Принадлежности, рабочие и не очень

Просыпается Камиль от того, что ему на лицо ложится горячий солнечный отпечаток, лижет ярко-рыжим цветом глаза сквозь опущенные веки, собирается сухим ласковым теплом на голой шее. Под сербским солнцем жарко даже зимой, оно проливается в линзу незашторенного окна и остается на коже ощутимыми тлеющими прикосновениями. Будешь медлить – покроешься ожогами, будешь долго игнорировать – сгоришь. Жар медленно укутывает все тело, собирается под кадыком горстью дрожащего воздуха, стелется по горлу, грудной клетке, впалому животу – и вдруг так стискивает бедра, что Камиль ошарашенно дергается и распахивает ресницы, порываясь сесть. Тут же слепнет от света, падает обратно на подушки, накрывает свои несчастные глаза сгибом правого локтя. Левой рукой он наощупь находит голову Ильи и вцепляется ему в волосы. – Бля, че ты делаешь, – стонет Камиль полуосознанно, проходясь ногтями по коже на затылке. – О, ты проснулся! – отвлекается Илья, и к Камилю на секунду возвращается способность дышать. – Раздвинь ноги, мне так неудобно. Камилю хочется вбросить в ответ, что ему, вообще-то тоже неудобно просыпаться с ощущением, что он проваливается в ад, если судить по температуре щек и тому, каким грехом они тут занимаются. Но проводки в голове плавятся от удовольствия, воздух, похожий на дребезжание жара над раскаленной дорогой, с трудом доходит до легких, мозг сбоит от недостатка кислорода, и Камиль решает все-таки не позориться в поисках искрометной шутки, поэтому молча сгибает ноги в коленях и расставляет пошире. Пока Илья не передумал и не сделал ситуацию хуже. Или лучше, Камиль не понимает. Илья, он как солнце, и рядом с ним Камиль постоянно в огне. Жар обволакивает член до основания, смыкается кольцом горячих губ у самых яиц – Камиль в последний момент вспоминает, что нужно лежать и не рыпаться, за попытку выебать в горло Илюха его потом по головке не погладит. В моменте может даже и разрешит, если проснулся в настроении, но потом, залечивая неосторожно поврежденные связки, точно устроит Камилю такую мстю, что придется в очередной раз жалеть, что родился на свет с головкой и прочими запчастями, которые Илюха в нем, конечно, любит, но не всегда и не везде разрешает пихать. В прошлый раз это были задворки какого-то клуба, темного и душного, полностью состоящего из грохота, пластиковых стен и неоновых ламп под потолком. Илюха выцепил его посреди ужасающе смешной истории от бармена – кажется, седьмой за вечер, сложно было уследить: у Камиля после ссоры с Илюхой было отвратительное настроение, а у парня за стойкой оказался необыкновенно приятный голос и ярко-голубые глаза. А еще он так улыбался, словно никого, кроме Камиля, в зале не было. Не то что некоторые, которые забывают даже сообщение в дискорде натыкать, если лень подарок на днюху прислать. И вот теперь эти некоторые тащили Камиля к выходу из зала, все дальше от бесплатных коктейлей, громкого смеха и голубых глаз. Пальцы, обернутые вокруг запястья, были влажные, чуть дрожащие. Картинки плыли перед глазами неоновыми пятнами. Камиль неосторожно зацепил носом кроссовки порожек на выходе, налетел на кого-то в дверях – тут же на ребрах оказались чужие незнакомые руки, смех взбил волосы на виске, губы почти коснулись уха: – Осторожно, сладкий. Илья дернул за собой с такой силой, что мир закружился перед глазами, воткнулся в спину жесткой кирпичной спиной. Заныли мышцы. Камиль почувствовал, как по инерции дернулась голова, и зажмурился в ожидании удара, но на затылок легла ладонь, оберегая, а спереди прижалось теплое тело, не позволяя ни упасть, ни сползти. В темных, почти черных сейчас глазах не отражался свет, и Камилю казалось, что вот-вот пойдет дождь. – Я не бду звняться, есль что, – пробормотал он, едва справился с головокружением. От близости Ильи тело ожидаемо напрягалось и горело, дыхание толчками двигалось в горле, сохли губы, но Камиль все еще был обижен. Возбужден, обижен и пьян, а еще его отлучили от стойки с коктейлями, которые, по случаю дня рождения, сегодня