Счастливые тоже плачут

Если бы я мог что-то изменить Я тебе клянусь, я бы сделал это, но Только видит Бог: там, где нет любви Там бесполезны все методы

***

Дождь хлестал по зонту, который Чимин сжимал озябшими пальцами. Он шёл из клиники для омег, прижимая к груди конверт с УЗИ — первый снимок их малыша, крохотное пятнышко, которое он хотел показать Чонгуку. Его альфе. Его мужу. Мокрые волосы прилипли ко лбу, но он улыбался — впервые за месяцы слабости и боли он чувствовал себя живым. Сегодня он задумал сюрприз. Сегодня их мир должен был стать ещё счастливее. Ключи звякнули в замке, дверь скрипнула, выпуская наружу тёплый воздух квартиры. Чимин шагнул внутрь, и в нос ударил чужой запах — сладкий, приторный, омежий, смешавшийся с резким альфьим феромоном Чонгука. Сердце сжалось, как будто кто-то стиснул его в кулаке. Он замер, втягивая воздух, надеясь, что это ошибка. В гостиной на столике стояла бутылка вина, два бокала — один с отпечатком чужих губ, второй недопитый. Рядом валялась рубашка — не его, не Чонгука. По полу тянулся след — джинсы, ремень, носок — ведущий к спальне. Каждый шаг отдавался в ушах тяжёлым стуком, заглушая шум дождя за окном. Дыхание сбилось. Он не хотел верить. Но звуки — низкие стоны Чонгука, мягкие всхлипы другого омеги — уже рвали его на части. Дрожащими руками он толкнул дверь спальни, и мир рухнул. Чонгук был там. Его альфа, его любимый. Обнажённый, с растрёпанными волосами, он двигался над другим. Тэхён — его лучший друг — лежал под ним, запрокинув голову, вцепившись в простыни. Их запахи смешались в удушливой волне — сладость Тэхёна, терпкость Чонгука, предательство. Конверт выпал из рук Чимина, и упал на пол с тихим шорохом. Чонгук обернулся. Его глаза расширились — не от вины, а от неожиданности, смешанной с раздражением. Он замер, всё ещё касаясь Тэхёна, и выдавил: — Чёрт, Чимин? Ты ведь должен был прийти позже… — голос дрогнул, но тут же ожесточился, будто Чимин нарушил что-то важное. Тэхён открыл глаза, резко втянул воздух. Его лицо побледнело, он дёрнулся, пытаясь прикрыться простынёй, но застыл под взглядом Чимина. Слёзы хлынули — горячие, неудержимые. Они стекали по щекам, смешиваясь с дождевой водой на коже. Чимин задыхался, грудь разрывалась. Сквозь рваные всхлипы вырвалось: — Как ты мог? — голос дрожал, ломался, тонул в рыданиях, но в нём было столько боли, что воздух стал густым, как смола. Чонгук смотрел на него, не отвечая. Его лицо оставалось холодным, только в глазах мелькнула тень — то ли стыда, то ли досады. Тэхён рванулся вперёд, простыня соскользнула на пол. — Чимин, это не то, что ты подумал! — крикнул он, но голос звучал жалко, фальшиво. Чимин развернулся. Он не мог больше смотреть, не мог дышать этим воздухом, пропитанным их изменой. Прочь из спальни, мимо разбросанной одежды, мимо бокалов с вином, прочь из дома, который рассыпался в пыль. Конверт остался лежать на полу у порога спальни, забытый, как он сам. Дверь хлопнула за спиной. Дождь ударил в лицо, заглушая крик Тэхёна, но слова Чонгука — «Ты ведь должен был прийти позже» — жгли разум, как раскалённое железо. Он бежал, ослеплённый слезами, задыхаясь от агонии. Ноги скользили по мокрому асфальту, он вылетел на дорогу, не глядя по сторонам. Фары ослепили его, раздался визг тормозов, водитель закричал, но было поздно. Удар швырнул его на землю, и темнота поглотила всё.