Принадлежности, рабочие и не очень

За звуками в наушниках совсем не слышно, как Илья подходит; да и эмоции еще не схлынули, горячие, шумные, шершаво ворочающиеся внутри. Радость и азарт, вспышкой ударившее удовлетворение, адреналин как сползающая с камней вода, напряжение в плечах. Камиль вздрагивает, когда чужое теплое дыхание ерошит волосы на макушке, дергает рукой и тут же пугается: он сейчас снова выдернет мышку из разъема, потому что в очередной раз запутался рукой в шнуре, пока елозил по столу. Секундой позже бахает осознание: никаких шнуров, он уже несколько лет играет на беспроводной, уже очень много лет, на самом деле. Просто очень любит свои вросшие привычки. А еще – путаться так, что потом фантомное присутствие ощущается даже за тысячи километров. Но сейчас присутствие не фантомное, а тяжелое, давящее на плечи, оседающее в легких простывшим ароматом мыла и кондиционера для белья. Илья трется носом о висок, дышит жарко, чуть быстрее обычного, целует, наклонившись, под челюстью – Камиль чувствует плотное прикосновение его губ, когда сглатывает, напрягая горло. Сухие теплые ладони скользят по плечам, к локтям и обратно, несколько раз туда-сюда по голой коже, словно Илья пытается на ощупь вспомнить, как Камиль выглядит, как ощущается в его руках. Вряд ли он успел забыть – и полдня не прошло, как Камиль был с ним, под ним и для него, – но все равно такая жадность приятна. Илья обычно сдержанный и неторопливый, и Камилю ужасно нравится, когда ему начинает плавить провода. – Ты уже оффнул стрим? – спрашивает Илья деловито, и Камилю стоит больших усилий сосредоточиться на вопросе. Спасает привычка всегда реагировать на голос Ильи, всегда выцеплять его слова. – Н-не, – он ерзает, дыхание Ильи ерошит волосы на груди. Или это сквозняк от кондиционера. Надо прекращать стримить в майке, что ли. – У меня перерыв, я сказал… – Илья поджимает зубами яремную вену, осторожно и ласково, но даже этого хватает, чтобы перед глазами вспыхнули алые пятна и мысли пошли волной. – Сказал, что мне нужно жратву забрать. – А по факту? – И по факту нужно забрать, – Камиль откидывает голову на спинку стула, открывая Илье полный доступ к себе, закидывает руку и вплетается в его волосы, отросшие и мягкие, льющиеся под пальцами как вода. – Мы с утра ничего не жрали. – Ну как, – Илья фыркает, и вся шея под его губами вспыхивает мурашками; Камиль одним движением сдирает с себя наушники и отбрасывает на клаву: жарко, очень жарко. – Конкретно ты поел. Несколько секунд уходит на прогрузку его слов, а дальше Камиль не знает, куда себя девать: ему неловко и смешно, и стыдно, и обжигающе горячо в груди от воспоминаний, как Илья, теплый и разнежненный сном, беспорядочно толкался в горло, хватал ртом воздух и чертил комнату блуждающим бестолковым взглядом. Взопрелая кожа шелково скользила под ладонями, бедра дрожали, хрипели сонные стоны. Кончив, Илья втянул Камиля на себя и долго, упоительно нежно целовал, пока его пальцы быстро двигались вдоль ствола, не сбиваясь и не позволяя ни отвлечься, ни уйти от беспощадной ласки. Камиль пытался ненавязчиво кусаться и протестовать, но все равно послушно кончил, когда жесткая подушечка плашмя проехалась по щели, опрокинув в удовольствие. Илья все трогал и трогал, пока не стихли последние электрические искры в позвоночнике, а потом резко перевернул на спину, притерся пахом к паху, выбил парный вздох рот в рот, и (Камиль уже успел подумать, что его сейчас оттрахают, и обрадоваться), чмокнув в кончик носа, споро поднялся с кровати. – Хочу попробовать на попугае сегодня поиграть, через диффуз, – заявил он задумчиво, подтянул штаны и ушел в ванную. Камиль слушал, как