Сокровище

Феликс дрожал всем телом, когда они ввалились в номер гостиницы. Его пальцы судорожно сжимали окровавленную штанину, а губы были бескровными от пережитого шока. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отсекая отдалённые крики и гул погони на улицах Мериды. — Сядьте, — голос Кристофера прозвучал резко, но в нём слышалась странная, непривычная нота тревоги. Он швырнул на продавленную кровать свёрток с бинтами и почти полный флакон джина — не для обработки раны, а для дрожащих рук и расшатанных нервов. Феликс плюхнулся на выцветшее покрывало, стиснув зубы, чтобы не застонать. Штанина была пропитана кровью — неглубокий, но грязный порез от ножа одного из нападавших. — Вам повезло, что они не попали в артерию, — Кристофер достал из кармана складной нож, лезвие которого блеснуло в тусклом свете керосиновой лампы. Его движения были чёткими, но не такими уверенными, как обычно. — О, значит, мне «повезло»? — Феликс резко втянул воздух, когда спирт коснулся раны. Его пальцы впились в одеяло, оставляя морщины на грубой ткани. — Как мило с вашей стороны заметить. Кристофер не ответил. Его пальцы, всегда такие точные и холодные в действиях, сейчас двигались с непривычной осторожностью, почти неуверенно. Он промывал порез, и каждый раз, когда Феликс вздрагивал, его собственные руки слегка дрожали. Повязку он накладывал медленно, тщательно, и вдруг — его рука задержалась на голени Феликса на секунду дольше, чем требовалось. — Вы... — Феликс замолчал, почувствовав эту дрожь. — Замолчите, — но в голосе Кристофера не было привычной резкости. Только усталость, странная, почти человеческая. Он закончил перевязку и откинулся на спинку плетёного кресла, которое скрипнуло под его весом. В комнате повис тяжёлый запах — лекарств, пыли и их общего пота, едкого, как невысказанные слова. Феликс потянулся к фляжке, сделал глубокий глоток. Огонь джина растёкся по горлу, но не смог прогнать дрожь. — Спасибо, — пробормотал он, глядя куда-то в угол, где трещина на стене образовывала причудливый узор. — Не за что. — Я всё равно ненавижу, когда вы правы. — Знаю. Тишина. Смеркалось. Где-то за окном, в тёплой мексиканской ночи, запел сверчок. Кристофер вдруг провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую маску. В тени его черты казались резче, глаза — темнее. — Вы могли погибнуть, — он сказал это тихо, почти шёпотом, и это прозвучало как признание, как что-то личное. Феликс замер. — Но не погиб. — Ещё бы. Они переглянулись — и впервые за этот долгий, бесконечный день улыбнулись одновременно. Кристофер встал, потушил свет. — Спите. Завтра рано вставать. — А вы? — Я буду здесь. Он сел в кресло у двери, положил револьвер на колени. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне слабого света, пробивающегося сквозь ставни. Феликс не спорил. Он свернулся на боку, прикрыв глаза, но сквозь полуопущенные ресницы видел — Кристофер не сводит с него взгляда. Как будто боится, что, если моргнёт — Феликс исчезнет. Как будто после сегодняшнего что-то изменилось. Но говорить об этом они не станут. Ни завтра. Ни после. Потому что некоторые вещи опаснее ножей. А они и так уже порезались. *** "Ни шага в джунгли, пока не заживёт." Кристофер бросил фразу через стол, как тюремный надзиратель объявляет срок. Его нож методично рассекал яичницу на части, желток растекался по тарелке, словно предупреждение. Феликс швырнул льняную салфетку, которая плавно опустилась между чашками: — Вы копируете манеры моей пансионской няньки. Вот только у мадам Брикстон были имбирные пряники, а у вас... — А у меня револьвер и полное право прострелить вам коленную чашечку при попытке бегства. — Кристофер сделал глоток чая, не дрогнув ни одним мускулом. Утренняя Мерида сверкала назойливой жизнерадостностью. Солнечные блики прыгали по белым стенам колониальных зданий, слепили глаза, делая вчерашний кошмар нереальным. — Если вы не перестанете ходить за мной вплотную, горожане решат, что мы герои дешёвого любовного романа, — Феликс с преувеличенным интересом рассматривал грубые глиняные кувшины на прилавке, избегая встретиться глазами с Кристофером, чья массивная фигура создавала вокруг него защитный периметр. — После вчерашнего? Мечтайте. У фонтана с облупившимися тритонами Кристофер вдруг купил две мангустины. Фрукты лежали на его ладони, покрытой шрамами и царапинами — нелепый контраст нежности и грубости. — Ешьте. Для гемоглобина. — Трогательная забота, — Феликс