выходили для Камиля бесплатными. Слышишь, ты, говно бесчувственное, даже какой-то бармен меня поздравил, а ты забыл. И разорался, когда я тебе это припомнил, как будто это я был виноват, что в пати опять попались сплошные руинеры, Гиро – хуйня, а не керри, а ты совсем не умеешь на нем играть. Камиль гонял в голове все эти дурацкие мысли, пока Илья прижимал его к стене в темном переулке и прижимался сам, всем телом от щеки до напряженных бедер, а его дыхание текло за воротник спортивной куртки. Небо над головой распласталось черное и звездное, какое бывает только в самые холодные безоблачные дни зимы; ветер коротко лизнул поясницу, вызывая неконтролируемую дрожь – Камиль дернулся, и Илья дернулся вместе с ним, поднял голову, заглянул в лицо, беспомощно и потерянно, как щенок, и глаза у него тоже были черными, но звезд не было, один только Камиль, выкрашенный в блонд, длинным белым рисунком во всю радужку. Так глубоко и так красиво. Я тебя люблю, тогда подумал Камиль впервые. Как же это я так? – Прости, что я такой козел, – Илья смотрел на Камиля его собственными отражениями. – Курьер не успел привезти приставку, а с пабом… Там ты вообще был не при чем. – Приставку? – Да. Ну типа… – Илья моргнул, неловко тряхнул головой и улыбнулся, тепло, несмело. – С днем рождения тебя? Поцелуй получился дурацким, сладким, пьяным, полным дрожи от пронизывающего ветра и горячих ладоней на голой коже поясницы. А потом Илья опустился на колени, и звезды рассыпались под прикрытыми от удовольствия веками. Все, что Камиль запомнил из того вечера: что Илья не любит, когда в него толкаются без спроса, что у него обжигающе горячий рот и жесткие пальцы, оставляющие россыпь синяков, если их не контролировать. И что у тетки-продавщицы из круглосуточного цветочного на углу слишком уж хороший слух – или слишком подозрительный взгляд, тут Камиль не решился уточнять, но каждый раз, ловя на себе фокус ее внимания, автоматически краснел и ускорял шаг. Илюхе стыд был неведом по умолчанию – в тот раз, после того как Камиль спустил ему в горло, а потом еще и испачкал кроссовки, пока блевал за мусорным баком, тот поглядел снисходительно и пошел искать в ближайшем магазе минералку без газа. Сейчас, пропуская член Камиля до самого горла, Илья продолжает смотреть в лицо, пробует удержать взгляд и недовольно морщит нос, когда у Камиля сами по себе закатываются глаза. Его неодобрительное мычание вытягивает из тела сухую вынужденную дрожь. Мразь какая. Илья слишком сильно любит, чтобы на него смотрели в такие моменты: когда он демонстрирует, что он умеет, чему новому он научился и каким образом он в этот раз попытается Камиля прикончить. Почти как в пабах, только тут никакая таверна не спасет – Камиль проверял. Но сейчас ему все это невыносимо до крайности: раннее утро, яркое солнце и губы Ильи на члене уничтожают в нем человека. И если Илья в очередной раз затеял игру в гляделки, то Камиль, пожалуй, гг с нулевой. Его солнце обязательно его потом за это прижарит, но мысль страдать от надувшегося Ильи все еще кажется привлекательнее попытки открыть глаза, поэтому он отворачивает лицо к стене, пропускает через себя еще один взмык Ильи и перебирает пальцами мягкие светлые пряди, почти не имеющие веса. Возбуждение катается по пищеводу большое и теплое, похожее на глоток горячего чая или слишком глубокий вдох. Когда Камиль пытается продышать его, сглотнуть, толкнуть ниже по животу, чтобы быстрее отмучаться, Илья это чувствует – как чувствует всегда, если Камиля можно нагреть еще сильнее. И делает это ненавязчиво: трется затылком о ладонь, ластится, дается в руки, сквозь шторку полуопущенных ресниц Камиль видит его спокойный взгляд и сосредоточенную морщинку поперек лба. В голове становится душно от нежности; Камиль знает, что с Ильей нельзя терять бдительность, но ведется, каждый раз ведется, как последний дебил. Сначала он даже не понимает, что происходит, слишком увлеченный мерно нарастающим возбуждением и тем, как Илья реагирует на встречную ласку, мягко жмурясь и позволяя