шумит за стенкой вода, и чувствовал себя недоебанным и выебанным одновременно. Солнце скользило по голому животу круглыми теплыми поцелуями, потом путалось в сваленном кучей одеяле, потом проваливалось за крыши, розовое, похожее на следы от губ. За весь день времени поесть так и не нашлось – и вот теперь, когда Камиль вспомнил, что надо быть взрослым, ответственным, самостоятельным и следить за своим питанием, именно этот момент Илья выбирает, чтобы припороть из соседней комнаты и спутать все планы, мысли, чувства. Загнанно дыша под его обжигающими прикосновениями, Камиль пытается вспомнить, о чем они говорили, что он там хотел сказать и какой вообще в этом был смысл, если он не собирался звать Илюху, обнимать его, дышать им. Комната плывет перед глазами, когда Илья разворачивает кресло, и Камиль оказывается с ним лицом к лицу, совершенно к этому не готовый. У Илюхи глаза – расплавленная нежность, теплый свет и горящее окно в ночи. Такие, какими бывают очень редко, потому что посреди тренировок, медиа-дней и бесконечных перелетов времени на любовь совсем не остается. Но сегодня все другое. И Илья другой: он нетерпеливый, но осторожный, он прижимает кресло спинкой к столешнице, чтобы Камиль не укатился и не навернулся, и только после этого прижимается сам. В неверном свете экрана вокруг его лица плывет голубое пламя волос – Камиль тянется погладить, но Илья в этот момент ныряет еще ближе, губами под ухо, рукой вниз по животу. Камиль со сдавленным выдохом упирается пятками в пол, вытягивается над сиденьем в прямую линию, рискуя неудачно повернуться и сверзиться с развернувшегося не вовремя кресла, но ведь Илья держит его, а значит не страшно, рядом с ним ничего не страшно. Белье стягивают в три руки; четвертая – рука здорового человека, явно принадлежащая Илье, – придерживает стул за ручку, чтобы не крутился, и сразу, стоит только Камилю плюхнуться на сиденье, тычется между ног. Терпения стянуть одежду полностью конечно ни у кого не хватило; спеленованный поперек бедер, Камиль съезжает ниже и старается как можно шире раздвинуть колени, чтобы Илье было удобнее его касаться. Это неудобно все равно: Илье не толкнуться внутрь, просто не дотянуться – и в итоге он просто дергает Камиля на себя и закидывает стянутые ноги кверху. – Илюх! – Камиль вскрикивает, сердце подскакивает к горлу, а потом начинает колотиться как сумасшедшее, когда колени ложатся Илье на плечо, а торопливое влажное дыхание трогает заднюю поверхность бедер. – Блядь, Илюх, я же… В распахнутый рот даже воздух протолкнуть не удается – Камиль сглатывает насухо и думает, что будет очень глупо умереть от того, что просто забыл, как дышать. Ужасно, ужасно глупо, Илюха будет очень долго ржать, если ему рассказать, осталось только найти слова, вернуть себе способность шевелиться, думать, дышать, да, точно, дышать. Камиль хлопает губами и, кажется, все-таки что-то вдыхает, потому что он все еще жив, определенно жив и ощущает, как Илья мокрым шершавым языком разлизывает ему… ну, мышцы… там, внизу, где… О боже! Камиль стонет, пробует вывернуться, но он сложен в кресле, прижат и полностью открыт для Ильи, мышцы входа рефлекторно сокращаются, стоит только по ним провести, и расслабляются снова. У них уже тысячу лет не было нормального секса, и Камиль знает, что прямо сейчас не выглядит ни разъебанным, ни раскрытым, и вообще что там Илья не видел – но стыдно так, что горит даже грудь и слова спекаются в горле. – Илюх, – беспомощно зовет Камиль в потолок и вслепую перебирает пальцами мягкие вихры, стараясь обратить на себя внимание. – Что? – отзывается Илья из инвиза. – Хуево? Мне перестать? – Не хуево, но тебе, наверное, все-таки