Сокровище

Мехико, 1934

Поезд тяжело вздохнул, выкатываясь из Мехико, и купейный вагон сразу наполнился густым, обволакивающим теплом. Деревянные панели стен, некогда лакированные до блеска, теперь потемнели от времени, покрылись сетью мелких царапин и потёртостей. Пол под ногами слегка пружинил, прогибаясь под весом мебели, а за окном медленно проплывали рыжие крыши окраин, утопавшие в дымке. Воздух был плотным, пропитанным запахом старого дерева, масла для механизмов и едва уловимой горьковатой пылью — смесью угольной сажи и высушенной солнцем земли. На столике у окна лежала сложенная вчетверо карта с потрёпанными краями, рядом — медный пепельник с окаменевшими окурками. Полка над диваном, застеленная выцветшей бордовой тканью, слегка дрожала в такт стуку колёс. За окном пейзаж менялся медленно, словно нехотя. Равнины, выжженные солнцем, тянулись до самого горизонта, изредка прерываясь чахлыми кактусами и одинокими акациями. Горы на западе стояли сизые, размытые дымкой, а небо над ними было белесым, почти бесцветным от зноя. Иногда мелькали глинобитные хижины с осыпавшимися стенами, потом снова пустота — только редкие сухие кусты да камни, отбрасывающие короткие, чёрные тени. Дверь в купе, отделанная медными ручками, слегка дребезжала на стыках рельсов. Сквозь щели в рамах окна пробивался горячий ветер, не приносящий облегчения, только гнавший по вагону песчинки, оседавшие на всём — на бархатной обивке сидений, на потускневших зеркалах, на латунных светильниках с матовыми стёклами. — Вы намеренно выбрали самый душный вагон?! — Феликс обмахивался картой, его лицо раскраснелось от жары. Кристофер, развалившись на сиденье, лишь усмехнулся: — Ах, извините, ваше высочество. Забыл, что омеги требуют королевских условий. Феликс швырнул в него подушкой. — Я не омега! — прошипел он, но тут же сжался, осознав свою оплошность. Кристофер поднял бровь, медленно оглядывая его с ног до головы — модные ботинки, лента на запястье, капля духов за ухом. — Конечно нет, — его голос стал низким, намеренно медленным. — Просто бета с изысканным вкусом. Феликс зарычал — буквально — и схватил со столика стакан с водой, но Кристофер был быстрее. Его рука перехватила запястье Феликса, пальцы плотно обхватили тонкую руку. — Агрессия — признак дурного воспитания, мистер Ли, — он наклонился ближе, чувствуя, как учащается пульс под его ладонью. Феликс замер. Его губы дрогнули, глаза расширились... Поезд резко дернулся, и они рухнули друг на друга — Кристофер оказался сверху, его дыхание смешалось с ароматом орхидей. — Ну вот, — прошептал он, не отпуская хватку, — кажется, мы где-то уже это видели. Феликс резко вывернулся, отползая к окну. — Надоело! Надоели ваши дурацкие ухмылки, ваше вечное "мистер Ли", ваша... — Моя что? — Кристофер все еще улыбался, но в глазах появилась опасная искра. Феликс вдруг сник, уткнувшись лбом в горячее стекло: — Ваша чертова невозмутимость. За окном мелькали пальмы, изредка попадались индейские хижины. Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Кристофер первым нарушил молчание: — Хотите знать, почему я смеюсь? Феликс не ответил. — Потому что вы единственный человек, который осмеливается злиться на меня вот так. — Он сделал паузу. — Искренне. Феликс обернулся, изучая его лицо. — Вы невыносимы, — пробормотал он, но уже без злости. — Знаю. Поезд свистнул, приближаясь к станции. Где-то там, за зеленой стеной джунглей, их ждал Храм Солнца. Но в этот момент — в пыльном купе, с разлитой водой на полу и их смешанными запахами — казалось, что главное приключение уже началось. И оно было друг о друге. ***

Мерида, Юкатан, 1934

