Chasing the wind on ice

Сяо проснулся резко, будто его выдернули из сна за воротник. Комната ещё тонула в темноте, за окном только начинало светлеть, и серое зимнее утро медленно просачивалось сквозь шторы. В груди было тяжело, словно он всю ночь бежал и так и не добежал до цели. Мысли не выстраивались в порядок. Они сталкивались, перебивали друг друга, оставляя после себя только тревогу и странную пустоту. Лежать дольше он не стал. Поднялся, быстро собрался, почти машинально, натянул куртку и вышел из комнаты. Нужно было купить подарок Гань Юй. Она его пригласила, а прийти без подарка в такой день казалось оскорблением. Спустившись вниз, он заметил что в столовой горел мягкий утренний свет. Чжун Ли сидел за столом, спокойно завтракая, и весь его вид говорил о том, что день для него самый обычный. Перед ним стояла чашка чая и лежала развёрнутая газета. Сяо невольно отметил, как сильно его это всегда раздражало, он столько раз говорил, что с телефона читать и быстрее, и удобнее, но Чжун Ли упрямо держался за бумагу, будто за якорь, не дающий течению времени унести его слишком далеко от привычного мира. — Сяо, ты куда так рано? — спросил он, не сразу поднимая взгляд. — Ты все еще даже не позавтракал. Сяо замер. — Мне нужно купить подарок. Газета чуть опустилась. — Ты всё-таки решил пойти к Гань Юй. Это был не вопрос, а утверждение, произнесённое с какой-то странной, почти неуловимой интонацией. — Да. Чжун Ли посмотрел на него дольше, чем требовалось для простого подтверждения. — Сяо, я... — Что? Пауза повисла в воздухе, тяжёлая, липкая, наполненная недосказанным. Чжун Ли явно подбирал слова, но так и не нашёл нужных. — Забудь, — наконец выдохнул он. — Не бери в голову. Иди. Телефон на столе завибрировал, прервав тишину. Чжун Ли бросил на экран быстрый взгляд и этого мгновения Сяо хватило, чтобы почувствовать: там что-то важное. Что-то, о чём ему снова не скажут. — Ну... я пойду, — тихо произнёс Сяо. Он вышел из гостиной и прошёл всего несколько шагов, прежде чем остановился. Сердце билось неровно, слишком громко для пустого коридора. Он закрыл глаза и медленно выдохнул. Неужели снова? Неужели он опять поведёт себя как ребёнок и будет подслушивать? Сяо знал, что не должен. Знал, что это неправильно, что Чжун Ли имеет право на свою жизнь, на свои разговоры, на свои тайны. Он повторял это себе почти как мантру раз за разом. Но ноги не слушались. Если ответы не шли к нему сами, значит, он пойдёт к ним. Он замер у поворота коридора, стараясь дышать тише, почти неслышно. — Алло, Венти... Имя ударило по слуху слишком резко, как пощёчина, которую не ждёшь. — И тебя с праздником. Сяо сжал пальцы в кулак, чувствуя, как внутри всё стягивается узлом. — Нет, нет... я не сказал ему. Да, как договаривались. Каждое слово будто ложилось на грудь дополнительным грузом. — В каком кафе?...Хорошо. Сяо прикусил губу. — Угу,— продолжил Чжун Ли. — Увидимся. Этого было достаточно. Даже больше, чем достаточно. Сяо отступил назад, стараясь ступать бесшумно, будто боялся, что его поймают на месте преступления. Он больше не хотел слышать ни слова. Каждая фраза только множила вопросы, те, на которые возможно он не был готов получить ответы. Мысли уходили не туда, куда следовало. Совсем не туда. И от этого становилось по-настоящему страшно. Решив не забивать голову бесполезными догадками, он почти выбежал из дома. Холодный воздух ударил в лицо, заставляя глубже вдохнуть и хоть немного прийти в себя. Он быстро сел в машину, захлопнул дверь чуть резче, чем хотел, и на секунду замер, опустив руки на руль. В салоне было тихо, только его дыхание и глухой стук сердца разбавляли эту ватную тишину. Сяо закрыл глаза, сжал руль сильнее, чем нужно, и медленно выдохнул. Двигатель завёлся с тихим рывком, он выехал на дорогу, вливаясь в поток машин. Город уже проснулся, предновогодняя суета чувствовалась в каждом движении. Машины тянулись медленно, сигналили, кто-то нервно перестраивался, кто-то спешил успеть всё в последний момент. Красные огни стоп-сигналов тянулись бесконечной линией впереди. Сяо ехал почти на автомате. Руки уверенно держали руль, взгляд был направлен вперёд, но мысли всё равно вели его к телефонному разговору Чжун Ли и Венти. О чём они говорили? Что скрывали? Пальцы чуть сильнее сжали руль. «Что вообще со мной происходит...» Сяо выдохнул сквозь зубы и прибавил громкость радио, лишь бы заглушить голоса в голове. Музыка заполнила салон, но не вытеснила мысли до конца, только сделала их тише, отодвинула на задний план, где они продолжали зреть, как затянувшаяся гроза. Дорога заняла больше времени, чем обычно. Прибыв в торговый центр, тот встретил его теплом, светом гирлянд и шумом голосов. Внутри было людно, почти душно. Запахи духов, кофе и новых вещей смешивались в один плотный фон. Подойдя к витрине ювелирного магазина, Сяо остановился. Свет ламп мягко отражался от стекла, заставляя серьги, кольца и подвески мерцать, как россыпь маленьких холодных звёзд. Он начал рассматривать варианты. Их было слишком много. Разные формы, цвета, детали, глаза разбегались, а мысли только сильнее путались. И в какой-то момент его накрыло простое, отрезвляющее осознание: он не так хорошо знает Гань Юй, чтобы быть уверенным, какой подарок окажется правильным. — Здравствуйте, вам помочь? Сяо слегка вздрогнул и обернулся. Перед ним стояла девушка-консультант с тёплой улыбкой. В её взгляде не было навязчивости , только спокойное и искреннее желание помочь. — Я заметила, что вы уже какое-то время здесь стоите, — мягко продолжила она. — Может, вы сомневаетесь? Сяо на секунду замолчал, снова посмотрев на витрину. — Да... — тихо ответил он. — Я не знаю, что выбрать, — Он сделал паузу, словно подбирая слова. — Это подарок, но я не уверен, что понимаю человека достаточно хорошо. Девушка чуть склонила голову, будто обдумывая его слова. — Этот человек важен для вас? Сяо отвёл взгляд. — Скорее да, чем нет, — тихо, почти неуверенно ответил он. Девушка мягко вздохнула, но её улыбка не исчезла. — Тогда давайте представим, — начала она чуть тише. — Вы назначаете встречу в уютном кафе, там тепло, спокойно, немного приглушённый свет и вы хотите подарить что-то человеку, с которым вам хорошо. Что-то, после чего вы увидите искреннюю улыбку на его лице. Её голос был ровным, почти убаюкивающим. Сяо поймал себя на том, что уже не слушает до конца, а мысли ускользнули не туда, совсем не туда. Перед глазами вдруг возник не образ Гань Юй, а Венти. Кухня, мягкий свет гирлянд, его лёгкая улыбка, тёплый взгляд и почему-то взгляд сам остановился на одном украшении. Золотое ожерелье с тонкой подвеской в виде птицы. Крылья были распахнуты, казалось, она вот-вот сорвётся с места. В ней было что-то от Венти на льду, та же почти невесомая грация, то же ощущение полёта, застывшего в драгоценном металле. Даже золото казалось не тяжёлым, а тёплым как свет, который всегда окружал его. — Сэр? Сяо моргнул, возвращаясь в реальность. — Простите... — тихо сказал он. — Мысли ушли куда-то совсем не туда. Не к тому человеку. — Тогда, возможно, стоит выбрать подарки для двоих? Сяо едва заметно покачал головой. — Я уже подарил этому человеку подарок. — Подарков много не бывает, — мягко ответила она. И на секунду Сяо задумался, правда ли это, но уже через пятнадцать минут он вышел из магазина с двумя пакетами. В одном, аккуратно упакованный набор: ожерелье и серьги для Гань Юй. Выбирала в основном консультант, Сяо так и не смог определиться. В какой-то момент он просто показал ей фотографию девушки и та, внимательно посмотрев, предложила вариант, который «должен подойти». Во втором пакете лежало то самое ожерелье с птицей. Для Венти. Зачем он его купил, сам Сяо не понимал. Подарок уже был. Зачем второй и главное как он его объяснит? «Я выбирал подарок для подруги, но вдруг начал думать о тебе и решил купить это? — он невольно поморщился. Да и Венти он ведь точно начнёт задавать вопросы. Почему птица? Почему именно это? А эти его лёгкие, будто невинные вопросы всегда выбивали Сяо из колеи сильнее, чем любые прямые. Сяо тихо выдохнул и, подойдя к машине, открыл багажник. Пакет с подарком для Венти он положил туда, будто пряча не вещь, а саму мысль о ней. Он закрыл багажник чуть резче, чем хотел, и на секунду замер. Подарок для Гань Юй он оставил в руках. Достал коробку из пакета, провёл пальцами по гладкой упаковке, рассматривая её, будто надеялся найти там ответ. И поймал себя на мысли: что он вообще делает? По сути, он даёт ей надежду. Пусть даже не прямо, но достаточно, чтобы она поверила. Он видел, как она на него смотрит. Видел и всё равно идёт к ней сегодня, давая всё больше поводов думать, что её симпатия не односторонняя. Нельзя сказать, что Гань Юй ему не нравилась. Она была добрая, внимательная, рядом с ней становилось спокойно, но его мысли всё равно занимал совсем другой человек. Венти. И Сяо прекрасно понимал, почему. Только полный идиот не заметил бы этого или герой дешёвой драмы, который осознаёт всё в последний момент. Но он не понимал самого Венти. Тот мог флиртовать, улыбаться, сокращать дистанцию и в то же время держать её. Едва заметно, почти неуловимо, но Сяо чувствовал: граница есть. Есть что-то, чего Венти ему не говорит. Что-то, что он скрывает и это сводило с ума сильнее, чем любые слова.