чесать себя за ухом. Но потом вокруг члена стискиваются пальцы, оттягивая крайнюю плоть, Илья выпускает член изо рта – тут же бросает из жара в холод, поясницу кусает дрожью, – и плашмя, с нажимом проводит языком по открытой головке. Камиль забывает себе напомнить не орать. Острое, похожее на боль удовольствие вспыхивает в венах, заставляя задыхаться. Камиль кашляет, разбитый о крик голос отзывается сухим надтреснутым звуком, и Илья кидает беспокойный взгляд из-под разбросанной челки, но экзекуцию не прекращает. – С-сука, – хрипит Камиль, глядя на то, как губы Ильи растягиваются в паскудной улыбке. – Конч. Я же в этот раз нигде не проебался! – Это тебе предупреждение на будущее, чтобы даже не думал, – лыбится Илья, совершенно забывая, что ладонь Камиля все еще лежит у него на затылке. Забывая совершенно зря. Раньше, чем Илья успеет выкинуть еще какое-нибудь паскудство, Камиль покрепче берется за его волосы и с силой тянет на себя. Илья слушается, даже не думая сопротивляться, придвигается ближе и ржет, когда член Камиля проезжает вдоль его щеки, оставляя мокрый блестящий след. – Бля, если ты мне членом глаз выбьешь, это будет такой кринж. Я даже в ментовку на тебя пожаловаться не смогу, там же все сдохнут от смеха, – гогочет Илья и подзатыкается, только когда головка ложится ему на губы, давит, вынуждая открыть рот. – А если я с добрым утром тебя так… – торопливо начинает он и не успевает закончить, потому что Камиль подбрасывает бедра и загоняет член ему в рот так глубоко, что гладкие стенки гортани сжимаются на головке. Ну что же, с добрым утром меня, думает Камиль, переживая горячечный приступ возбуждения. Какая же мне потом пизда. Это оказывается интересным опытом – ебать Илюху в рот, точно зная, что за этим обязательно последует расплата. Теперь Камиль не закрывает глаза и не отводит взгляд, следит, как Илья, дернувшись назад, насаживается обратно, крепко прихваченный за затылок. Бицепс стонет от усилий: удержать Илью на месте, пусть даже утреннего и возбужденного, оказывает непросто. Он упирается ладонями в матрас, тянется в сторону, отворачивается, смотрит недовольными черными глазами, и Камиль не знает, на что у него стоит больше: на этот рот, на этот взгляд или на то, что у Ильи между расставленных бедер качается твердый, блестящий от смазки член. – Блядь, какой ты охуенный, – стонет Камиль, расслабляя руку, чтобы Илья мог глотнуть воздуха, и тут же натягивая его обратно с влажным хлюпом. Слюна щекотно стекает по яйцам – Камиль порывается собрать ее пальцами, но чувствует, что не удержится: от взгляда Ильи у него поджимается задница, вставить в себя что-нибудь хочется невыносимо. Но идея растягивать себе под носом у Ильи, пока тот задыхается на его члене, звучит как полный пиздец, Камиль решает отложить ее до случая, когда напьется до состояния, отрубающего инстинкт самосохранения, и выгибается, упираясь затылком в подушку. Илья смотрит исподлобья, жарко, почти не моргая; кожа на его затылке взопрела и влажно скользит под ногтями. И все эти ощущения вкупе с мокрыми красными губами, скользящими вдоль ствола, кажутся настолько нереалистичным, что Камиль никак не может заставит себя заткнуться. Он стонет почти не переставая, бормочет: – Давно тебя над было так, с тобой нельзя по-хорошему. Точно зная, что по-хорошему – можно, а вот “так” – не особо-то, и Илья за это ему потом устроит такое, что лучше бы Камилю прямо сейчас покаяться, кончить и кончиться. Самостоятельно, пока Илья и его фантазия до него не добрались. Но Камиль слишком занят тем, что удерживает Илью на месте, мокнет под потом, капающим с его челки, вскрикивает под его недовольными грудными стонами, отдающимися во всем позвоночнике большой кипящей волной. Илья еще несколько раз пробует вывернуться, выдраться из хватки, хотя бы упасть за кровать; потом – пустить в ход зубы. Камиль чувствует, как резная кромка предупреждающе сжимается у основания, и смотрит неверяще: – Нет. Ты так со мной не поступишь, – и по взгляду Ильи понимает: никогда. Илья моргает, осознавая, что