Принадлежности, рабочие и не очень

Камиль правда старается об этом не думать: забивает время делами и очень занятным бездельем, катает пабы на стримах, катает пабы без стримов, катается на велике после пабов, когда подгорает в причинном месте, из которого у его недоразвитых тиммейтов руки растут. В такие моменты отвлечься получается особенно хорошо, потому что к покатушкам зачастую прилагается выволочка от Ильи за то, что Камиль опять куда-то умотал в темноту и не отвечал на звонки и сообщения, потом полноценный разбор полетов, потом воспитательная работа и усталый вздох: – Ну чем ты, блядь, вообще думал, когда пропадал на всю ночь? Камиль признается: тем самым многофункциональным устройством, которое и за подогрев, и за логику, и за приключения в ответе. Илья закатывает глаза, закатывает рукава, закатывает Камиля в матрас – и дальше Камиль может только орать, хватаясь руками за покатые, скользкие от пота плечи, просить и задыхаться. Дурные мысли уходят, голова пустая до звона; стоя в душе Камиль ощущает себя очень чистым, как будто выпотрошенным насквозь. Пенные ладони отирают ягодицы, под ними, потом – между, там, где все открытое и чувствительное, где Илья еще пару минут назад толкался быстро и обжигающе горячо, а потом вставлял пальцы и измывался, заставляя выпрашивать член обратно и обещать больше не быть таким долбаебом. Камиль жмурится, трясет головой в попытках соскочить с этих воспоминаний, но становится только хуже – тело напрягается, горит и снова возвращается в ту точку, где Илья однажды открыл рот и произнес страшное. Вспыхивают щеки, становится душно, влажно, невозможно дышать. Камиль торопливо вылезает из душа, обтирается полотенцем, влезает в пижамные штаны, накидывает футболку на плечи и несколько секунд – минут? время идет по спирали – пялится в запотевшее зеркало над раковиной. Кто-то нарисовал на нем пальцем косой ухмыляющийся смайлик и теперь, когда в ванной комнате полно пара, эту зловещую рожу видно особенно хорошо. Она пялится на Камиля так, словно знает о нем что-то постыдное и тайное. Может и знает: не то чтобы Камиль себя сдерживал в душе в последнее время, не то чтобы это хоть как-то билось с общепринятым представлением порядочных нарисованных рожиц о пубертате. Точно не пальцы в заднице или попытки обтереться о дверцу душевой, когда становится совсем невмоготу – Илья свалил в свой злоебучий Китай, Камиль свалил на него ответственность за свое поведение и медленно, но безостановочно сходил с ума. Так что нет ничего удивительного в том, что теперь, когда Илья вернулся, Камиль немножечко не в себе. Он бы еще на подольше там завис – Камиль бы дожился до комнаты с мягкими стенами, и никакая рожа в душе с ее укоризненным взглядом его бы не спасла. Зависая взглядом на этой косой ухмылке, Камиль вспоминает, что у Ильи была такая же, когда он говорил, что в другой раз… ну… Член дергается, задевает свободно болтающиеся на бедрах штаны, под языком вспыхивает удовольствие – Камиль сглатывает соленую слюну и не думает, не думает, не думает о белой обезьяне. Его личная белая обезьяна – тот вечер, когда Илья трогал его языком между ягодиц и обещал в следующий раз сделать все по-настоящему. И теперь Камиль физически неспособен думать о чем-либо кроме. Из запотевшего зеркала на него глядят черные, выжженные в ноль глаза. Когда Камиль выползает из душа, Илья вскидывает на него взгляд “о боже, наконец-то, я думал, что ты там сдох”, но ничего не говорит. Его ухо заткнуто наушником, пальцы неустанно порхают над клавиатурой, в очках отражается открытое окно дискорда и желтые полоски фраз, складывающиеся в стопку. – Ты пойдешь? – шепотом спрашивает Камиль и, когда Илья смотрит на него, приподняв бровь, кивает в сторону ванной комнаты. Из открытой двери валит такой пар, словно Камиль там запускал стартап по банному комплексу, ну или химической лаборатории, на худой конец. Воздух влажный, пахнет охапкой пены и гелем после бритья. Илья коротко дергает ноздрями, как хищное животное (Камиль закусывает губы изнутри и заставляет себя молчать и не творить хуйню, хотя больше всего хочется прямо сейчас содрать с себя полотенце и залезть к Илье на колени, спихнув ноут с кровати), очерчивает взглядом поджавшийся живот и выпуклость в паху (Камиль коротко стонет в нос), и мотает головой. А потом кивает в сторону кухни, и Камиль запоздало ощущает горький запах свежесваренного кофе. – Да, Дим, я тебя понял, – Илья не сводит с Камиля взгляда, пока тот медленно, шаг за шагом, подходит к кровати. – Но я надеюсь, ты меня тоже услышал. Он звучит хрипло и надтреснуто, но горло не прочищает: считает слабостью вот так, в открытую, признавать полную потерю самоконтроля. Камилю уже наплевать: он перед Ильей не только контроль, а всего себя