***

«Прошлое»

Венти всегда любил жизнь. Это не было громкой, демонстративной любовью, он не кричал о ней с крыш, не писал манифестов. Она жила в нём тихо, как дыхание. Как свет в окне, который не замечаешь, пока он есть, и который становится единственным, что имеет значение, когда гаснет. Особенно он любил Новый год. Вернее, не сам праздник, не эти душные застолья, не пьяные крики, не обязательные поздравления людям, которых не вспоминал весь год. Он любил прохладный декабрь. Тот самый период, когда воздух становится прозрачным и холодным, как стекло, когда каждый вдох чувствуется, острый, чистый, почти обжигающий. Город в это время наполнялся мягким светом гирлянд, тихим шумом шагов по припорошенному снегом тротуару и ожиданием чего-то тёплого, почти сказочного. Раньше это время вызывало в нём особое чувство. Не радость, радость слишком проста. Предвкушение. Как будто впереди обязательно должно случиться что-то хорошее. Что-то, ради чего стоило просыпаться по утрам, выходить на лёд, чувствовать, как лезвия врезаются в замёрзшую гладь, оставляя за собой белые росчерки его подпись под обещанием, данным самому себе: я буду жить, и жить ярко. Но всё это осталось в прошлом. Где-то там, до ухода с катка. До травмы. До того, как его тело, его идеальный, послушный, годами выстроенный инструмент предало его. До того, как аплодисменты сменились тишиной пустой квартиры. До того, как он впервые подумал, что, возможно, жизнь это не обещание, а приговор. После ухода любое напоминание о льде, тренировках, выступлениях и прошлой «яркой», как говорили другие жизни стало болезненным. Не просто грустным. Именно болезненным. Когда слышал музыку, под которую когда-то выступал, его бросало в пот. Когда видел по телевизору трансляцию соревнований, ему казалось, что кто-то медленно проворачивает нож в грудной клетке. Декабрь, который он когда-то ждал с затаённым трепетом, стал для него невыносимо тяжёлым. Всё, что раньше ассоциировалось с теплом и праздником, теперь вызывало лишь усталость и внутреннее сопротивление. Как будто мир нарочно тыкал его лицом в то, что он потерял. Под конец первого года его ухода с катка и после групповой терапии из-за двух суицидов, он оказался у психолога. Не по своей воле, Альбедо буквально за руку отвёл, сидел в коридоре всё время приёма, а потом молча вёз домой, не задавая вопросов и Венти был ему благодарен за это молчание. Облегчение общение с психологом не принесло. Наоборот, ему казалось, что стало только хуже. После прописанных лекарств всё изменилось, казалось всё что он чувствовал, стало ярче, острее, болезненнее. Краски мира, которые раньше были серыми, вдруг обрели насыщенность, и эта насыщенность резала глаза. Он начал срываться на мелочах, которые раньше даже не замечал. Его раздражали дети, приходящие колядовать, их звонкие голоса казались слишком громкими, их радость оскорбительной. Как они смеют быть счастливыми, когда он не может даже вдохнуть полной грудью? Его выводили из себя люди, поющие праздничные песни на улицах, их голоса звучали фальшиво, их улыбки были натянутыми, и он ненавидел их за то, что они хотя бы могут притворяться. Даже гирлянды в витринах магазинов, мягко мерцающие в зимнем сумраке, которые раньше вызывали у него улыбку, начинали казаться навязчивыми, почти агрессивными. Но со временем лекарства начали действовать иначе. Злость постепенно отступала, теряя свою резкость. Она больше не заполняла всё пространство внутри, не диктовала каждый вдох, не окрашивала мир в оттенки ярости. Мысли становились более чёткими, выстраивались в последовательность, за которую можно было зацепиться. Дышать стало легче, не хорошо, но хотя бы терпимо. Постоянное напряжение, которое раньше не отпускало ни на секунду, немного ослабло, как будто кто-то чуть-чуть отпустил пружину, сжимавшую его грудную клетку. Это не было счастьем. Даже не облегчением в полном смысле этого слова. Скорее нейтральным состоянием тихим и ровным, как поверхность замёрзшего озера. Просто он существует, дышит, просыпается по утрам, ест, потому что надо, а не потому что хочется, спит, потому что тело отключается, а не потому что он выбирает сон. Но после всего пережитого даже это ощущалось как шаг вперёд. Новый год он не планировал праздновать. Да и, если честно, праздновать было не с кем. Альбедо проводил этот вечер с семьёй. Кейа и Дилюк вместе с отцом улетели за границу на несколько дней, какая-то деловая поездка, совмещённая с отдыхом, Венти не вдавался в детали. Они звали его присоединиться, не раз и вполне искренне. Кейа даже прислал ему билеты, просто так, без предупреждения, с сообщением: «Самолёт через три дня. Соберу тебя за час, ты меня знаешь». Венти отказался на отрез. Не потому, что не хотел их видеть. Он не хотел чувствовать себя лишним среди чужого уюта. Не хотел быть тем, кого пригласили из вежливости или, что хуже, из жалости. К тому же он прекрасно понимал: для многих Новый год это время для самых близких. Вторгаться в это пространство казалось ему неправильным. Почти кощунственным. Как прийти на чужую свадьбу в чёрном и сесть за стол молодожёнов. Поэтому он заранее настроился на тихий вечер в одиночестве. Купил мандаринов просто потому что они пахли детством, а не потому что хотел их есть. Включил какой-то старый фильм, который не собирался смотреть. Заварил чай, который остынет нетронутым. И приготовился к тому, что бой курантов встретит, лёжа в кровати, уставившись в потолок и считая секунды до того момента, когда этот праздник наконец закончится. Но утром 31 декабря всё пошло не по плану. В дверь позвонили резко и настойчиво. Тот, кто стоял снаружи, вдавил кнопку звонка и держал её, ни на секунду не сомневаясь, что ему откроют. Звук был требовательным, почти агрессивным и Венти, слегка нахмурившись, оторвался от бессмысленного скроллинга ленты в телефоне и поплёлся к двери. — Вентиииии! Голос протянул последнюю гласную так, как умел только один человек на свете. Тёплый, живой звук мгновенно заполнил пространство прихожей, слишком яркий для той тишины, к которой Венти уже привык. — Далия? Венти моргнул. Один раз. Второй. На секунду ему показалось, что он всё ещё спит, что это один из тех снов, где прошлое вторгается в настоящее, где люди, которых он потерял, вдруг появляются на пороге, живые и настоящие, чтобы исчезнуть, как только он проснётся. Но Далия не исчезал. Он стоял на пороге в расстёгнутом пальто, с которого ещё не успел стряхнуть снег, с лёгкой улыбкой, будто его появление здесь было чем-то совершенно естественным. — Ты какими судьбами? — голос Венти прозвучал глухо, почти растерянно. Удивление на его лице было искренним. — Новый год же, — просто ответил Далия, пожав плечами. Венти замолчал на мгновение, глядя на Далию, после, тихо выдохнул и отступил в сторону, открывая проход. — Заходи. На его лице появилась улыбка осторожная, немного непривычная, словно мышцы забыли, как это делается. Они сели на диван. Старый, продавленный, с пледом, который Альбедо связал сам криво, с пропущенными петлями, но Венти любил его больше любых магазинных. Между ними повисла пауза. Не напряжённая, но ощутимая. Словно оба не до конца понимали, с чего начать разговор. Далия нарушил эту тишину первым. Он осторожно взял Венти за руку. Не схватил, не сжал, просто накрыл своей ладонью, будто проверяя, позволит ли тот это. В глазах Далии читались беспокойство и вина, тяжёлая, которую он, похоже, больше не мог держать в себе. — Прости меня, — начал он тихо. Венти не пошевелился. — Я знал, в каком ты состоянии. Но почти не звонил. Потом Кейа рассказал, насколько всё плохо и даже знаю про те попытки. На последних словах его голос стал тише, почти шёпотом. Взгляд опустился, упёрся в их переплетённые пальцы. Далия смотрел на них так, будто они были единственным доказательством того, что Венти всё ещё здесь. — И про слухи тоже, — добавил он. Венти коротко выдохнул. — Кейа - болтун, — сказал он с лёгким раздражением, но без настоящей злости. В его голосе даже промелькнуло что-то похожее на теплоту. Кейа был болтуном. Кейа был тем, кто звонил всем, кто мог помочь, потому что сам не знал, как и Венти не мог его за это винить. — Он просто хотел, чтобы я приехал, — спокойно ответил Далия. — Но съёмки, работа... всё это держало меня. И, если честно... — он замолчал, подбирая слова. — Мне было страшно. Венти наконец перевёл взгляд на него. Далия смотрел в ответ. Венти вопросительно приподнял брови. Он не до конца понимал, за что именно тот извиняется. Да, они были родственниками, троюродными или четвероюродными, Венти никогда не мог запомнить точно, но не настолько близкими, чтобы ожидать постоянного присутствия. Даже если в детстве они были почти неразлучны, воровали яблоки у соседей, делились секретами, которые не рассказывали никому, это было давно. Всё равно Далия оставался одним из немногих, кто хотя бы пытался держать связь. Его звонки были редкими, но они были. Его сообщения короткими, но они приходили. Уже это значило для Венти больше, чем он готов был признать. Поэтому сейчас эти извинения казались ему немного чужими. Незаслуженными. Как будто Далия просил прощения за то, что не смог остановить лавину. — Я не понимаю, — тихо сказал Венти. Далия сжал его руку чуть крепче, будто собираясь с силами. Его пальцы дрожали , едва заметно, но Венти почувствовал. — Я не хотел видеть, как тебе больно, — признался Далия после короткой паузы. Его голос звучал глухо, сдавленно, как будто каждое слово приходилось выталкивать силой. — Мы всегда были так дружны. Всегда рядом. А сейча. видеть, как ты разваливаешься, как тебе плохо я