прокусил плотную кожуру, брызги сока оставили липкие дорожки на его пальцах. Не глядя, Кристофер протянул свой платок — безупречно чистый, с инициалами "C.B.", вышитыми голубой нитью. У собора Сан-Ильдефонсо Феликс замер перед резными дверями: — Конкистадоры грабили под прикрытием креста. — А археологи — под прикрытием науки, — Кристофер прищурился против солнца. — Разница минимальна. Тишина повисла между ними, плотная и неловкая, как шерстяное одеяло в жару. К закату хромота Феликса почти исчезла. — Послезавтра двигаемся, — Кристофер развернул карту на балконной решётке, прижав её углы стаканом с текилой и фонарём. — Наконец-то! Я... — При двух условиях: никакого героизма, прыжков и беготни. Феликс фыркнул: — Это ваш своеобразный способ проявить заботу? Кристофер сложил карту особым образом, как делают опытные топографы: — Это напоминание: если вы умрете от гангрены, мне придётся волочить ваш труп через пол-Юкатана. А я терпеть не могу неэффективность. Но вернувшись в номер, Кристофер первым проверил аптечку, пересчитал бинты и перекись. А Феликс первым погасил керосиновую лампу, чтобы не видеть, как тот снова устраивается в кресле у двери, положив револьвер на колени — стволом к выходу. Оба делали вид, что это всего лишь вынужденная остановка. Не начало чего-то важного. Не страх перед чувством, которое даже мысленно не решались назвать. *** Меридский рынок встретил их шумом и пестротой. Воздух гудел от голосов торговцев, смешиваясь с ароматами специй, кожи и маисовых лепешек. — Нам нужна не просто палатка, а та, что выдержит ливни, — Кристофер щупал плотность брезента, растягивая ткань между пальцами. Продавец-метис что-то быстро говорил по-испански, тыкая в ценник. Феликс тем временем выбирал мачете, вращая в руках разные модели: — Этот слишком тяжелый, а у этого рукоять скользит... — Берите то, что не сломается при первом же ударе, — бросил Кристофер через плечо, торгуясь за спальный мешок. Список пополнялся: фонари (Кристофер проверял каждый на работоспособность), аптечка с хинином и морфием (Феликс брезгливо сморщился при виде хирургических игл), консервы — не те дешевые бобы, что предлагали на каждом углу, а настоящие английские из магазина для экспатов, фляги из нержавейки (Кристофер стукнул одну о прилавок — проверял, не треснет ли), компас и хронометр в водонепроницаемом корпусе. — Забыли самое важное, — Феликс вдруг потянул Кристофера к лавке с книгами. — Нужны свежие карты и... вот это. Он положил на прилавок потрепанный дневник экспедиции 1924 года с пометками о руинах в центральном Юкатане. Кристофер молча достал кошелек. У лавки с музыкальными инструментами их ждал сюрприз — пожилой индеец в выцветшей рубахе предлагал мешочки с местными травами: — Contra la fiebre... y malos espíritus. Феликс уже хотел пройти мимо, но Кристофер купил два — один бросил в рюкзак, второй сунул Феликсу в карман: — На всякий случай. Последней остановкой стал оружейный магазин. Патроны, смазка для револьвера и карабина, охотничьи ножи — Кристофер выбирал все методично, без эмоций. Феликс же задержался у витрины с кожаными дневниками и неожиданно купил два — один с красной, второй с простой черной обложкой. — Для записей? — спросил Кристофер, когда они вышли. — Этот — для научных наблюдений, — Феликс потряс красный. — А вот этот... на случай, если придется писать прощальные письма. Кристофер резко остановился и повернулся к нему: — Если вы полезете в опасность без причины — письма не понадобятся. Я пристрелю вас сам. Но когда они пошли дальше, его рука непроизвольно потянулась к тому самому мешочку с травами — проверить, на месте ли он. А Феликс улыбался в спину Кристоферу, поглаживая обложку дневника. У выцветших от солнца ворот рынка, где тень от глиняных арок падала узором на выщербленные камни мостовой, их путь преградил древний старик. Его кожа, испещренная морщинами глубже, чем русла пересохших рек в сезон засухи, казалась картой всей его долгой жизни. Дрожащие руки, напоминающие переплетенные корни вековых сейб, протянули вперед два амулета - искусно сплетенные из черной и белой нитей, с каплями янтаря в сердцевине, застывшими словно слезы богов. — Para el amor eterno, — прошамкал он беззубым ртом, и его голос звучал как шелест сухих листьев. Взгляд мутных глаз скользнул от Кристофера к Феликсу и обратно. — La vida es corta, señores. Кристофер, привыкший к рыночным попрошайкам, фыркнул и сделал шаг в сторону: — No necesitamos... Но