успел потерять, полностью или кусками, которые Илья от него отрывал, теперь уже боятся нечего. Поэтому он упирается коленом в край матраса, прижимается губами к растрепанной макушке и нетерпеливо вздыхает, когда на бедро под полотенце ложатся горячие ладони. Губы Ильи оказываются над самым пупком, когда он говорит: – Приехать? – тихое “п” слепым выдохом ложится на кожу, и Камиль убеждает себя оставаться в сознании; кто бы там ни был этой сволочью, которая прямо сейчас пытается спереть его Илюху, такую моральную травму он не заслужил. – Прямо сейчас? Слишком много слов, касание за касанием, теплыми мурашками, уходящими вниз по животу. Камиль полностью забирается на кровать, расставляет колени шире, чуть прогибается и чувствует осторожные пальцы поверх еще влажных мышц входа. Капля пота скользит вдоль позвоночника, похожая на прикосновение языка. – Нет, не особо занят, – говорит Илья на каком-то чужом наречии; Камиль узнает слова и одновременно ни слова не понимает, его запирает между этим голосом и этими руками, кровать под ним качается, убаюкивает. – Да, давай я тогда лучше приеду и вместе с Никитой решим этот вопрос. Ждите через час. Потом что-то хлопает, раз, второй, третий: крышка ноутбука, сам ноут – о пол, поехавшая крыша черепицей или это спина так бьется о матрас, о-о-о, как же поебать. Камиль обхватывает бедра Ильи коленями, находит ладонью крепкую шею и восторженно стонет, когда чувствует внутри себя сразу три пальца. – Блядь какая, – то ли жалуется, то ли восхищается Илья; взгляд у него пропащий, а пальцы, тянущие с носа очки, дрожат. – Ты же только-только с члена слез. – Хочешь сказать, у тебя второй раз не встанет? – фыркает Камиль и давится словами, когда пальцы изгибаются внутри него, осторожно, но настойчиво, трут вокруг простаты. Широкие суставы раздвигают мягкие растянутые стенки. – Хочу сказать, что куплю тебе пробку на дистанционном управлении. Чтобы не блядовал, пока меня не будет. Камиль не успевает ни возмутиться, ни испугаться, ни уточнить: куда это Илья собрался и где он собирается быть, если не рядом с ним? Быстро и очень ловко для своей комплекции Илья выворачивается из штанов, спихивает их куда-то за борт и прижимается голыми бедрами к бедрам; его полувставший член трется о живот Камиля, и тот жмурится и дрожит, представляя, как сейчас снова получит его в себя. – Нахуй, я передумал, никаких пробок, – лихорадочно шепчет Илья ему в шею. – Будешь носить пояс верности. – Ты на меня еще паранджу надень. – И надену. У Маги и его знакомых наверняка есть. – Не, у них эта тюль как-то по-другому называется. Илья смеется, дрожит над Камилем, большой и подвижный, как облако, сдвигает что-то, кажется, жизненно важное, внутри, потому что воздуха совсем перестает хватать. Камиль запрокидывает голову, чтобы надышаться горячими, обжигающими гортань вздохами, но не успевает глотнуть и пару раз, как Илья припечатывает его горло губами, и дышать становится совсем нечем. – Боже, Илюх, – Камиль теперь вздрагивает под ним без остановки, пальцы на ногах загребают простыню, когда он пробует найти под собой хоть какую-нибудь опору. – Давай, а? Пожалуйста? – Обожди, – отвечает Илья, запыхавшись, и Камиль цепляется за его шею уже обеими руками, чтобы найти опору хотя бы в нем, как находил всегда. – Между прочим, пока некоторые дрочили в душе, я делами занимался. – Я не дрочил в душе! – А что ты делал? – Мылся. – Тогда я запрещаю тебе ходить душ после тренировки. – Почему? – Потому что если ты продолжишь выходить из душа, где ты просто мылся, с таким лицом, как я смогу убедиться, что твоя задница в безопасности? Камиль смеется, хоть это и непросто: от возбуждения все горит, все стягивает внутри. Мысли цепляются одна за другую, сталкиваются колени, на животе мокро - и сложно разобрать из-за кого именно, но скорее всего из-за Камиля, ему всегда рядом с Ильей нужно так мало, чтобы стать мягким и мокрым. Илья иногда смеялся, говорил, что Камиль течет как девчонка, но как-то так у него выходило это сказать, что Камиль ни разу не сумел обидеться; он отвечал: “Я тебе сейчас покажу, кто тут девчонка”, и иногда даже показывал, но чаще просто падал на спину и увлекал Илью за собой. И еще про девчонок. Однажды на интервью у Камиля спросили, какие из них ему нравится. Это был лан, и были камеры, и сотни людей вокруг – а он стоял, глупо улыбался, хлопал глазами и не знал, что сказать. Если дать хоть один намек в сторону Ильи, могут догадаться, что речь о нем, а если не дать ни одного – точно догадаются. Камиль беспомощно смотрел на интервьюершу, пока менеджер не утащил его обратно к команде по очень важному делу, а позже Камиль выяснил, что важным делом оказалось желание всей тимы его спасти, потому что выглядел он так, словно сейчас