Саске смотрит на него. Долго. Без улыбки. Словно вглядывается в суть. — Ещё один шаг в его сторону — и я вырежу тебе язык, — тихо произносит он. Наруто вздрагивает. И медленно — очень медленно — улыбается. — Ох, папочка, не заводись. Я просто танцевал. Саске наклоняется ближе. Его пальцы касаются подбородка. — Ты танцевал, как будто хочешь быть использованным. Хочешь? Наруто облизывает губы. — А ты бы что сделал, если бы захотел? Саске выдёргивает бокал из рук Наруто, швыряет его в сторону. Стекло звякнуло, влетело в чей-то стол и момент — замер. — Пойдём. Наруто только усмехнулся. — Ах. Ты приревновал? — Нет. Я захотел трахнуть тебя на паркете. Саске схватил его за запястье, сжал так, что ногти врезались в кожу и повлёк в центр зала. Танцпол. Пространство, обрамлённое роскошью, приглушённым светом, живой музыкой. Всё было слишком изысканно, чтобы вместить в себя это. Их. Толпа как по команде разомкнулась. Кто-то отступил, кто-то — замер. Кто-то шепнул: «О боже…» Музыка продолжалась, вальс — плавный, затяжной. Но их движения в этом вальсе были не танцем. Это была битва. Секс. Выебанная искренность. Саске притянул его к себе, прижал так, что между ними не осталось ни намёка на дистанцию. Рука — на пояснице. Другая — на шее. Пальцы разрывают волосы. Наруто выгибается, как шваль. Саске сжимает его так, будто хочет оставить синяки не только на теле, но и на памяти. — Всё ещё надеешься на ревность? — шепчет он ему в ухо. — А ты всё ещё играешь в ледышку? — Наруто кусает его шею, едва-едва, на грани допустимого. — Я не ревную. Я владею. Это — различие. — А я думал, ты просто боишься почувствовать. — он царапает спину Саске через футболку. Они вращаются. Плавно. Плотно. Как будто трахаются стоя, полностью одетые. Как будто насилуют друг друга глазами. Все смотрят. Все пытаются не смотреть. Кто-то отводит взгляд с румянцем. Кто-то — с завистью. Кто-то шепчет: «Посмотри, это же… Это же каминг-аут…» «…а это — глава корпорации. Это же грязь. Это же… божественно.» — Им нравится, — выдыхает Наруто. — Им всем. — Пусть глотают. — отвечает Саске. — Они заслужили пищу. Мы — их еда. Они кружатся. Он задирает бедро Наруто, прижимая к себе ещё ближе. Наруто кидает голову назад, закусывает губу. Всё это не танец. Это эксгибиционизм. Это венок на нормальности. Гаара отворачивается. Хината краснеет. Фотографы щёлкают. Кто-то в эфире уже называет это «самым вызывающим событием сезона.» Саске резко останавливается. Берёт лицо Наруто за подбородок, близко, так, что их носы почти касаются. — Ты надеешься, что я сорвусь? — Я надеюсь, что ты хоть что-то чувствуешь. — Я чувствую. Отвращение. И целует его. Не за страсть. Не за любовь. За власть. За зрителей. За шок.

***

Наруто выходит из здания через чёрный вход — тот, что для персонала и отбросов. Слишком много воздуха накопилось в лёгких, слишком много взглядов — в спине. Куртки не было, но он не чувствовал холода. Тело горело, как после танца, как после удара, как после «не люблю». Он прислоняется к стене, запрокидывает голову, закуривает одной рукой. Пальцы чуть дрожат. Губы — липкие от помады, шампанского и всех этих фальшивых улыбок, что пришлось раскидать сегодня. — Красиво выглядишь. — голос. Голос из темноты. Наруто не открывает глаз. — Очередной фанат? Встань в очередь, детка. — Увы, очередь отменяется. Ты пойдёшь со мной. Он не успевает обернуться. Что-то острое — шприц? — вонзилось в шею. Глаза расширяются. Руки обмякают. Он падает вперёд, лицом в чью-то грудь. — Саске… — тихо срывается с губ. Тьма принимает его в свои объятия — не как враг, а как старый любовник, знающий каждую родинку, каждый шрам. Пальцы уже разжались, отпустив последнюю сигарету, последнюю претензию на сопротивление. Сознание тает — не как лёд под солнцем, а как тень от облака, которое так и не пролилось дождём, хотя все уже приготовились промокнуть до костей. А праздник, меж тем, продолжается. Где-то бьётся хрусталь, смешиваясь со смехом, где-то каблук вонзается в разлитое вино, где-то пальцы сжимают чужой локоть слишком крепко — но ничто не остановит этот блестящий маскарад. Музыка не умолкает. Шампанское не перестаёт литься. Никто даже не заметит его отсутствия. Зеркала по-прежнему отражают улыбки, люстры льют свет на пустые места за столами, а оркестр играет — будто так и должно быть. Потому что праздник — это единственная правда, которой они все договорились верить.