Поезд вытолкнул их на перрон под палящее юкатанское солнце. Феликс зажмурился — после полумрака вагона белизна города резала глаза. Город лежал под тяжёлым, почти осязаемым солнцем, его белые стены ослепительно сверкали в полуденном свете. Узкие улицы, вымощенные грубым камнем, хранили прохладу лишь в тени высоких домов с массивными дверями и коваными решётками на окнах. Воздух был густым, пропитанным ароматом жареной кукурузы, жасмина и пыли. Площадь Соколо, сердце города, дышала размеренной жизнью. В её центре стоял старый собор — монументальный, с пожелтевшими от времени стенами и тёмными нишами, где за решётками мерцали свечи. Рядом находилось здание муниципалитета, с балконами, увитыми бугенвиллией, её фиолетовые лепестки опадали на плиты тротуара, смешиваясь с сухими листьями. Рынок Лукас де Гальвес шумел в стороне, под навесами из выцветшей ткани. Прилавки ломились от ярких груды фруктов — оранжевых манго, зелёных апельсинов, гор жёлтых бананов. Над ними кружились мухи, а запахи — сладкие, пряные, терпкие — сливались в густой, почти осязаемый кокон. — Похоже на испанскую невесту в день свадьбы, — проворчал Феликс, вытирая платком шею. Кристофер, поправляя ремни чемоданов, фыркнул: — Только невеста, которая вот-вот сбросит фату и вцепится вам в глотку. Не обманывайтесь этой белизной. Город дышал контрастами. На Площади Независимости под сенью лавров испанские колониальные особняки соседствовали с индейскими женщинами в вышитых уипилях – одеждах коренных народов, раскладывающими на тротуарах связки сушеных трав. Аромат жасмина перебивался едким дымком от жаровен, где жарились сальбуты — лепешки с яйцом и черными бобами. — Попробуйте, señoritos! — девчушка с косичками сунула Феликсу глиняную чашку с дымящимся напитком. Он сделал глоток — сладкий кукурузный напиток обжег язык. — Боже, да тут чили даже в десерты кладут! Кристофер, уже успевший купить у уличного менялы связку серебряных песо, мрачно наблюдал, как Феликс торгуется за мачете с рукоятью из оленьего рога у лотка с оружием. — Выглядит как игрушка в ваших руках, — заметил он, когда Феликс с торжеством вертел покупку. — Зато я знаю, как его использовать, если вы опять начнете ныть о графике, — блеснул зубами тот в ответ. К вечеру зной сменился томной духотой. В ресторане "Ла-Чайя Майя" их обнесло ароматом банановых листьев. Феликс, к ужасу Кристофера, заказалр негро – острый суп черного цвета. — Вы точно хотите умереть до Чичен-Ицы? — процедил тот, отодвигая тарелку. — Лучше смерть, чем ваша вечная опека, — Феликс с вызовом проглотил ложку, слезы выступили на глазах. Когда они вышли, город уже пел песни, которым не учили в консерваториях. Из открытых дверей ресторанчиков лились звуки музыки — гитара и ударные задавали ритм, под который ноги сами пускались в пляс. — Завтра, — Кристофер проверял часы. — Нанимаем проводника. Феликс, притопывающий в такт, сделал пируэт: — А может, станцуем сначала? — Вы пьяны от одного бокала вина. — Нет, мистер Бан, — он схватил Кристофера за рукав, в глазах — отблески фонарей. — Я пьян от свободы. К вечеру, когда солнце клонилось к горизонту, длинные тени растягивались по мощёным улицам. Фонари зажигались один за другим, их тусклый свет дрожал в тёплом воздухе. Из открытых дверей кафе доносились звуки радио — бодрые мелодии, смешивающиеся с треском граммофонных записей. На окраинах, где город постепенно растворялся в зелени, стояли старые асьенды с облупившейся штукатуркой. Их террасы, увитые виноградными лозами, смотрели на бескрайние поля агавы, уходящие к далёким холмам. Ветер доносил оттуда запах земли, нагретой за день, и едва уловимый дымок — где-то далеко жгли сухую кукурузную ботву. Ночь