грохнется в обморок. А за полгода до того дня они с Ильей в очередной из тысяч раз пересеклись в дискорде, и Илья снова не уступил ему керри. Илье были звенящие девятнадцать, он встречался с Элей, готовился взять второй инт, был самым обсуждаемым керри, искал себе постоянную хату в Белграде и знать не знал, что где-то далеко, на другом конце дискорда, Камиль планирует испортить ему жизнь. Правда тогда из планов у Камиля было пикнуть Трента-пятерку и добивать Илюхиной Луне всех крипов на лайне, а ты ж посмотри, куда карма его завела. Не посрись они тогда в дискорде, может, и не пришлось бы потом извиняться, а потом извиняться за то, как извинился в первый раз, ведь он совсем не то имел в виду и вообще не считает Илью обмудком, особенно, если тот прекратит пикать себе керри, когда Камилю тоже надо, и называть Камиля дегенератом вслух. Потом при встрече пришлось извиняться снова, даже руку жать, потому что Серега стоял за спиной и хмурым взглядом буравил спину. Илья улыбался натужно и выглядел так, как будто его тоже кто-то держит на прицеле. Наверное, на этом и сошлись – на ненависти к тем, кто мешал им ненавидеть друг друга. Тогда Камиль смотрел на него сверху вниз, такого мелкого и несуразного, с этими дурацкими круглыми очками и отросшими волосами, уложенными на прямой пробор; смотрел и думал, что может уложить его с трех ударов, а если еще немного подкачается, а Илья – еще немного наберет, то с одного. Илья набрал, Камиль подкачался – и теперь вот, лежит под ним, весь взмокший и загнанный, задыхающийся от стонов, растянутый на его пальцах и совершенно себя не помнящий. Простынь под поясницей собирается крупным плотным валиком, когда Камиль толкает себя ниже по кровати, стараясь насадиться глубже. Илья вжимается ртом в его выгнутую шею, и слова застывают под его губами, как Камиль застывает весь под ним, дышит со свистом и смаргивает душные слезы с глаз. – Ты в порядке? – Илья оказывается над лицом, нависает, оперевшись на локоть, щурится подслеповато, такой ужасно милый и родной, что сердцу тесно между ребер. – Буду, когда ты мне уже вставишь. А что? – У тебя просто такое лицо… О чем ты думал? – О том, что увидел тебя в первый раз и подумал, что могу вырубить с трех ударов. Илья застывает над ним, моргает удивленно, по-совиному. Мелкая испарина покрывает его шею дребезжащим электрическим золотом, и Камилю так плохо от того, какой Илья красивый, и так хорошо, что хочется разреветься. И можно было бы рискнуть, но тогда велика вероятность, что Илья охренеет, сдаст назад и отправит его в ванную умываться, а Камиль сегодня в ванной уже был, там совершенно ничего интересного. Поэтому он поджимает губы и подкидывает бедра, чтобы чувствовать, как трутся их члены, зажатые между животами. – Если у тебя еще не до конца встал, я могу тебе пососать. – Да подожди со своим пососать, – обрывает его Илья и опускается на локти по обе стороны от его лица – так, что теперь Камиль не видит вообще ничего кроме него. – Ты хотел мне уебать? Камиль раздраженно вздыхает сквозь зубы. Пальцы внутри него делают несколько коротких резких толчков, раздражая мышцы звенящим, почти невыносимым удовольствием, и Камиль понятливо подбирает слова для ответа: – Да ты ж меня бесил пиздец. – Это вообще не повод меня бить. – Еще какой повод! Мне тогда хотелось, чтобы ты уступал мне керри в пабах и пошел в задницу со своим особо ценным. – Удивительно, сколько желаний у тебя сбылось. Камиль не сразу понимает, шутка это или упрек, еще и пальцы изнутри пропадают, оставляя вместо себя влажную болезненную пустоту, и Камиль распахивает глаза, которые, оказывается, успел зажмурить. Легко запутаться: смотришь – Илья, закрываешь глаза – и под веками тоже Илья, куда ни смотри, куда ни отводи взгляд. Камиль следит как Илья перетаптывается по кровати и помогает подложить подушку под поясницу, и не может вспомнить, где же между желанием всечь ему и первым разом, когда Илья пошел в мид, успел так сильно проебаться. Сейчас от этого уже не больно и не страшно, только тянет за легкими томительным “а вдруг”: а вдруг я ему надоем, как же я тогда буду? Но с этим так легко справиться, особенно когда Илья кладет ладонь на щеку и наклоняется, прижимаясь носом к носу. – Ты не обижаешься? – уточняет Камиль, почему-то шепотом. Илья смотрит на него целую секунду, безмолвную и бесконечную, а потом улыбается, и все золото на его теле превращается в тепло и свет, укутывает Камиля с головой. – Не обижаюсь, – отвечает он с улыбкой и тоже шепотом, мурашной щекоткой по губам, выдохом, ошпарившим подбородок. – Ты у меня такой дурак. Как я могу на тебя обижаться? Камиль слышит “ты у меня”, а дальше белый шум и солнечные пятна. У него такое случается рядом с Ильей. И в этом нет совсем ничего страшного.