перестать. – Не нравится? – Нравится. – Тогда что не так? По потолку бегают блики от экрана, полоса рыжего фонарного света тянется от расщелины между створками штор, длинная, уходящая в коридор и пропадающая в нем. И Камиль чувствует себя таким же пропащим, когда лежит под Ильей и не может найти в себе слов. С тихим вздохом Илья поднимается с пола, из ада, из преисподней или куда он там провалился с этим языком и губами своими блядскими. Осторожно перехватывает Камиля под коленями одной рукой, упирает ногами в край столешницы, блочит кресло собой, чтобы не развернулось и не укатилось, и нависает, заслоняя собой и монитор, и потолок, и полосу света, и весь свет целиком. Камиль смотрит, как его правый глаз, совершенно, в нулину черный, высвечивает насквозь экраном доты, и целоваться хочется невыносимо. – Что не так? – повторяет Илья терпеливо, наклоняется, чтобы Камиль мог дотянуться и прихватить его губы своими, позволяет себя прервать и утащить в поцелуй. Голова съезжает на ручку кресла, и Камиль устраивается удобнее, мычит и скользит языком вдоль языка Ильи; от запоздалой мысли, где этот язык только что был, мысли путаются, а в животе собирается горячий спазм. Мышцы сокращаются впустую, и Камиль не знает, правда не знает, что ответить Илье, когда тот осторожно разрывает поцелуй и смотрит, прямо и цепко. – Камиль. – Мне стыдно, – признается и еле удерживается от того чтобы зажмуриться, когда брови Ильи взмывают вверх. – Что-что? – Мне, ну… – Камиль кусает губы и вздыхает растревоженно, когда чувствует, как Илья прижимается ближе, а его рука ложится на бедро и медленно поглаживает, соскальзывая на внутреннюю сторону. – Стыдно, – заканчивает Илья с недоумением. – Да. – То есть как стримить, блядь, голышом… – Я не стримлю голышом! На мне майка. – Хуяйка. В таких майках даже детей по пляжу бегать не пускают, а там мамаши обычно вообще не заморачиваются, чтобы что-то прикрыть. – Ты накручиваешь. – Я? У тебя каждый второй донат про то, что кто-то хочет тебе отсосать, или отлизать, или выебать тебя. Такого даже у Миры нет, хотя тот за пиздежом вообще не следит и постоянно вбрасывает что-то пидорское. – Просто такая аудитория. – Только у тебя почему-то. – Ты ревнуешь, я не пойму? – Я? – Илюха отстраняется на мгновение, но тут же хмурится и наклоняется обратно. – Ревную. Пиздец как ревную. Если бы я мог на твоей тупой башке поставить свое клеймо, я бы это сделал. – У тебя все равно бы ничего не вышло. – Почему? – Потому что я не согласен вечно перебивать Яторо на Раддана и обратно. – Какой ты долбаеб, сука, – улыбается Илья, и Камиль улыбается в ответ, но тут же весь замирает, чувствуя его руку, трогающую между ног. Несколько пальцев плашмя ложатся на мокрую дырку, гладят по кругу, без нажима, и от этого предвкушения все сладко поджимается внутри. – А если серьезно: тебе не понравилось? – Мне понравилось. Но лежать вот так как-то стремно, если честно. – Ладно, тогда как-нибудь в другой раз, – легко соглашается Илья, но глаза у него темнеют еще глубже, такая чернота, что еще немного – и начнут втягивать все живое, Камиль вон, уже не здесь. Это страшно и тревожно, но это все еще Илья, который никогда не сделает ему плохо – мысль заземляет, Камиль с выдохом расслабляется, и в этот момент палец почти насухую ввинчивается внутрь, так плавно и гладко, что не остается времени даже чтобы испугаться. А когда Камиль спохватывается, палец уже внутри, глубоко и плотно, и от чувства наполненности сводит поясницу – так давно в нем не было никого и ничего, а Камиль соскучился, так соскучился. – Видел бы ты сейчас сейчас свое еблище, – ухмыляется Илья, но лицо у него сосредоточенное и