в этот момент из-за его спины раздался смех Феликса - тот самый, звонкий и беззаботный, который появлялся, когда с него спадала вся напускная британская чопорность. Кристофер обернулся, и мир словно замер. Феликс стоял у лотка с глиняными свистульками, держа в руках фигурку кетцаля -священной птицы майя, что не живет в неволе. Лучи солнца, пробиваясь сквозь рыночный навес, золотили его ресницы, делая их почти прозрачными, а на губах играла та самая улыбка - искренняя, детская, которая появлялась только когда он находил что-то совершенно бесполезное, но бесконечно прекрасное. В этот момент он выглядел мальчишкой, впервые попавшим на ярмарку. Что-то дрогнуло в груди Кристофера. Резко развернувшись к старику, он сунул тому песо и, не глядя, схватил один из амулетов - тот, что был сплетен из черной нити. —¿El negro o el blanco? — настойчиво спросил старик, указывая на второй амулет. — No importa, — бросил Кристофер. Теплый от солнца амулет исчез во внутреннем кармане его пиджака, ровно над тем местом, где глухо стучало сердце. Этот жест был стремительным, почти стыдливым, будто он боялся, что кто-то заметит его слабость. Когда они пошли дальше, Феликс, все еще сияя, поднес к губам свистульку: — Слышали? Настоящий кетцаль! — Глиняная птица издала тонкий, как паутина, звук, который странным образом напоминал крик настоящей лесной птицы, разливаясь в горячем воздухе. Кристофер лишь крякнул: — Бесполезная безделушка. Но его пальцы, будто против его воли, потянулись к карману, проверяя, на месте ли другая "бесполезная" вещь - та, что теперь лежала у самого сердца. А старый торговец, глядя им вслед, покачал седой головой и пробормотал что-то про "locos extranjeros". Но в его глазах светилось странное понимание. Самое удивительное было даже не то, что Кристофер, всегда такой рациональный, купил этот амулет. А то, что в момент, когда его пальцы сжимали сплетенные нити, он - пусть всего на мгновение - искренне поверил, что капля янтаря действительно может сохранить то чувство, которое он даже самому себе не решался назвать. *** Чёртов Кристофер. Феликс кусал губу, наблюдая, как его спутник прокладывает путь через рыночную толпу. Широкие плечи Кристофера рассекали людской поток, словно нос корабля — волны. Казалось, что здесь, среди пестрых лотков и кричащих торговцев, он ведет себя так, будто уже прорубается сквозь джунгли. Плечи — как крепостные ворота, — думал Феликс, машинально отмечая, как ткань пиджака натягивается на спине альфы при каждом движении. Широкие, непрошибаемые... Как он вообще умудряется так ходить? Это же нарушение всех законов физики! Он споткнулся о незаметный камень, слишком занятый изучением спины своего спутника. И этот его вечный рык... — Не трогайте! — Не отставайте! — Не лезьте туда! Как будто я какой-то несмышленый ребенок! Хотя... Пальцы Феликса сами потянулись к перевязанной ноге. Вчера, когда Кристофер обрабатывал порез, его прикосновения были... другими. Твердыми, но осторожными. Грубыми, но... Нет. Нет-нет-нет. Феликс резко тряхнул головой, чувствуя, как жар разливается по щекам. Это просто благодарность. Физиология. Адреналин после пережитого. Стресс. Да. Он нахмурился, стараясь сосредоточиться на рыночной суете, но мысли упрямо возвращались к альфе. Он совершенно невыносим! Вечно все контролирует, вечно прав, вечно этот его саркастичный тон... И почему, черт возьми, он должен быть таким... ...таким альфой? Феликс закусил губу. То есть... не то, чтобы... Просто типичные альфа-качества. Очень полезные в экспедиции. Совершенно объективное наблюдение. Чисто научный интерес. — Вы опять застряли? Голос Кристофера вырвал его из размышлений. Феликс фыркнул, нарочито громко: — Просто восхищаюсь, как вам удается идти, не задевая ни одного человека. Должно быть, это особый дар — быть одновременно слоном в посудной лавке и... Он резко замолчал, когда Кристофер внезапно шагнул ближе, уворачиваясь от проезжающей тележки. Близко. Слишком близко. Теперь он мог разглядеть мельчайшие детали: капли пота на висках альфы, легкую щетину, золотящуюся на скулах, тонкую линию шрама у левой брови... И этот запах... Что-то древесное, с оттенком дыма и... — Вы замолчите, или мне придется купить вам намордник? Голос Кристофера звучал привычно саркастично, но в уголках его глаз Феликс уловил искорку — теплую, живую. Он отпрянул, чувствуя, как сердце бешено колотится. — Попробуйте только — я этот намордник вам... Черт. Черт возьми. Щеки горели, будто на палящем солнце. Это жара. Только жара. Или... может, малярия? Да, возможно, ранние симптомы. Нужно проверить аптечку... И держаться подальше от этого невыносимого, сложного, грубого... ...