опускалась медленно, и под её покровом Мерида затихала, лишь изредка нарушаемая лаем собак или отдалённым гудком поезда. Луна освещала пустые улицы, белые стены, тёмные кроны деревьев — город засыпал, готовый к новому дню под неумолимым юкатанским солнцем. И где-то в темноте, под шум пальм, старый город усмехнулся. Он видел таких, как они — сотни, тысячи. Тех, кто приезжал за сокровищами, а находил нечто большее. Но пока что в отеле "Каса-де-лос-Аркос" их ждали две узкие кровати, карта с пометками и невысказанные слова, повисшие между ними. А за окном луна плыла над собором — такая же, как четыреста лет назад, когда первые конкистадоры сошли с кораблей с мыслью, что покорили этот край. Как же они ошибались. *** Кристофер проснулся от густого, мерного звона церковных колоколов — их медные голоса плыли над городом, проникая сквозь стены, наполняя комнату тягучим, почти осязаемым звуком. Он моргнул, пытаясь стряхнуть остатки сна, и почувствовал, как первый луч солнца, тонкий и острый, как лезвие мачете, пробивается сквозь щели деревянных ставень. Свет лег золотой полосой на простыни, выделяя пустоту там, где должен был быть Феликс. Но кровать была пуста. — Ли? Голос сорвался в тишине, глухой и ненужный. Одеяло было сброшено, подушка — смята. На полу валялась карта, которую они изучали прошлой ночью при тусклом свете керосиновой лампы. Кристофер резко встал, босые ноги коснулись прохладного каменного пола. Он шагнул к двери, ведущей на балкон, и распахнул ее с такой силой, что та хлопнулась о стену. Воздух встретил его запахом жасмина и далеким дымком — где-то в городе уже топили печи. Пусто. Только ветер шевелил занавески, да внизу, во дворе, старуха подметала плитку соломенной метлой. — ¿Dónde está el hombre que estaba aquí? — голос Кристофера звучал хрипло от внезапного страха. Старуха подняла глаза, что-то пробормотала на непонятном диалекте майя. Кристофер сжал перила. Где-то вдали кричал петух, а колокола все звонили, звонили, словно отсчитывая время, которого уже не было. Он бежал, как безумный. Ноги подкашивались на неровных камнях мостовой, но он не останавливался. Солнце, только-только поднявшееся над плоскими крышами колониальных домов, уже жгло кожу, но он не чувствовал ни жары, ни усталости — только ледяной ужас, сжимающий горло. Рынок только просыпался. Торговцы разворачивали пестрые полотна, выкладывали манго и папайи, горки красного перца и кукурузные лепешки. Воздух гудел от голосов, смеха, криков разносчиков. Кристофер врывался в толпу, хватал людей за плечи, тыкал пальцем в свою пустую ладонь — видели ли вы его? Того, чья рука должна быть здесь? В ответ — недоуменные взгляды, пожимания плечами. И вдруг: — ¿Omega? ¿Un extranjero rubio? Мальчишка-чистильщик обуви, не больше двенадцати лет, с лицом, покрытым пылью и потом, указал на восток. В его глазах мелькнуло что-то — то ли страх, то ли предостережение. Кровь застыла в жилах. Они знали. Они чуяли то, что он так тщательно скрывал. Кристофер рванул вперед. За углом, в узком переулке, где воздух был густ от запаха мочи, перца и тлеющих углей, он нашел доказательство — обрывок шелковой ленты, той самой, что Феликс повязывал на запястье. И следы. Не от ног — волочения. Кто-то тащил его. Кристофер выхватил револьвер. Где-то за этими белоснежными фасадами, за резными дверями и ставнями, Феликс боролся за жизнь. А он не знал даже, с какой стороны начать поиски. *** Кристофер вонзил серебряную монету в ладонь мальчишки-газетчика. Мальчонка, щуплый, с выгоревшими на солнце волосами, мгновенно сжал деньги в кулаке, словно боясь, что их отнимет ветер или чей-то жадный взгляд. Он оглянулся, прижался к стене и