спалился. В своей нежности, осторожности, неспособности сделать по-настоящему больно – и тогда мышцы его лица расслабляются, становится мягче рот, растворяются морщины у глаз. Под рукой Камиля он подвижный и послушный, сам идет навстречу, прижимает язык к стволу, выгибается в пояснице и раскачивается на кровати, помогая нагнать и удержать темп. Еще несколько толчков, пока до Камиля наконец не доходит. – Ты! – он ошарашенно замирает, не понимая, каким словом сейчас будет сподручнее Илюху отхлестать. – Ты… типа, специально? – Илюха щурит глаза в улыбке, и Камиль понимает, что не прогадал: – Ты изначально хотел, чтобы я тебя… Не договорив, он отталкивает Илью от себя, опрокидывает на спину и валится сверху, коленом раздвигая чужие ноги. Без промедления сует пальцы между мягких белых бедер – гладко, скользко и очень мокро. Илюха подрагивает, облизывая распухшие губы, смотрит с прищуром снизу-вверх: – Ну и? Ебать меня сегодня будем? – А нормально попросить? – По-моему, я охуительно попросил. Чуть глотку себе не порвал. С Ильей легко и одновременно так сложно, что Камиль однажды точно загремит в дурку. Еще пара таких попыток привлечь его внимание – и сто процентов, у него и так уже чайничек трещит будь здоров. Иначе не объяснить, почему он каждый раз позволяет себя по этим горками катать, не задавая вопросов до и ничего не предъявляя после. Вот и сейчас он просто молча укладывается между широко расставленных ног, прижимается головкой к растянутой дырке и входит длинным гладким толчком, едва успевая удержать Илью на месте – того выламывает от удовольствия, разноцветная челка рассыпается по подушке, вспыхивает веером, когда Илья перекатывает голову, чтобы уткнуться носом Камилю в плечо, прикусить сквозь футболку. – Давай уже, – напряженно, на грани просит Илья. Камиль подцепляет пальцами колючий подбородок, вздергивает, чтобы теперь Илья точно не отвернулся. Чтобы смотрел, как Камиль опускается над ним, расставив локти по обе стороны от головы, отгораживается и запирая; чтобы чувствовал, как дергает судорогами вжатые друг в друга бедра, чтобы приоткрыл рот и позволил облизать соленые губы, прежде чем углубить поцелуй. Одновременно с этим Камиль начинает мелко, почти без движения толкаться в нем, и Илья хрипло стонет ему в рот, отворачивается, не давая продолжить поцелуй. – Я сейчас задохнусь, – предупреждает и улыбается, вздрагивая, когда Камиль припечатывает губами крупную крепкую мышцу у него на горле. Голубая вена бешено колотится, убегая за воротник футболки. Илья заламывает брови и тихо зовет: – Камиль. Камиль думает, что заебывать Илью – все-таки ужасно увлекательное, хоть и опасное по всем параметрам хобби. Потом чужие бедра сжимают его бока, и он перестает думать вовсе. Кончают они вразнобой. Камиль – чувствуя, как мышцы вокруг члена сжимаются крепко и хаотично, а ноги, закинутые ему на поясницу, почти не дают двигаться. Оргазм Ильи он пропускает вовсе; когда перед глазами перестают кружить оранжевые вперемешку с желтыми круги, Илья уже с недовольным сопением водит пальцем по белесому пятну, расползающемуся по футболке. И хорошо, что состояние футболки интересует его больше, чем состояние Камиля, потому что состояние Камиля прямо сейчас – помогите. В моменте он не способен решить, как жить дальше: идти в душ, за кофе или сразу в окно. – Если что, сегодня твоя очередь относить вещи в химчистку, – врывается Илья в его мысли, решая сразу все вопросы. Потому что очень сложно думать о каких угодно походах, когда ты до крайности возмущен. – Почему опять моя? В тот раз тоже я носил. – Теперь это твоя обязанность. – Да почему? – Потому что обязанность мужа – ходить на работу и приносить деньги в семью, обязанность жены – сидеть дома и следить за порядком. Это называется традиционная семья. Камиль моргает. – А как мы назовем тот факт, что жена мужа только что в зад выебала? Илья перевод взгляд с футболку на него, и на секунду Камилю кажется, что в его глазах появляется осознанность. – А это мы назовем “равноправие”. Только кажется, конечно.