прекрасного... Феликс яростно тряхнул головой, словно отгоняя навязчивые мысли, и решительно шагнул вперед — прямиком в грязную лужу. Кристофер вздохнул, протягивая руку: — Вы — ходячая катастрофа. Феликс сделал вид, что не замечает протянутую ладонь. *** Рынок гудел, как гигантский улей, а воздух был пропитан ароматами жареного мяса, специй и свежевыжатого сока лайма. Феликс, забыв про все приличия, смачно откусил от хрустящей лепёшки с мясом, — и маслянистый сок стекал ему на пальцы. — Вы едите, как голодный койот, — заметил Кристофер, но его собственные движения были ненамного аккуратнее. Он держал золотистую кукурузную лепёшку с фасолью и сыром, — и крошки сыпались на его обычно безупречный пиджак. Феликс, с набитым ртом, парировал: — А вы… ммм… как аристократ на пикнике. Только вот сыр вам на галстук упал. Кристофер посмотрел вниз, вздохнул и… неожиданно рассмеялся. Это был редкий, настоящий звук, глубокий и тёплый, как солнце после дождя. Они пристроились на краю фонтана, где местные торговцы мыли фрукты. Вода брызгала им под ноги, смешиваясь с пылью и создавая лёгкую прохладу. — Попробуйте, — Феликс вдруг сунул под нос Кристоферу свою лепёшку. — Они чили добавили, вам понравится. Кристофер нахмурился, но откусил. Через секунду его глаза расширились, а по скулам расплылся лёгкий румянец. — Адский огонь, — прохрипел он, хватая флягу с водой. Феликс заливисто смеялся: — Неужели великий Кристофер не справляется с перчиком? — Заткнитесь, — но в его голосе не было злости, только игривый вызов. Они продолжили есть под аккомпанемент уличных музыкантов, под крики торговцев и смех детей, бегающих между лотками. В этот момент, с полными ртами, липкими пальцами и простой радостью в груди, они были не охотниками за сокровищами, не альфой и омегой, а просто двумя людьми, нашедшими кусочек счастья в тени шумного рынка. А где-то в кармане Кристофера, у самого сердца, лежал амулет, который, возможно, уже начал работать. *** В глубине рынка, где тень от высоких пальм создавала островки прохлады, воздух был густым от запаха местного крепкого напитка. Глиняные кувшины с мутноватой жидкостью выстроились в ряд, а за ними, прислонившись к стволу дерева, стоял мужчина, который сразу привлек внимание Кристофера. Хуан Чикчан оказался коренастым метисом с кожей цвета полированного красного дерева. Его глаза — черные, как обсидиан, — блестели в тени, отражая свет с холодной непроницаемостью. Он курил самокрутку, держа в другой руке древнее ружье — очевидно, пережиток времен революции. — Dos días para Chichén Itzá — хрипло бросил он, сплюнув коричневую слюну в пыль. — Si su Omega no nos frena. Феликс резко поднял голову, его брови поползли вверх, но Кристофер был быстрее: — Él no será un problema. За спиной Хуана стояли двое — носильщики, братья-индейцы с плечами, которые казались вытесанными из тех же камней, что и древние пирамиды. Их лица оставались бесстрастными, но взгляды — темные, любопытные — скользили по Феликсу, задерживаясь на его светлых волосах и тонких, непривычных для этих мест руках. — Mañana al amanecer. Puerta sur — Кристофер протянул Хуану задаток. Тот поймал монеты одной рукой, даже не пошевелив сигаретой, зажатой в зубах. Пепел не дрогнул. Когда они отошли, Феликс схватил Кристофера за рукав: — Вы видели, как он на меня смотрел? Как на какую-то диковинную бабочку под стеклом! Кристофер, не отрываясь от списка, провел пальцем по пунктам: — Вы и есть диковинка. Светловолосый. Хромающий. Говорите по три слова в секунду. — А вы — невыносимый, циничный... — Но пунктуальный — он резко закрыл блокнот. — Четыре утра. Если проспите — оставлю здесь. Феликс закатил глаза, но в груди что-то екнуло — смесь возмущения и восторга. Приключение начиналось. А Кристофер, делая вид, что проверяет снаряжение, мельком заметил, как Хуан что-то шепчет носильщикам. Те, не меняя выражения лиц, перекрестились — странный жест для индейцев. Это не сулило ничего хорошего. Но разве настоящие сокровища когда-либо давались легко? Где-то над рынком кружил коршун. Дурной знак или просто птица? Кристофер предпочел не думать об этом. У него был список, маршрут и упрямый, невыносимый, совершенно необходимый теперь Феликс. Этого пока было достаточно. Для начала.