глухое, влажно блестят выбритые виски. – Пиздец тебя таращит. Что, – он сгибает палец, и Камиль с глухим стоном гнется в дугу, пытаясь насадиться глубже, – давно никто не ебал? – Недора-батываешь, – выдыхает Камиль в два захода, – получается. – Получается что так. А что фанатов своих не попросил? Они для тебя что угодно сделают. И даже не распиздят никому, если сильно попросить. – Илюх. Ну хватит, – просит Камиль, и ловит взглядом взгляд, цепляется и падает в него, даже моргнуть не выходит. Черная бездна и белые звезды загрузочного экрана. Как-нибудь в другой раз, – мелькает обещанное в голове; представляется смятая простынь, приглушенный свет, снова раздвинутые ноги, снова язык, касающийся в таких местах, о которых даже думать жарко. – Действительно. Хватит. Помнится, когда Камиль решился впервые Илью поцеловать, у него от волнения чуть колени не подогнулись – хорошо, что Илья успел прибить его собой к стене. Приятно осознавать, что время прошло, а ничего не изменилось и он все такой же влюбленный идиот. Колени все такие же неуверенные – хорошо, что на них теперь не приходится опираться, можно расслабиться, или напрячься, или еще что-нибудь, как-нибудь, пожалуйста, Камиль правда не знает, куда себя деть, когда Илья просто сгибает палец внутри него под разными углами, а вторым только упирается, давит, но не пробует даже втолкнуться. – Блядь, – Камиль цепляется за свое несчастное кресло, чтобы с силой толкнуться навстречу, но Илья вовремя убирает руку. – Ну Илюх, блядь... – Сам блядь. – Ладно, я блядь. Можно уже меня нормально? – Камиль сглатывает, когда Илья снова прижимается подушечкой указательного ко входу и снова не вводит ни на фалангу. – Можно тебя нормально – что? – Ну, – он скашивает взгляд книзу, туда, где рука Ильи двигается между его ног, медленно и неравномерно – и тут же отводит, ошпарившись о картинку. Как же жарко. Как же жарко, стыдно и недостаточно. – Ну? – Не издевайся надо мной. – А ты тогда не стримь раздетым. – Не могу. У меня часть фанбазы на это пришла. – Тогда ничем не могу помочь. Его замучают до смерти, – с жаром думает Камиль и стонет, когда Илья проталкивает еще один палец. По одной слюне тяжело, но как же хочется, как же Камилю нужно это все, поэтому он не позволяет ни одной мышце дернуться или напрячься, чтобы Илья не подумал, что ему не нравится, чтобы ни в коем случае не прекратил. А тот может: у него взгляд – прицельный в лицо Камиля, колючий, как наждачка, и въедливый, как сканер. Он может сколько угодно поносить Камиля в пабах, ебать ему мозги, называть его блядью или даже как блядью им использоваться, но – и Камиль в этом убеждался не раз – как только он почувствует хоть тень недовольства, то остановится, чего бы ему это ни стоило. И от этого знания, такого огромного, что просто не помещается в голове, горят слова на губах – Камиль не знает, как их произнести, но с ними точно надо что-нибудь сделать, поэтому он хватает Илью за футболку на груди и роняет на себя, ближе, еще ближе, прижаться, притиснуться так, чтобы ничто их не разделяло, пожалуйста, Илья, пожалуйста. Чужой язык тут же толкается в рот, пальцы ввинчиваются в зад, Илья наваливается на кресло, запирая Камиля в себе: в своем запахе, взгляде из-под ресниц, торопливых выдохах и коротких рычащих стонах, в словах, которые прорываются, стоит только прервать поцелуй, – со всех сторон. Камиль растворяется в своей принадлежности, держится за плечи Ильи изо всех сил, потому что во всем движении вокруг это – единственное настоящее, что у него есть. Пальцы внутри снова поворачиваются, упираются в простату отточенным правильным движением, и Камиль со стоном выползает из-под Ильи – точнее