прошептал, обнажая кривые желтые зубы: — Casa de las Orquídeas. Callejón del Sombra, 12. Тень скользнула по лицу Кристофера. "Дом Орхидей". Название прозвучало насмешкой. Он бежал. Узкие улочки Мериды сжимались над ним, как каменные щупальца. Солнце уже не пробивалось сюда, в этот лабиринт, где воздух был густ от запаха жареных бобов, пота и чего-то прогорклого — старой крови или испорченного масла. Вывески мелькали расплывчатыми пятнами: "Carnicería", "Pulquería", "Farmacia". И вдруг — номер 12. Ржавые ворота, покосившиеся, будто пьяные. На облупившейся краске — граффити в виде увядшего цветка, намеренно уродливого, с лепестками, похожими на когти. Чья-то шутка? Или знак? Кристофер толкнул ворота. Скрип железа разрезал тишину. Парфюм, перебивающий вонь немытого тела. Пот, въевшийся в деревянные стены. И страх — густой, как сигарный дым, висящий под потолком. — ¿Dónde está él? Его голос грохнул, как выстрел. Полуодетая женщина за стойкой вздрогнула. Сигарета выскользнула из пальцев, рассыпав пепел на грязный кафель. — No sé de qué se trata, Señor. Ложь. Он чувствовал его здесь. Кристофер выхватил револьвер. Курок щелкнул с обещанием боли. — ¡El inglés! ¡Rubio! Тишина. Потом — стук. Слабый, но отчетливый. Сверху. Каблук по деревянному полу. Как сигнал. Кристофер рванул к лестнице, не замечая теней, шевелящихся в боковом коридоре. Двое. Ножи, блеснувшие в полумраке. Но он уже мчался вверх по скрипучим ступеням, пальцами сжимая рукоять револьвера. Пусть попробуют остановить. Он разнесет этот проклятый дом до щепок. Лишь бы найти его. Живым. *** Лестница скрипела под сапогами Кристофера, как кость в тисках. Второй этаж. Темно. Только щель под дверью в конце коридора — тусклая полоска света. И тот самый стук. Повторяющийся. Тук. Тук. Тук. Как азбука Морзе. Как сердцебиение. Кристофер пнул дверь. Дерево треснуло. Комната. Запах меди, пота и чего-то сладковато-гнилого. Феликс сидел, прислонившись к холодной трубе, его изящные запястья были стянуты грубой веревкой, впивающейся в кожу. Рубашка порвана в клочья, на белой ткани — ржавые пятна крови. Его обычно аккуратно зачесанные светлые волосы теперь слиплись от пота, а губы, всегда готовые к язвительной шутке, были разбиты в кровь. Он дышал через зубы, прерывисто, но в глазах еще теплился огонь — упрямый, не сломленный. Костяшки пальцев — те самые, что так легко перебирали листы старинных книг — теперь были разбиты. Он дрался. Напротив, тяжело дыша, стоял охранник — массивный альфа с шеей, перетянутой шрамами и татуировкой койота, оскалившего клыки. Он зажимал рукой рану на предплечье, из-под пальцев сочилась алая кровь. — ¡Maldito omega! — прошипел он, сжимая в другой руке нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете лампы, дрожа от ярости. Выстрел. Оглушительный, как удар грома. Пуля пробила щиколотку, и охранник упал на пол, вопя от боли. — Следующая пуля — между глаз. Голос Кристофера был тише шелеста переворачиваемой страницы, но каждое слово падало, как приговор. — Попробуй не поверить. Охранник замер. Его зрачки расширились, ноздри затрепетали. Нож звякнул об пол, отскакивая, как испуганное животное. Двое верзил вынырнули из темноты коридора, словно демоны из преисподней. Их ножи блеснули в тусклом свете — короткие, широкие мачетерос, любимое оружие мексиканских бандитов. Кристофер не думал. Его тело среагировало раньше сознания. Первый выстрел грохнул, как удар молота. Пуля вошла в правое колено ближайшего нападавшего, раздробив сустав. Мужчина рухнул с душераздирающим воплем, его нога неестественно вывернулась, а по деревянному полу тут же растеклось алое пятно. Второй бандит, ошарашенный, сделал