просто не смог. Он на секунду запнулся. Слова застряли где-то глубже, чем просто в горле, где-то в той области, где живут вещи, которые мы не говорим даже себе. — Я спрашивал о тебе у Кейи и у Альбедо. Постоянно. Почти каждую неделю. «Как он? Что с ним? Ему что-то нужно?» Но сам не приезжал, а после тех попыток... — его голос сорвался, но он тут же взял себя в руки. — После той попытки мне стало уже не просто страшно. Мне хотелось помочь. Правда. Но я не знал как и в итоге просто отступил. Как трус. Тишина, повисшая после этих слов, была плотной, почти осязаемой. Её можно было потрогать. Она лежала между ними, как третий человек на этом диване, свидетель, который не осуждал, но и не оправдывал. И вдруг резкое движение. Далия притянул Венти к себе, обнимая крепко, неожиданно, отчаянно. Словно боялся, что если не сделает этого сейчас, то так и не решится. Венти замер. Тело отреагировало раньше, чем мысли. Напряжением. Короткой, инстинктивной попыткой отстраниться. Плечи поднялись, спина выпрямилась, дыхание сбилось, но через секунду он медленно выдохнул. Воздух вышел из лёгких вместе с напряжением. Мышцы, сжатые в узел, начали отпускать нехотя, по одному, как будто не верили, что это безопасно. Венти осторожно, почти робко, поднял руки и обнял в ответ. — Прости, Венти, — тихо сказал Далия куда-то ему в плечо. — Мне нужно было приехать раньше. Венти закрыл глаза. — Не извиняйся, — его голос прозвучал тише обычного, глухо, как из-под воды. — Ты всё равно звонил. Он чуть отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Далии, но не разрывать контакт полностью. — Пусть и только вначале, — добавил он уже чуть легче, почти с попыткой вернуть привычный тон, тот, в котором было больше иронии, чем боли. — Да и, если честно, мне хватало Альбедо и его тотального контроля. Он включил «режим мамки» так, что я начал сомневаться, выйдет ли он из него вообще. Далия тихо усмехнулся. Усмешка вышла сдавленной, но искренней. Он наблюдал за Венти внимательнее, чем раньше, так смотрят на человека, которого не видели много лет, пытаясь найти в его лице знакомые черты. — И вышел? — спросил он. — Ага. Ему привезли младшего брата и всё. Я официально перестал быть его главным проектом по спасению. Они оба на секунду расслабились. В комнате стало чуть теплее, не от температуры, а от того, что разговор наконец начал течь свободнее, как река, которая пробила лёд. Далия опёрся локтями на колени, чуть наклонившись вперёд. Его поза была открытой, внимательной он всем телом показывал, что слушает. Что ему важно. — Так... какие планы на Новый год? Венти пожал плечами. Опустил взгляд на свои руки они лежали на коленях, бледные, с выступающими венами, чужие. — Никаких. Я на антидепрессантах, алкоголь нельзя, так что праздновать особо нечего. Он сказал это спокойно. Слишком спокойно. В этой спокойности была пустота, не равнодушие, а скорее отсутствие ожиданий. — Ну, тогда можно просто выйти куда-нибудь, — осторожно предложил Далия. Его голос был мягким, почти уговаривающим, но без давления. — В клуб, например. Без алкоголя. Просто побыть среди людей. Реакция была мгновенной. Венти скривился, как от зубной боли. — Ой, нет. Вечеринка без выпивки, это звучит как издевательство. Он усмехнулся, но в этом звуке не было веселья. Только старая, засохшая горечь. Взгляд скользнул в сторону, в окно, где снег всё падал. — Да и не хочу лишний раз светиться, — добавил он тише. Голос стал жёстче, словно он надел невидимую броню. — Из-за слухов? Пауза. Венти тихо хмыкнул. Это больше походило на защитную реакцию, чем на настоящую усмешку, короткий выдох, который должен был означать «мне всё равно», но означал ровно обратное. — Ну да. «Бывшая звезда катка подалась в эскорт и алкоголизм». Красиво звучит, правда? Почти как заголовок, за который премию дают. — Иногда читаю это и думаю... как людям вообще такое в голову приходит? Я же просто... — он осёкся, не закончил. потому что не знал, как закончить. Я же просто пытался выжить. Я же просто пытался не слышать голос, который зовёт меня умереть. Я же просто хотел, чтобы стало тихо. — Я слышал, компания Чжун Ли обычно такие вещи быстро убирает, — осторожно сказал Далия. — Да и ты можешь подать в суд. — Нет. Ответ прозвучал слишком быстро. Почти резко. Как выстрел. Венти тут же выдохнул, смягчая тон: — Я не хочу в это лезть. Суды, новости, обсуждения... пусть лучше думают, что хотят. Мне просто хочется, чтобы меня оставили в покое. — Люди любят додумывать, — негромко сказал Далия. В его голосе не было осуждения, только констатация факта. — А ты в какой-то момент почти жил на вечеринках. Они видели тебя там, вот и... — Тогда алкоголь хотя бы помогал, — перебил Венти. Он поднял взгляд, но смотрел будто сквозь пространство. Словно перед ним была не комната Далии, а что-то из прошлого, тёмное, размытое, пропитанное басами и чужим дыханием. — Было проще не думать. Не чувствовать. Просто быть телом в толпе. Альбедо каждый раз потом приходил, читал мне лекции, злился, но всё равно вытаскивал. Он замолчал. В горле встал ком не от слёз, от чего-то другого. От понимания, сколько раз Альбедо приезжал за ним в четыре утра, сколько раз забирал его пьяного и ни разу не упрекнул. Далия медленно вздохнул. Его рука легла Венти на плечо тёплая, осторожная, будто он до сих пор не был уверен, можно ли касаться. Он попытался улыбнуться, мягко, почти по-детски: — Но послушай... слухи, это всегда просто слухи. Они живут, пока о них говорят. А мы давай просто сходим в бар. Выпьем молочные коктейли, послушаем новогоднюю музыку и уйдём. Венти поднял на него взгляд. Усталый, немного потускневший, но внимательный. Он не ответил сразу. Антидепрессанты сделали своё дело и он не пил. И дело было не только в запрете. Алкоголь для него давно перестал быть просто способом расслабиться. После первой попытки суицида всё изменилось. Двалин стал появляться чаще. Не как видение, а как голос тихий, спокойный, почти родной и его было так сложно игнорировать. Алкоголь помогал. Сначала немного, потом почти полностью. Венти начал пить дома, в одиночестве. Вечерами, когда тишина становилась слишком громкой, а собственные мысли становились невыносимыми. Он садился на кухне или у окна, наливал себе и просто ждал, когда внутри станет тише. А потом однажды пришёл Кэйа. Как всегда без предупреждения, с этим своим лёгким тоном, будто ничего серьёзного не происходит. Он почти силой вытащил Венти из квартиры на день рождения Альбедо. Венти тогда не хотел идти. Он стоял у двери, уже готовый отказаться, но Кэйа просто не дал ему этого сделать. Венти пошёл и именно там он понял разницу. Музыка, свет, люди, шум голосов, всё это накрывало, как волна. Алкоголь в компании действовал иначе, быстрее и глубже. Мысли не просто притуплялись, они терялись и растворялись в этом общем движении. После этого клубы стали частью его жизни. Он приходил туда не ради людей и не ради веселья. Он приходил, чтобы не оставаться наедине с собой. Он пил, двигался среди толпы, отвечал на взгляды, позволял себе улыбаться, флиртовать, быть тем, кем от него хотели видеть лёгким, доступным, живым. И он забывал, хотя бы на время. Почти каждую ночь всё заканчивалось одинаково. Когда бар уже закрывался, а он едва держался на ногах, кто-то из персонала подходил к нему и задавал один и тот же вопрос: — Есть кому позвонить? И он, не задумываясь, отвечал: — Позвоните Альбедо. И тот приезжал. Всегда. Сначала это было просто заботой, потом необходимостью. Слухи разошлись быстро. Слишком быстро. Люди начали говорить, о вечеринках, о пьянках, о том, как бывшая звезда катка «скатился». Кто-то добавлял детали, кто-то приукрашивал, кто-то откровенно выдумывал. Альбедо пытался его остановить. Говорил спокойно, но настойчиво, что это уже не просто способ справляться, что это становится опасным. Что однажды всё может закончиться плохо. Но Венти тогда только отмахивался. — Мне всё равно, — говорил он, даже не глядя на него. — Пусть говорят что хотят. В тот момент он действительно так думал. Или, по крайней мере, очень хотел в это верить. Но со временем стало хуже. Дни смешивались, ночи тянулись одна за другой, и в какой-то момент он просто перестал помнить, когда в последний раз проводил вечер дома, трезвый, в тишине, наедине с собой. Хуже всего было внимание, которые ему давали, ведь Венти был привлекателен. Это читалось во взглядах, в том, как к нему тянулись, как легко завязывались разговоры, как люди задерживались рядом чуть дольше, чем нужно. Женщины, мужчины это уже не имело значения. Его угощали, предлагали выпить, искали повод остаться рядом, коснуться, зацепиться хоть за что-то. И он тянулся к этому, потому что это было знакомо и хотя когда-то это внимание было другим, чистым, восхищённым, почти светлым, оно приходило с трибун, с камер, с аплодисментов, с голосов, которые выкрикивали его имя и тогда это было похоже на любовь простую, открытую, безусловную, сейчас он брал то, что было доступно, пусть поверхностное, пусть мимолётное, пусть чужое и неискреннее, но всё равно внимание. Иногда он даже позволял себе зайти чуть дальше. Пару раз с девушками, просто потому что они были красивыми и в тот момент это казалось лёгким и не обязывающим. Один раз с парнем, в особенно плохой день, когда было всё равно, что происходит и с кем. Но всё это не значило ничего. Ни желания. Ни привязанности. Но в один из вечеров всё пошло не так. Сначала это было почти незаметно. Очередной парень, очередной разговор, очередное «давай выпьем». Только этот не отставал. Венти сразу это понял. Не почувствовал, именно понял. По взгляду, по тому, как тот стоял слишком близко, как не отступал, даже когда ему ясно давали понять, что разговор окончен и Венти искренне не помнит, как его завели в ту злополучную комнату. Помнит только щелчок замка, сухой, окончательный, как выстрел в висок. Музыка клуба осталась где-то снаружи, за дверью, превратившись в глухой, утробный гул, похожий на сердцебиение огромного больного зверя. Этот звук отрезал всё: прошлое, будущее, надежду. Осталось только сейчас. И запах. Сигаретный дым здесь не витал он жил. Он въелся в обивку продавленного дивана, в засаленные обои, в поры каждого предмета. Венти вдохнул его, и лёгкие сжались в спазме, словно отказываясь принимать эту реальность. Дым пах не просто табаком, он пах равнодушием. Так пахнут места, где люди перестают быть людьми. Парень стоял напротив. Венти смотрел в его глаза и не находил там ничего. Ни злобы, ни похоти, ни даже интереса. Там была пустота. Так смотрят на стул, прежде чем сесть. Так смотрят на дверь, прежде чем открыть и от этого отсутствия чего-либо человеческого Венти стало по-настоящему страшно. Со зверем можно договориться. С пустотой нельзя. — Не надо, — сказал он. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом. Не просьба. Даже не мольба. Просто констатация факта, брошенная в никуда. Парень не услышал. Или услышал, но звук человеческой речи для него ничего не значил. Он шагнул вперёд, и Венти физически ощутил, как пространство комнаты сжимается, вытесняя воздух. Первым движением парень рванул ворот его кофты. Не снимал именно рвал. Ткань затрещала, и этот звук был страшнее крика. Он был похож на звук ломающихся рёбер, на хруст сухих веток под ногами. Нитки впились в кожу на шее, оставляя тонкие красные борозды. Венти почувствовал, как обнажённое плечо обжёг спёртый воздух комнаты, и по коже побежали мурашки не от холода, от осквернения. Тело ещё не понимало, что происходит, но уже кричало каждой клеткой. Парень толкнул его на диван. Пружины взвизгнули, принимая вес двух тел. Венти ударился затылком о подлокотник, в глазах вспыхнули белые искры, мир на секунду потерял резкость. А когда зрение вернулось, он увидел над собой потолок. Жёлтый, в трещинах, с одиноким пятном от протечки, похожим на карту несуществующей страны. И Венти зачем-то начал изучать эту карту, цепляясь за неё взглядом, потому что смотреть на то, что происходит с его телом, было невозможно. Руки парня легли на его грудь, и это было не прикосновение, это было вскрытие. Пальцы двигались методично, изучая рельеф рёбер, ключиц, живота, словно он был не человеком, а экспонатом, разобранным на части для изучения. Каждое касание оставляло невидимый след, который горел, как клеймо. Венти чувствовал, как чужие подушечки пальцев надавливают на кожу, оставляя белые пятна, которые через секунду наливались красным. Он начал вырываться. Резко, отчаянно, всем телом сразу. Ударил коленом, попал куда-то в бедро. Вцепился ногтями в чужое предплечье, почувствовал, как под ногти забивается влажная, тёплая плоть. Парень даже не вскрикнул. Только перехватил его запястья одной рукой и прижал к дивану над головой. Одно движение и Венти осознал страшную вещь: он слабее. Не чуть-чуть, а катастрофически. Его сила, его ловкость, его тело, которое он так хорошо знал всё это оказалось бесполезным. Он был как птица с перебитыми крыльями, бьющаяся в ладонях. Парень навалился всем весом. Грудь сдавило так, что каждый вдох превратился в подвиг. Венти хватал ртом воздух, пропитанный сигаретным дымом и чужим запахом кислым, терпким, животным. Этот запах проникал в него, оседал в лёгких, становился частью его самого. Он пытался кричать, но из горла вырвался только сиплый, сдавленный хрип голосовые связки сжал страх, превратив его в немого свидетеля собственного уничтожения. А потом случилось самое страшное. Его тело перестало бороться. Не потому что он сдался. Не потому что решил «пусть будет так». Мозг продолжал орать, посылая сигналы: бей, кусай, вырвись, БЕГИ. Но нервная система, перегруженная ужасом, просто отключила моторные функции. Это был не выбор. Это была биология. Древний механизм, доставшийся от предков: когда смерть неизбежна, тело притворяется мёртвым, чтобы не чувствовать боли. Но сознание осталось. Острое, ясное, запертое в неподвижной оболочке. Венти лежал, глядя в жёлтый потолок с трещинами, и чувствовал всё. Каждое движение чужих бёдер. Каждый толчок, от которого тело вздрагивало, как сломанная кукла. Шершавую обивку дивана, которая натирала поясницу, оставляя ожог. Холодную каплю пота, скатившуюся по виску и застывшую в ушной раковине. Звуки. Он слышал звуки. Чужое дыхание,тяжёлое, ритмичное, как работающий поршень. Скрип пружин под ними мерзкий, ритмичный, похожий на издевательский смех. И тишину. Самую громкую тишину в его жизни, тишину собственного голоса, который больше не мог кричать. Слёзы текли беззвучно. Они собирались в уголках глаз, переполняли чашу век и стекали в уши, в волосы, в вонючую обивку дивана. Он не моргал. Он смотрел в потолок и считал трещины. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Он считал, чтобы не сойти с ума. Чтобы доказать себе, что он ещё существует. Что он не просто предмет, который используют. В какой-то момент парень наклонился к его лицу. Венти увидел его глаза близко-близко. И то, что он там увидел, было хуже всего. Не злоба. Не страсть. Даже не равнодушие. Скука. Лёгкая, ленивая скука человека, выполняющего рутинную работу. Словно Венти был не живым человеком с песнями и любимым вкусом яблок, а просто телом. Просто функцией. Просто дыркой, в которую можно слиться и забыть. Время остановилось. Оно превратилось в вязкую, бесконечную смолу, в которой он тонул, не имея права на смерть. Каждая секунда длилась год. Каждый толчок вечность. Он не помнит, когда это кончилось. Не помнит, как парень слез с него, застегнул штаны, закурил новую сигарету. Не помнит звука открывающейся двери. Не помнит, сколько пролежал в той позе, в которой его оставили, руки за головой, ноги неестественно разведены, а остатки кофты задраны до подбородка. А затем - холод. Уличный воздух, острый, как нож, полоснул по голой груди. Он стоял на тротуаре, придерживая остатки одежды, и не понимал, как здесь оказался. Ноги дрожали так, что он едва не падал. Между бёдер было мокро и липко. Всё тело было одним сплошным чужим следом. Телефон выпал из рук дважды, прежде чем он смог набрать номер. Руки не слушались. Пальцы были ледяными и негнущимися, словно он уже умер и закоченел. Гудок. Второй. Третий. — Да? Голос Альбедо. Родной. Живой. Человеческий. И Венти прорвало. Звук, который вырвался из его груди, не был плачем. Это был вой. Утробный, животный, рвущий голосовые связки в клочья. Он рыдал в трубку, захлёбываясь соплями и слюной, пытаясь сложить буквы в название улицы, но выходило только мычание раненого животного. Свет фар ударил в глаза, как божественное откровение, слепящее, безжалостное, не оставляющее места для теней. Машина остановилась резко, взвизгнув покрышками. Дверца распахнулась, и из салона вылетел Альбедо. Не вышел, а именно вылетел, словно его вытолкнула сама реальность. Венти увидел его лицо и пожалел, что у него остались глаза. Альбедо всегда был их уравнением, в котором все переменные сходились к покою. Его лицо было холстом, на котором эмоции проступали лишь лёгкой акварелью намёком, полутоном, который нужно было уметь читать. Сейчас этот холст разорвали. На Венти смотрело лицо человека, которому только что показали, как заживо сдирают кожу с самого дорогого существа в мире. Рот Альбедо приоткрылся, но звука не было только судорожный, сорванный вдох, похожий на предсмертный хрип. Его светло-голубые глаза потемнели, как небо перед грозой, и в них отразился Венти - жалкий, растерзанный, стоящий на тротуаре с голыми плечами, в рваной кофте, с кровью под ногтями и пустотой внутри. Альбедо сдёрнул с себя пиджак одним движением. Пиджак упал на плечи Венти, и мир сузился до одного-единственного запаха. Мел. Акриловая краска. Растворитель. Пыль библиотек и сухой лавандовый саше, которое Альбедо всегда клал в карман «для равновесия», как он говорил. Этот запах был запахом безопасности. Венти вцепился в лацканы пиджака мёртвой хваткой. Он прижал воротник к лицу, к разбитой губе, к щекам, мокрым от слёз и уличной мороси, и вдохнул. Глубоко. До боли в лёгких. — Я убью его. Голос Кейи прозвучал тихо. Слишком тихо для таких слов. Венти поднял глаза. Кейа стоял у открытой дверцы машины, и свет фар рисовал его силуэт резкими, угольными линиями. Его лицо было в тени, но Венти видел достаточно. Челюсть сжата так, что желваки проступили буграми под кожей. Глаза не глаза, а два осколка льда, в которых не было ничего человеческого. Кейа всегда носил маску ленивую, ироничную, чуть пьяную улыбку человека, которому на всё плевать. Сейчас маска упала и под ней не оказалось лица. Под ней оказалась бездна - холодная, расчётливая, не знающая пощады. Он шагнул в сторону клуба. — Кейа. Альбедо окликнул его. Не крикнул, а окликнул. Кейа не остановился. Даже не замедлил шаг. Тогда Альбедо двинулся. Венти почувствовал, как пальцы, сжимавшие его плечо, вдруг стали каменными, побелели костяшки, напряглись сухожилия. А потом тепло ушло. Альбедо отпустил его и почти бегом бросился за Кейей. Венти остался один. В свете фар. В чужом пиджаке. С запахом мела в лёгких. Он смотрел, как две фигуры, светлая и тёмная замерли у входа в клуб, под неоновой вывеской, которая мигала розовым и синим, отбрасывая на их лица больные, лихорадочные тени. Возвращение Кейи было долгим. Или, может быть, прошло всего несколько минут