пытается, но куда ему из этого кресла, из этой позы и от этого Ильи. – Илюх, – зовет он, и голос звучит до стыдного жалобно, но уже плевать. – Перестань. Я кончу сейчас – Так кончай, – Илья хмыкает и вжимается лбом в плечо; Камиль только сейчас замечает, как рвано и торопливо двигается его левый локоть, кисть растворена в темноте. Под языком немедленно собирается слюна, и Камиль с трудом ее сглатывает, прежде чем выдохнуть: – Я не хочу так быстро. – Тебе еще извращенцам своим стримить, не забывай. – Они не… – удовольствием прошибает так, что дрожат бедра, хочется опрокинуть Илью на спину и опуститься на его член, но у Камиля просто никаких шансов из своей позы продиктовать хоть какие-то условия. Точно, продиктовать… Что он там говорил? О чем? Зачем? – Довести меня пальцами – твой максимум сегодня, я правильно понимаю? Илья вздрагивает. Поднимает лицо, и Камиль замирает под его взглядом, не решаясь даже взгляд отвести. Внутри все скулит преданной псиной от того, какой Илья сейчас невозможно красивый. – Завтра не встанешь, – тихо обещает Илья, таким голосом, что внутренности стискивает от восторга – и Камиль кончает, вздрагивая под ним, мелко, бесконтрольно, кусает за плечо через футболку, сжимается на пальцах и слушает, как Илья что-то шепчет на ухо, низко и горячечно. Слов не разобрать, но Камиль слышит в этом бормотании свое имя и тоже пропускает его в себя, весомое, ощутимое – Илья его хочет, Илья его зовет, Илья признается, говорит, что... Между именем слоняется что-то еще, очень важное, очень ценное, Камиль это скорее чувствует, чем слышит, не уверенный даже, что Илья вообще произносил это голосом, а не одними губами, не сомкнувшимися после стона. Но это и не главное и главным вот это – обязательно услышать, чтобы поверить – никогда не было. Поэтому когда Илья опускается на него вполвеса, укладывает голову на груди и бормочет, морщась: – Я тут наболтал. Ты не слушай, – Камиль легко кивает и улыбается в потолок. – Насчет того, что я ходить не смогу? – Не, – Илья фыркает. – Это запомни. – Я – запомни? Сам уже не справляешься, дедуля? – Ты старше меня, забыл, блядь? – Конечно, забыл. Ты же дед, а я даже старше тебя. Илья смеется, и его смех отбивается чечеткой в грудной клетке. Камиль походится пальцами по его взмокшей шее, с удовольствием зарывается в волосы. Поза отвратительна, и если он пробудет в ней еще хоть пару минут, то завтра не встанет, даже если Илья не соберется его ебать – уф! – но шевелиться хочется еще меньше, чем наконец избавиться от тянущей усталости в пояснице. Хорошо, что Илья, как обычно, все решает за двоих и просто спихивает его ноги со стола на пол. – Ау. Ты все во мне сломал! – Ничего, починишься, – бодро отбивает Илья и тянет салфетку из пачки, валяющейся на столе. – Вставай давай, тебя там уже заждались, наверное. Камиль сначала планирует обидеться, всерьез планирует, секунды две точно, даже слова подбирает, чтобы красиво уйти в закат (вычеркнуто) душ и долго, с намеком шуметь там водой. Но потом замечает, как Илья старательно прячет горящие кончики ушей, но ни отнекиваться, ни шутить не пытается – а значит, все сказанное было сказано на самом деле, и теперь от этого слегка неловко, нервно и непонятно, куда дальше крутить диалог. Вся обида уходит разом, как пузырь газировки, собравшийся под горлом, и становится так легко дышать. Камиль на кресле подъезжает к Илье, тормозит за спиной и утыкается лбом в напряженную спину, обнимает руками поперек живота. К груди столько тепла, что хочется смеяться. – Ничего, – Илья в объятьях дышит спокойно и ровно, но Камиль слышит стук его сердца, так что его не наебешь. – Подождут. – Курьер тоже подождет? – Ой блин!