роковую ошибку — отпрянул к окну. Кристофер, в ярости, даже не стал целиться. Он просто ринулся вперед, как разъяренный бык, и врезал ему плечом в грудь. Стекло треснуло, рама прогнулась — и вот уже бандит летел вниз, со второго этажа. Его крик оборвался глухим ударом. В комнате воцарилась гробовая тишина. Только тяжелое дыхание Кристофера и хлюпающие звуки из раны первого бандита нарушали покой. Кристофер не стал добивать. Он уже рвался вперед, рухнув на колени перед Феликсом. Пальцы, только что сжимавшие оружие, теперь дрожали, разрывая узлы. Веревка сопротивлялась, впиваясь в кожу, но он не останавливался, пока последняя петля не ослабла. — Вы... — Феликс кашлянул, и алая ниточка стекала по его подбородку. — Вы опоздали ровно на три часа. Его запястья были изуродованы — нежная кожа была стерта веревками. Кристофер сорвал с себя пиджак, накидывая на плечи Феликсу. — Вы должны были предупредить, что здесь торгуют людьми! — негодующе воскликнул Феликс. Глаза его горели лихорадочным блеском — ярость, боль, и что-то еще, что Кристофер не решался назвать. И тогда он сделал это. Первый раз. Обнял его. Жестко. Быстро. Как будто стыдился этого. Как будто это была случайность, а не потребность — убедиться, что он теплый, что дышит, что не рассыплется в пыль. Феликс вздрогнул, но не оттолкнул. — Боже мой, — прошептал Кристофер в его висок, и губы коснулись влажных от пота волос. — Вы живы. Так боялся, что не смогу найти вас. — Спасибо, что нашли. *** Они вырвались на улицу, в липкую жару. Феликс хромал, его обычно легкая походка теперь была неуверенной, каждый шаг левой ноги давался с усилием. Брюки в районе колена потемнели от крови, прилипшей к ткани. Кристофер держал его за локоть с нелепой осторожностью, его пальцы - только что так уверенно лежавшие на курке - теперь едва касались рукава Феликса, будто боялись причинить боль. Этот жест больше подходил для сопровождения светской дамы после венского бала, чем для беглецов, за которыми могли уже охотиться. —Вам нужен врач, — голос Кристофера звучал хрипло, в нем дрожали невысказанные эмоции. —Вам нужно научиться стрелять быстрее, — Феликс вытер тыльной стороной ладони кровь с губ, оставив ржавый след на бледной коже. Кристофер заметил движение его языка, скользнувшего по потрескавшейся нижней губе: — Вы облизываете губы... Вам нравится кусаться? —А вам нравится играть в героя? — уголки рта Феликса дрогнули, на мгновение в его глазах вспыхнул знакомый Кристоферу огонек. Они все еще говорили на "вы". Это "вы" висело между ними, как тончайшая шелковая нить, как последний оплот формальности в мире, где уже были и окровавленные руки, и объятия в полутемной комнате. Разорви они эту нить - и рухнет что-то важное, какое-то негласное правило их странных отношений. Вдали, за поворотом, громко кричали мужские голоса, отражаясь от стен колониальных домов. Им нужно было бежать, скрыться в лабиринте улочек, найти убежище... Но они шли медленно. Медленно, потому что Феликс хромал, и каждый шаг отзывался болью в его сжатых челюстях. Медленно, потому что Кристофер не отпускал его локоть, и его пальцы, вопреки всему, постепенно сжимались крепче. Медленно, потому что где-то между грохотом выстрелов в "Доме Орхидей" и тем мгновением, когда Кристофер прижал Феликса к себе, в тщательно выстроенных стенах между ними образовалась трещина. Но оба делали вид, что не замечают этого. Феликс сосредоточился на том, чтобы не споткнуться. Кристофер - на том, чтобы найти безопасный путь. И если их плечи теперь иногда соприкасались, если дыхание иногда синхронизировалось - никто из них не собирался это комментировать. Не сейчас. Может быть, никогда.