время больше не имело значения. Венти сел на задние сиденье машины. Альбедо усадил его туда, закутал в плед, найденный в багажнике. Он смотрел сквозь лобовое стекло. Альбедо стоял напротив Кейи, держа его за грудки обеими руками. Он что-то говорил. Губы двигались быстро, яростно, но Венти не слышал слов. Только ритм рваный, сбивчивый, как сердцебиение умирающего. Кейа не отвечал. Он стоял, опустив руки, и смотрел куда-то поверх плеча Альбедо, в ночь, в никуда. Его лицо было разбито. Буквально. Из уголка рта стекала тонкая струйка крови. Она ползла по подбородку, собиралась в каплю, срывалась вниз и исчезала в воротнике рубашки. Венти не знал, чья это кровь Кейи или того, другого и не хотел знать. Альбедо тряхнул Кейю. Сильно. Так, что голова Кейи мотнулась назад. И Венти увидел то, что надеялся никогда не увидеть. Кейа плакал. Беззвучно. Стоял с каменным лицом, сжатыми челюстями, с кровью на губах и плакал. Альбедо притянул его к себе, вжал лицом в плечо, и Кейа сломался. Его плечи затряслись, руки взметнулись и вцепились в спину Альбедо, сминая ткань, как спасательный круг. Венти смотрел на них сквозь стекло, и что-то внутри него надломилось окончательно. Они были его семьёй. И то, что случилось с ним, случилось и с ними. Он принёс эту грязь в их жизнь. Он заразил их своей болью. Он стал чёрной дырой, которая засасывает всё хорошее, что было в их мире. Он отвёл взгляд. Закрыл глаза. И начал считать. Один. Два. Три. Как трещины на потолке. Как фонари за окном. Как удары сердца, которое почему-то всё ещё билось. Дальше была квартира Альбедо. Свет включили не сразу, сначала только ночник в коридоре, тусклый, жёлтый, как старая фотография. Венти стоял босиком на холодном полу и не мог сделать шаг. Ему казалось, что он испачкает собой всё, к чему прикоснётся, что его грязь невидимая, но липкая, как смола, останется на стенах, на полу, на воздухе, что Альбедо потом будет отмывать квартиру, но никогда не отмоет до конца. — Ванна, — сказал Кейа. Его голос был сиплым, сорванным, как будто он кричал несколько часов подряд. И он позволил увести себя, хотя ноги двигались отдельно от сознания. Ванная комната Альбедо всегда была его любимым местом в этой квартире. Белый кафель, растения в горшках, деревянная этажерка с маслами и солями, большое зеркало во всю стену, но сейчас это зеркало было врагом. Венти увидел себя, а в зеркале стоял кто-то другой. Волосы слиплись в сосульки, мокрые то ли от пота, то ли от уличной мороси. На щеке красный след от удара, уже начинающий наливаться лиловым. Губа разбита, припухла, в уголке запеклась чёрная корка. Шея в красных полосах, следы от рвущейся кофты. Ключицы в синяках, овальных, чётких, повторяющих форму чужих пальцев. Плечи покрыты мурашками и мелкими ссадинами. На запястья круговые бордовые полосы там, где их держали. Венти поднял руку и коснулся своего отражения. Пальцы дрожали. Кончики были холодными, почти ледяными. Он посмотрел на свои руки и не узнал их. Они были руками человека, который пытался драться. Который пытался выжить. Который проиграл. — Это не я, — сказал он. Голос был тихим, сиплым, сломанным. — Это не я. Это не моё тело. Я хочу снять его. Я хочу вылезти из него. Оно грязное. Оно всё грязное. — Это ты, — сказал Альбедо. — Это твоё тело. И ты жив. — Я не хочу быть живым, — прошептал Венти. — Я не хочу быть в этом теле. Оно снова предало меня. Оно лежало и не двигалось, оно позволило ему. Я кричал внутри, я так кричал, Альбедо, ты не представляешь, как я кричал внутри, но оно просто лежало и смотрело в потолок, как будто ему было всё равно. Он не договорил. Горло сжал спазм, и из груди вырвался звук, не плач, не стон, а какой-то скрежет, будто ломались рёбра изнутри. Он обхватил себя руками за плечи и согнулся пополам, пытаясь удержать себя в реальности. Кейа появился в дверях. Его лицо было мокрым от умывания, рубашка расстёгнута, на груди свежие царапины. Свои или чужие? Венти не спросил. Кейа опустился на колени рядом с ванной и начал набирать воду и когда вода наполнила ванну, пар поднялся к потолку, запотевая зеркало, и Венти был благодарен за это. Он больше не хотел видеть себя. Он вообще больше не хотел иметь отражение. — Я сам, — сказал он, когда Альбедо потянулся к остаткам его кофты. Альбедо замер. Отступил на шаг. Кивнул. Венти стянул кофту. Кофта упала на пол бесформенной кучей, после он снял джинсы. Перешагнул через них и шагнул в воду. Горячая вода обожгла лодыжки, потом икры, потом бёдра. Он сел, и вода сомкнулась над его плечами, как кокон. Тепло проникало под кожу, добиралось до мышц, которые всё ещё были сжаты в судороге, и заставляло их медленно, нехотя отпускать напряжение. Альбедо взял ковш. Зачерпнул воду. Медленно, осторожно, как будто поливал не человека, а редкий цветок, который мог рассыпаться от неосторожного прикосновения. Вода потекла по волосам, по лицу, по плечам. Она была тёплой и пахла лавандой. Альбедо продолжал поливать его, после он налил пену на ладонь, растер между пальцев и протянул руку к спине Венти. — Можно? Венти кивнул. И замер. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Пальцы Альбедо скользнули по его лопаткам, оставляя прохладный след пены. Альбедо мыл его спину, медленно, круговыми движениями. Пена стекала по позвоночнику, по рёбрам, по бокам, унося с собой пот, грязь, чужой запах. — Мне хочется снять кожу, — сказал Венти, он смотрел, как мыльная вода стекает в сток, окрашенная в розовый. — Просто снять её, как старую одежду. Свернуть и выбросить. Чтобы осталось новое тело. Чистое. Которое ничего не помнит. — Нельзя, — сказал Кейа, он сидел на полу, прислонившись спиной к ванне, и смотрел в стену. — Я бы тоже хотел забрать твою боль и снять её с тебя и надеть на себя, но мы не так устроены. Его уложили в постель. Альбедо уступил свою спальню, единственную комнату с нормальной кроватью. Простыни пахли тем же, чем пах пиджак: мелом, краской, лавандой. Безопасностью. Одеяло легло сверху, как могильная плита. Тяжёлое, удушающее, но он не сбросил его. Он хотел, чтобы его придавило. Чтобы он перестал чувствовать. Чтобы тело наконец онемело и отпустило его. Альбедо сидел в кресле у окна. Венти видел его силуэт в темноте неподвижный, как изваяние. Он остался сторожить его сон. Кейа лёг на полу, на матрасе, принесённом из гостиной. Его дыхание было неровным, прерывистым. Он не спал. Никто из них не спал. Он лежал и смотрел в потолок. Белый. Ровный. Без трещин. Один. Два. Три. Считать было нечего, но он всё равно считал. Просто чтобы слышать свой внутренний голос. Просто чтобы знать, что он ещё есть. Утро пришло без предупреждения. Просто серый прямоугольник окна начал наливаться светом. Венти открыл глаза и в ту же секунду его накрыло. Желудок сжался в кулак и к горлу подкатила волна тошноты, горячая, кислая, неотвратимая. Венти сбросил одеяло, вскочил с кровати. Ноги запутались в простынях, он почти упал, поймал равновесие, рванул к двери. Коридор. Поворот. Ванная. Он рухнул на колени перед унитазом, и его вывернуло. Рвота была желчью и пустотой. В желудке не было еды, он не ел со вчерашнего утра. Там был только страх. Чистый, концентрированный страх, который тело пыталось исторгнуть из себя, но не могло. Рвотные спазмы сотрясали его снова и снова, выкручивали внутренности, заставляли хватать ртом воздух между приступами. На глазах выступили слёзы. Из носа текло. Он вцепился пальцами в холодный фаянс унитаза и держался за него, как за единственную твёрдую вещь в мире. Альбедо стоял в дверях. Босой, в мятой футболке, с красными от бессонницы глазами. Он опустился на колени рядом, но не касался. Просто был рядом. Венти снова скрутило. Пустой желудок выдавливал из себя несуществующее содержимое, горло горело от кислоты, рёбра болели от напряжения. — Он на мне, — выдавил Венти между спазмами. Голос был сорванным, хриплым, почти нечеловеческим. — Его запах. Он на мне. Я чувствую его. Я везде его чувствую. Альбедо, я пахну им. Я пахну тем, что он со мной сделал. Альбедо протянул руку и осторожно убрал слипшиеся волосы с его лба. Прикосновение было лёгким, как дуновение. Венти замер. — Я чувствую его. Он внутри. Он во мне. Он... Его снова вырвало. Ничего не вышло, только спазм, только боль, только тихий, сдавленный стон, похожий на скулёж раненого пса. Кейа появился в дверях. Молча опустился на пол с другой стороны, привалился спиной к стене. Он не говорил. Он просто был. Они оба просто были. Венти плакал над унитазом, вцепившись в холодный фаянс, и не мог остановиться. Тело тряслось в ознобе, хотя в ванной было тепло. — Я не знаю, как жить дальше, — прошептал Венти. — Я не знаю, как встать. Я не знаю, как смотреть на себя в зеркало. Альбедо и Кейа молчали. Потому что на эти вопросы не было ответов. Не сейчас. Может быть, никогда. Но они сидели рядом. На холодном полу ванной. Пока Венти трясло и рвало пустотой. Пока солнце поднималось выше и заливало комнату светом, в котором всё выглядело ещё более голым и беззащитным. Пока запах сигарет в его ноздрях не начал медленно, очень медленно уступать место другому запаху. Через неделю пошли слухи. Они расползлись, как трещины по льду, сначала тонкие, почти незаметные, потом всё шире, всё глубже, пока вся поверхность не покрылась паутиной лжи. Кто-то видел Венти в клубе в ту ночь. Кто-то видел, как он пошел в приватную комнату с тем парнем. Кто-то видел, как он выбежал на улицу в рваной одежде. Кто-то видел, как приехали двое мужчин и увезли его. Факты были. Но факты это сырая глина. Люди лепили из неё что хотели. «Бывшая звезда катка теперь продаёт себя. Слышали? Говорят, он и раньше этим промышлял, просто никто не знал. А теперь совсем скатился, пьёт, гуляет, спит с кем попало. В ту ночь то ли клиент не заплатил, то ли что-то пошло не так, и друзьям пришлось его забирать. Жалкое зрелище». Венти прочитал это утром. Случайно. Открыл телефон, чтобы проверить время, и увидел уведомление, кто-то скинул ссылку в общий чат, где ещё оставались люди из его прошлой жизни. Люди, с которыми он когда-то стоял на пьедестале. Он не должен был открывать. Знал, что не должен. Но пальцы сами нажали на ссылку, глаза сами побежали по строкам, и каждое слово впивалось под кожу, как игла. Он дочитал до конца. Закрыл телефон. Положил его экраном вниз. И долго сидел, глядя в стену, не моргая. Это сломило и так сломленного парня. — Венти. Венти, ты в порядке? Голос Далии пробился сквозь вату. Венти моргнул. Один раз. Второй. Комната вернулась на место диван, плед, снег за окном, тёплая рука Далии на его плече. — Твоё лицо побледнело, — Далия смотрел на него с беспокойством. — Ты будто в транс впал. Что-то случилось? Венти смотрел на него, но видел не его. Видел жёлтый потолок в трещинах. Чувствовал запах сигарет. Слышал скрип пружин. А потом слухи. Грязные, липкие, чужие слова, которые стали его биографией. Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Нет, — сказал он, голос прозвучал глухо, как из-под воды. — Просто вспомнил кое-что. Он отвёл взгляд. В окно. Где падал снег, бесконечный, равнодушный, красивый. Где-то вдалеке уже запускали фейерверки, торопливые, нетерпеливые, как будто люди не могли дождаться полуночи, чтобы взорвать небо. Вспышки отражались в стекле красные, золотые, зелёные и гасли, не оставляя следа. Как всё в его жизни. Как он сам. Далия молчал. Он сидел рядом, и его рука всё ещё лежала на плече Венти. Венти глубоко вдохнул. Выдохнул. Воздух вышел из лёгких вместе с напряжением, которое он держал в груди, сам не зная, как долго. — Прости, Далия, — сказал он, наконец поворачиваясь к нему. Его глаза всё ещё были пустыми, но в них появилось что-то ещё. Усталость, да. Но и что-то похожее на решение. — Давай... давай посидим дома и закажем курочку в медовом соусе. Далия моргнул, и Венти увидел, как в его глазах что-то дрогнуло. То ли облегчение, то ли боль, то ли и то, и другое сразу. — А ты мне расскажешь о том, что вспомнил? — спросил Далия тихо. — Кейа тебе всё рассказал, — это был не вопрос, а утверждение. — Это не из первых уст, — ответил он, его рука сжала плечо Венти чуть крепче, но не требовательно, скорее, поддерживающе. — Я хочу услышать от тебя. Если ты готов. Если нет, то мы просто закажем курицу и будем смотреть глупые новогодние фильмы, и я не задам ни одного вопроса. Обещаю. Венти медленно кивнул. Не сразу. Сначала он долго смотрел на свои руки, на бледные пальцы с обломанными ногтями, на тонкие запястья, где под рукавами прятались шрамы. Одни старые, побелевшие, почти незаметные. Другие более свежие. А потом он начал говорить. Сначала о первой попытке. О том, как пустота внутри стала невыносимой. Не боль, боль он мог терпеть, он был спортсменом, его учили терпеть. Именно пустота. Ощущение, что он уже умер, просто тело ещё не поняло. Что всё, ради чего он жил - лёд, музыка, аплодисменты, осталось в прошлом, а в настоящем не было ничего. Только тишина квартиры. Только голос Двалина, который с каждым днём становился громче. Он рассказал, как наливал ванну. Как вода была слишком горячей, но он не чувствовал. Как лезвие блестело под светом лампы, почти красиво, почти завораживающе. Как первая капля крови упала в воду и распустилась алым цветком, и он смотрел на это и думал: наконец-то тихо. Он рассказал, как очнулся в больнице. Белые стены. Капельница в руке. Запах антисептика и чужой боли. Далия молчал. Его лицо было бледным, но он не отводил взгляда. Слушал. Всем телом. Каждой клеткой. Потом об алкоголе. О том, как после выписки Двалин вернулся. Громче, чем раньше. Настойчивее. «Ты не смог даже умереть правильно. Ты никчёмен. Ты обуза.». И о том, как алкоголь помогал. Сначала бокал вина перед сном. Просто чтобы приглушить голос. Просто чтобы уснуть без кошмаров. Потом два бокала. Потом бутылка. Потом что-то покрепче. Виски. Водка. Ром. Неважно. После были клубы, какие-то жалкие вечеринки, но важно было только одно: та точка опьянения, когда Двалин наконец замолкал. Потом об изнасиловании. Это было труднее всего. Слова застревали в горле, как кости. Каждое приходилось выталкивать силой, и каждое оставляло после себя вкус крови. Он рассказал о том вечере. О парне, который был по-особенному настойчив. О том, как Венти пытался избавиться от него весь вечер, но ничего не получалось. О том, как не помнит, как оказался в приватной комнате, только дверь, закрывающаяся с щелчком, и музыка, становящаяся глухой, как сердцебиение под водой. Он рассказал о запахе. Дешёвые сигареты. Едкий дым, въедающийся в слизистую. Этот запах преследовал его до сих пор иногда он просыпался среди ночи и чувствовал его так ясно, как будто снова был там. О звуке рвущейся ткани. О руках жёстких, требовательных, блуждающих по телу, как по карте, на которой не было запретных зон. О том, как он отбивался ногами, руками, как царапал чужую кожу, оставляя под ногтями влажную плоть. О том, как тело в какой-то момент сковало. О страхе. О том ледяном, парализующем страхе. — Я не помню, как выбрался, но помню холод, уличный воздух, свет фар и Альбедо. Его лицо, когда он увидел меня. Я никогда не забуду это лицо, Далия. Как будто кто-то взял всё хорошее, что было в мире, и разбил об пол. Он рассказал, как Кейа пошёл в клуб искать того парня. Как Альбедо оттаскивал и шептал что-то, чего Венти не слышал. Как дома его раздевали, как тяжелобольного, и мыли в ванне, а он сидел, обхватив колени, и смотрел, как вода окрашивается в розовый. Как хотел снять с себя кожу. Как хотел перестать быть собой. — А утром меня рвало, — закончил он. — Желчью и пустотой. . Потом о слухах. О том, как через неделю они пошли. Сначала тихо, шёпотом. Потом громче. Потом везде. «Бывшая звезда катка продаёт себя». «Скатился». «Жалкое зрелище». О том, как он прочитал это утром, случайно открыв ссылку, и как каждое слово впивалось под кожу, как игла. О том, как он закрыл телефон и долго сидел, глядя в стену, и чувствовал, как внутри что-то умирает. Не надежда, надежды уже давно не было. Что-то другое. — Я не мог выйти на улицу, — сказал Венти. — Мне казалось, что все смотрят. Что все знают. Что все шепчутся за моей спиной. Даже те, кто не знал, мне казалось, что знают. Что видят на мне это. Грязь. Чужой запах. То, что со мной сделали. Он сжал пальцы в кулаки. Костяшки побелели. — Альбедо говорил: «Это пройдёт. Люди забудут. Будут другие новости». Но они не забывали. Они добавляли детали. Приукрашивали. Выдумывали. А я... я просто перестал выходить из дома. Совсем. На несколько недель. Только Альбедо приносил еду. Только Кейа иногда вытаскивал меня на балкон подышать воздухом. Потом о второй попытке. Об этом он говорил почти без эмоций. Как будто рассказывал не о себе, а о ком-то другом. — Это было через месяц после слухов. Я просто... не мог больше. Двалин не замолкал. Даже когда я не спал, даже когда Альбедо был рядом, даже когда Кейа шутил свои дурацкие шутки. Он говорил, что я грязный, что я использованный, что все это знают, что все это видят, что лучшее, что я могу сделать для всех это исчезнуть. Перестать быть обузой. Он замолчал. В комнате было тихо. Только снег за окном. — Я не планировал. Это было спонтанно. Просто в какой-то момент стало всё равно. Я пошёл в ванную. Взял то, что было под рукой и дальше не помню. Он поднял руку и медленно закатал рукав. На запястье, поперёк бледной кожи, тянулся шрам, ещё розовый, неровный, стягивающий кожу. — Альбедо нашёл меня, он забыл телефон и вернулся с полдороги. Если бы не это... — Венти осёкся, сглотнул. — Меня откачивали долго. Очень долго. Врачи сказали, что ещё немного и не успели бы. А потом... потом была клиника. Три недели. Белые стены. Таблетки по расписанию. Групповая терапия, где все рассказывают, почему хотели умереть, а ты сидишь и думаешь, что твоя причина даже не оригинальная. Он горько усмехнулся. — Через год мне пришлось идти в суд. Не из-за слухов, из-за того парня. Кейа настоял. Сказал, что если я не подам заявление, он сделает это сам. Что нельзя оставлять это просто так, что этот ублюдок должен ответить. Венти покачал головой. — Это было хуже всего. Сидеть в зале суда и рассказывать всё снова. Под присягой. Перед кучей незнакомых людей. Пока его адвокат задавал вопросы. - «Вы были пьяны?» «Да». - «Вы сами пошли с ним в приватную комнату?» «Я не помню». - «Вы не помните, как туда попали, но утверждаете, что не хотели этого?» «Я знаю, что не хотел». - «Но вы не можете этого доказать, верно?». Его голос сорвался и он замолчал. — Его не посадили, — сказал Венти тихо. — Недостаточно доказательств. Моё слово против его. А у него был хороший адвокат и моя репутация. «Бывшая звезда, которая пьёт и спит с кем попало». Кто поверит такому как я? Он поднял глаза на Далию. — Вот что я вспомнил, Далия. Вот почему я не хочу идти в бар. Вот почему я не хочу, чтобы на меня смотрели. Он замолчал. Тишина в комнате была плотной, почти осязаемой. Её можно было потрогать. Она лежала между ними, как третий человек, свидетель, который не осуждал, но и не оправдывал. Далия не говорил ни слова. Он просто протянул руки и притянул Венти к себе. Венти же уткнулся лицом в плечо Далии и закрыл глаза. — Я закажу курицу, — прошептал Далия куда-то ему в макушку, его голос дрожал, но он держался. — В медовом соусе и мы будем есть её и смотреть глупые фильмы и никуда не пойдём и никто на тебя не будет смотреть. Только я. И я смотрю не потому что жалею, а потому что ты мой друг и я люблю тебя и мне жаль, что меня не было рядом, когда всё это случилось. Венти не ответил. Он просто сильнее сжал пальцы на спине Далии и почувствовал, как что-то внутри маленькое, хрупкое, почти мёртвое сделало первый вдох за долгое время.

***

«Настоящее»

Венти перестал принимать антидепрессанты два года назад, и первым, что он сделал, стало почти символическое возвращение к прошлой привычке, они с Кэйей вышли выпить, будто этим жестом он пытался доказать самому себе, что теперь контролирует свою жизнь и больше не зависит ни от таблеток, ни от того состояния, в котором когда-то оказался. Работа с психологом тоже не прошла зря: со временем клубы и бары перестали вызывать тревогу и снова стали просто местами, шумными, яркими, иногда даже приятными, где можно было отвлечься. Жизнь постепенно выравнивалась, становилась спокойной, почти правильной, и лишь редкие кошмары напоминали, что прошлое никуда не исчезло, а просто ушло глубже. Но сейчас всё снова начало рушиться. С появлением Сяо та самая стабильность, которую Венти так долго собирал по кусочкам, дала трещину. Он снова и снова повторял себе, что всё хорошо, что ничего не происходит, что он держит ситуацию под контролем, но собственный голос звучал фальшиво, и Венти это чувствовал. Сяо слишком легко занял место в его мыслях. Парень с тёмно-синими волосами и медовыми глазами стал появляться там, где его быть не должно было, в тишине, в паузах между делами, даже в музыке. Это раздражало и пугало одновременно. Венти не нравилось это чувство, не нравилось, насколько быстро и глубоко всё зашло. Он даже снова начал писать музыку, не для работы что была спасением от депрессии, а для себя, для того чтобы высказать свои чувства и теперь на флешке подаренной Сяо лежали десятки мелодий, неровных, живых, наполненных тем, что он не мог выразить словами. Это были его чувства к Сяо, он ему их подарил, но все равно не хотел признавать. Он слишком хорошо научился разбираться в эмоциях, чтобы не понимать, что с ним происходит, и именно поэтому предпочитал делать вид, что ничего не замечает. Разговоры о чувствах вызывали у него внутреннее напряжение. Стоило Альбедо заговорить о любви, как внутри что-то сжималось, и Венти хотелось уйти, перевести тему, сделать вид, что это его не касается. Он не хотел любить и не хотел, чтобы любили его. Это была та часть, с которой он так и не справился, несмотря на всю работу с психологом. Он понимал, что произошедшее с ним не его вина, но это понимание ничего не меняло. Оно не убирало страх, не стирало воспоминания и не избавляло от ощущения, что с ним что-то не так. Венти был уверен, что если подпустит Сяо ближе, тот обязательно пострадает, потому что сам он не создан для любви. И всё же он продолжал играть. Он флиртовал, шутил, позволял себе быть ближе, чем следовало, и каждый раз отступал, не давая ничему перейти границу. Это было привычно, почти автоматически, но теперь в этом появилось что-то неприятное, липкое, вызывающее отвращение к самому себе. Он понимал, что делает, понимал, как это выглядит со стороны, и всё равно не мог остановиться. Потому что ему нравилось как Сяо смущается, как иногда улыбается тихо, искренне, будто сам этого не замечает, как по утрам на тренировках сначала хмурится и раздражается, а потом постепенно оттаивает. Потому что он знает, Сяо подкармливает котов, а из-за аллергии Венти теперь всегда носит с собой липкий валик для шерсти. Потому что он хочет просыпаться и видеть эти длинные ресницы. Хочет обедать вместе, болтать о пустяках. Хочет по вечерам петь под тихое дыхание, гладить мягкие волосы, он ещё не трогал их, но знает, какие они. Хочет чувствовать сильные руки на своей талии. Хочет поцелуи на щеках небрежные, тёплые, настоящие. Венти искусный лжец. Потому что он хочет любить и быть любимым. Не кем-то. А Сяо. Просто боится признаться в этом даже самому себе. И именно по этой, как ему казалось, глупой причине он сейчас сидел в кафе тридцать первого декабря и ждал Чжун Ли. Вокруг всё дышало праздником: тихо играла новогодняя музыка, за соседними столиками смеялись люди, пахло кофе, выпечкой и чем-то сладким, но для Венти всё это словно проходило мимо. Руки были влажными, пальцы то и дело сжимались, будто он пытался удержать что-то ускользающее. Горло пересохло, хотя он уже сделал несколько глотков воды, а губы болели, он не замечал, как снова и снова их прикусывает. С утра он ничего не ел, но голода не чувствовал, только странную, вязкую тревогу, которая сидела где-то в груди и не давала спокойно вдохнуть. Он понимал, что собирается сделать. Понимал, что это решение резкое, поспешное, почти бегство. Но вчера вечером оно казалось единственно правильным. Дверь кафе открылась, и вместе с холодным воздухом внутрь вошёл Чжун Ли. Он, как всегда, выглядел спокойно и собранно, будто ничто не могло выбить его из равновесия. Его взгляд сразу нашёл Венти. Тот невольно выпрямился. — Венти, здравствуй, — спокойно произнёс Чжун Ли, подходя ближе. — Почему так внезапно захотел встретиться? Он сел напротив, внимательно глядя на него. Венти на секунду замолчал. Слова, которые он прокручивал в голове всю дорогу, вдруг рассыпались. — Я... — он сглотнул, чувствуя, как пересыхает горло. — Я хочу прекратить работу с Сяо. Пауза. Чжун Ли не сразу ответил. Его взгляд стал более внимательным, чуть жёстче. — Что? Почему? — Я больше не хочу с ним работать, — Венти опустил взгляд, но тут же заставил себя поднять его обратно. — Мне не нравится это. Я считаю, нам стоит остановиться. — Это не ответ и даже не причина, — голос Чжун Ли остался ровным, но в нём появилась сталь. Венти сжал руки под столом, чувствуя, как напряжение растёт. — До соревнований осталось четыре месяца, — продолжил Чжун Ли. — Если ты оставишь его сейчас, ты его подведёшь. Венти стиснул зубы, на секунду зажмурился, будто пытаясь от этого отгородиться. — А я так больше не могу, — тихо, но резко сказал он. — Он мне нравится. Тишина за столом стала ощутимой. Чжун Ли замер, словно не сразу понял, что именно услышал. — Что... — он чуть нахмурился. — В каком смысле? Венти усмехнулся коротко, нервно и без тени веселья. — В самом прямом. И я боюсь этого. Боюсь ему навредить. — Венти, нет, — голос Чжун Ли стал собраннее. — Ты должен был наставлять, а не... всё это. А Сяо? Венти пожал плечами, хотя он знал ответ, даже слишком хорошо знал. Просто не хотел произносить его вслух, будто слова могли сделать всё окончательно реальным. — Это важно? — тихо спросил он, чуть скривив губы. — Он не должен об этом узнать. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, но те всё равно путались. — Я просто уйду. Ещё четыре месяца я не выдержу. Мне... — он запнулся и сжал пальцы. — Мне хочется быть ближе. Я не могу это контролировать. Это слишком тяжело. Он наконец посмотрел прямо на Чжун Ли, и в этом взгляде виднелась усталость и какая-то отчаянная честность. — Поэтому я ухожу. Я дал ему достаточно. Он справится. Он отличный фигурист. Чжун Ли тихо выдохнул, будто пытаясь сдержать что-то, слова, эмоции, реакцию. — Венти... — Не говори ему, — сразу перебил он, почти резко, будто заранее защищаясь. — Я сам всё расскажу. Через пару дней. Он чуть откинулся назад, будто это решение уже нельзя было изменить. — Тебе я сказал первым просто чтобы ты знал. На секунду повисла тишина. Чжун Ли смотрел на него дольше обычного, пристально, будто пытался рассмотреть не то, что Венти говорит, а то, что он упорно прячет за словами. — Послушай, — начал он медленно, тщательно подбирая слова. — Я не очень понимаю всего этого... того что с тобой происходит, но я знаю одно: ты ему нужен. Я вижу, как он начал сиять в последнее время. Я думал, это эффект девушки, которую он встретил, Гань Юй, кажется. Но сейчас я понимаю, что дело, скорее всего, не в ней. Я хочу сказать, что ты точно ему не вредишь. Наоборот, Венти. Наоборот. — Нет, нет, Чжун Ли. — Венти покачал головой, и в этом движении было что-то вымученное. — Ты не знаешь всего. Я слишком сломлен, чтобы быть любимым и чтобы любить. Ты знаешь многое, но не всё. Есть вещи, которые случились со мной... я просто не хочу, чтобы меня любили. Чжун Ли чуть подался вперёд, и его голос стал мягче, настолько, насколько вообще мог быть мягким этот собранный, всегда сдержанный человек. — Если ты про те слухи и про то, что случилось в тот день. Ты же знаешь, я убирал всё сразу после появления и ты проработал это с психологом. То, что произошло не твоя вина. Ты не должен бояться любить из-за... — Но я не хочу! В смысле... — Венти снова перебил его, и в этот раз голос дрогнул. — Просто я больше не буду с ним сотрудничать. Поверь, так лучше. Он замолчал, тяжело дыша, будто пробежал невидимую дистанцию. Чжун Ли посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, в котором читалось не осуждение, а что-то похожее на печаль старую и знакомую. — Венти, — тихо спросил он. — Почему ты так всего боишься? — Я не знаю, если быть полностью честным, — голос его звучал глухо, словно из-под толщи воды. — Я иногда впадаю в депрессии. Иногда мне просто плохо, без причины. У меня бывают кошмары, такие, что не хочется засыпать снова. Любить меня это как... самоуничтожаться. Медленно. День за днём. Он поднял взгляд на Чжун Ли, и в его глазах стояла такая обнажённая, беззащитная честность, что даже всегда невозмутимый Чжун Ли на мгновение отвёл взгляд. — Я не хочу, чтобы Сяо проходил через это. Он заслуживает кого-то целого. Не меня.

***

Сяо познакомился с семьёй Гань Юй, и, по правде говоря, её семья оказалась чудесной, даже замечательной, несмотря на то, из кого она состояла. Он сидел за столом, окружённый смехом, мягкими разговорами, запахом домашней еды, и участвовал в беседе, отвечал, кивал, иногда даже улыбался. Ему рассказывали истории из детства Гань Юй: как она впервые испекла что-то и сожгла кухню, как боялась темноты, как всегда была слишком доброй для своего же блага. Это должно было быть приятно, но внутри росло совсем другое чувство. Ему казалось, что он здесь лишний или хуже. Будто он злодей в этой истории. Тот самый, который приходит в чужую сказку и разрушает её изнутри. Тот, кто улыбается, кивает, принимает тепло, а сам уже знает, что уйдёт, оставив после себя пустоту. Он смотрел на Гань Юй. Он вспоминал как загорались её глаза когда она открывала подарок. Как лёгкий румянец медленно поднимался от щёк к шее, когда он помогал ей застегнуть украшение. Как она смущённо отводила взгляд, но всё равно улыбалась. Сяо сжал пальцы под столом. Он не имел права быть здесь и не имел права принимать всё это. Он тот, после кого ходят к психологу. Тот, после кого учатся снова доверять. Если он не остановится сейчас, не поставит точку раньше, он станет именно таким для неё. — Сяо, так где, вы говорите, познакомились? — спросила женщина лет сорока пяти, мадам Сян Юнь. Она сидела напротив, прямая, как струна, но с тёплыми морщинками в уголках глаз. Женщина, которая приняла под своё крыло двоих детей: Гань Юй из приюта, и Шэнь Хэ девочку, чьи родители погибли в автокатастрофе. Они приходились друг другу какими-то дальними родственниками, и мадам Сян Юнь забрала четырёхлетнюю малышку к себе, не раздумывая ни секунды. Сяо знал эту историю Гань Юй рассказывала её с такой гордостью за приемную мать. — Не считая того факта, что вы росли в одном приюте, — добавила мадам Сян Юнь с мягкой улыбкой. — На кулинарных курсах, — ответил Сяо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У мадам Пин. — Правда? — Шэнь Хэ чуть наклонила голову, разглядывая его с прямотой, в которой не было ни тени смущения. — Почему у фигуриста такого уровня появилось такое неожиданное желание готовить? Сяо на секунду замер. Настоящую причину он озвучивать не хотел. — Это базовый навык, — спокойно ответил он. — Его нужно уметь. Шэнь Хэ ещё секунду смотрела на него, будто пыталась понять, где именно он утаил правду, но ничего не сказала и вернулась к разговору о своей учёбе. Но Сяо уже почти не слушал голоса за столом слились в ровный, далёкий гул, как шум воды за толстым стеклом. Он просто ждал, когда всё закончится. Ждал, переодически кивая в нужных местах и растягивая губы в подобии вежливой улыбки. Когда ужин подошёл к концу, стол постепенно опустел: тарелки убирали, разговор стал тише, более разрозненным. Кто-то поднялся, кто-то ушёл на кухню, в воздухе остался запах еды и чего-то сладкого, праздничного. И именно тогда Сян Юнь, с той самой мягкой, почти хитрой улыбкой, предложила: — Гань Юй, тебе стоит немного пройтись. Свежий воздух не помешает. Гань Юй заметно смутилась, пробормотала что-то невнятное, но возражать не стала. Сяо тоже поднялся. — Признайся ему уже, — голос Шэнь Хэ звучал требовательно и в то же время почти умоляюще. Он замер на секунду, пальцы застыли на шнурках. Ответа Гань Юй он не расслышал, только судорожный вздох и шорох ткани. Они вышли в морозную ночь вдвоём. Улица встретила их колючей свежестью и тихим скрипом снега под ногами. Воздух был чистым, резким, совсем не таким, как в прогретой квартире с её запахами мандаринов и хвои. Фонари горели мягким жёлтым светом, и в их конусах медленно кружились редкие снежинки. Где-то вдалеке слышались приглушённые звуки новогодних песен из открытого окна и смех прохожих. На часах было почти двенадцать, Сяо замечал группы людей во дворах, что уже готовились запускать фейерверки, поправляли коробки с салютами, поджигали пробные бенгальские огни, и их искры рассыпались в темноте преждевременными звёздами. Гань Юй шла рядом, кутаясь в шарф, накинутый поверх пальто. Её дыхание превращалось в облачка пара, которые появлялись на мгновение и тут же таяли в темноте, будто их никогда и не было. Она молчала, но её молчание было громче любых слов в нём звенело напряжение, ожидание, почти физически ощутимое в морозном воздухе. Сяо молчал в ответ, засунув руки глубоко в карманы пальто, и чувствовал, как внутри нарастает глухое, тяжёлое осознание: он не может продолжать этот спектакль. Ни секунды больше. Не с ней. Не с той, что смотрит на него сейчас искоса, робко, но с таким теплом, будто он чудо. А не ошибка, зачем-то задержавшаяся в её жизни. — Сяо, — её голос прозвучал тихо, почти невесомо, и всё же заставил его вздрогнуть. Он замедлил шаг. Она остановилась. Они стояли под фонарём, в круге жёлтого света, и снег продолжал падать, медленно, беззвучно, укрывая их следы. — Гань Юй, — он поднял на неё взгляд, и в его золотистых глазах отражался свет фонаря холодный, далёкий, совсем не праздничный. — Прежде чем ты что-то скажешь, я должен... Он не успел. Небо над ними взорвалось. Первый залп рассыпался алыми и золотыми искрами, за ним, второй, третий, и вот уже вся улица утонула в грохоте салютов и вспышках света. Сяо на мгновение замер, оглушённый не столько звуком, сколько внезапностью, а в следующую секунду почувствовал тепло. Её губы. Мягкие, чуть сухие от мороза, пахнущие мандаринами и шампанским. Она привстала на цыпочки, опираясь ладонями о его плечи легко, почти невесомо, будто боялась спугнуть момент, спугнуть его самого. Вокруг грохотало, сверкало, люди где-то кричали «С Новым годом!», а Сяо стоял столбом, не в силах ни ответить, ни отстраниться. Она отстранилась так же внезапно, как и приблизилась. Отступила на полшага назад, опустила взгляд куда-то в снег под ногами. Щёки её горели, даже в жёлтом свете фонаря было видно, как румянец заливает лицо до самых ушей. — С Новым годом, Сяо, — выдохнула она, и голос её дрожал, но не от холода. А он стоял и смотрел на неё, чувствуя, как слова, которые он собирался сказать - жестокие, честные, необходимые, застряли где-то в груди, придавленные тяжестью этого поцелуя. Первого в этом году. В небе над ними продолжали расцветать огни, но Сяо их уже не видел. Он видел только её - влюблённую. И ненавидел себя за то, что должен был сделать дальше.