Счастливые тоже плачут

Это как будто бы сон, и ты в нём

И я, как мальчишка, влюблён в тебя по уши

И как заглушить его души стон?

Он напоминает, что нас не спасти уже

Я себе выдумал тебя

Из ничего создал и каждому слову верил

Так неожиданно и так зря

***

Чонгук сидел в коридоре больницы сжимая голову руками. Его пальцы всё ещё пахли Тэхёном — сладким, приторным ароматом омеги, который теперь казался ядом, пропитавшим кожу. Рядом Тэхён, бледный, с красными от слёз глазами, теребил край рукава своей кофты, то и дело бросая короткие, нервные взгляды на дверь операционной. Они не смотрели друг на друга — между ними висела тишина, тяжёлая, как бетонная плита, готовая раздавить их обоих. В коридоре пахло антисептиком, мокрой одеждой и чем-то едким, больничным. Лампы гудели над головой, отбрасывая холодный, мертвенный свет на потёртый пол. Чонгук стиснул виски сильнее, до боли в суставах. В голове крутился момент, когда Чимин ворвался в спальню. «Как ты мог?» — его слабый, надломленный голос эхом отдавался в ушах, полный слёз и предательства. Тогда он не ответил, просто стоял, опустив глаза в пол, а теперь это молчание душило его, как петля. Он вспоминал, как отводил взгляд от Чимина последние месяцы — от его округлившегося лица, от мягких боков, что проступили из-за гормонов. Тогда он злился, раздражался, списывал его мягкость на лень или усталость, а теперь понимал, что каждый такой взгляд был ножом в спину его омеги. Чимин, который часами сидел за мольбертом, создавая нежные иллюстрации для детских книжек, вкладывая в них всю свою душу, мечтая о том дне, когда их ребёнок будет листать эти книги — он не заслуживал этого. Дверь операционной скрипнула и Чонгук вздрогнул. Врач — бета с усталым лицом и пятнами крови на халате — вышел к ним. Его взгляд был тяжёлым, почти осуждающим, и Чонгук невольно встал, чувствуя, как сердце сжалось в груди, словно в тисках. — Ваш муж выжил, — сказал врач и Чонгук выдохнул, цепляясь за эту тонкую нить надежды. — Но у него перелом правой голени, треснули два ребра, лёгкое сотрясение мозга… и, увы, плод нам не удалось спасти. Слова ударили, как молот. Чонгук замер, его дыхание оборвалось, глаза расширились. Тэхён вскинул голову, его дрожащие руки впились в ткань кофты. — Какой плод? — голос Чонгука сорвался, хриплый, чужой, будто не его. — Он был на третьем месяце беременности. Вы не знали? — Врач посмотрел на него с холодным упрёком, словно Чонгук обязан был заметить, обязан был знать. — Сейчас ваш омега стабилен, но слаб. Его перевели в палату, но к нему нельзя — нужен полный покой. Поговорите с ним позже, — он развернулся и ушёл, оставив их в оцепенении. Чонгук рухнул обратно на стул, уставившись в пол. Чимин был беременным. Его омега носил их малыша — того самого, о котором они мечтали с первого года брака. Два года Чимин глотал гормоны, поправлялся, становился «не таким», как раньше, а он отворачивался, искал утешения в другом. Перелом, рёбра, сотрясение… Чонгук сжал кулаки до хруста в костяшках, представляя, как Чимин лежит там, сломанный во всех смыслах. Тэхён закрыл лицо руками, его плечи затряслись от тихих всхлипов. — Я не знал… Чонгук, я не знал… — его голос дрожал, в нём мелькнула боль, но она только сильнее разожгла ярость внутри альфы. Чонгук вспомнил, как последние месяцы злился, не замечая, как запах Чимина меняется, как становится мягче. Тогда он не придал этому значения, но теперь понял — это был их малыш. Их мечта, которую он сам уничтожил. Чимин, который ночами не спал, рисуя акварелью сказочных героев, мечтал, что их ребёнок будет расти с этими историями. — Заткнись, — выдавил Чонгук, вскакивая. Его трясло, альфа внутри выл от гнева и вины. — Это ты виноват! Ты пришёл ко мне, напился, полез ко мне! Если бы не ты, он бы не выбежал под дождь и не попал под машину! Тэхён поднял голову, слёзы в его глазах сменились гневом. Он шагнул к Чонгуку, его сладкий запах омеги усилился, смешиваясь с резкой нотой обиды. — Я виноват? А ты, значит, нет? — Тэхён сжал кулаки, его голос дрожал, но был твёрдым. — Это ты меня не оттолкнул! Ты наливал мне вина, жаловался, что устал от него, что он стал толстым и назойливым! Ты мог сказать «нет», но тебе захотелось стройного омегу вместо того, кого ты клялся любить! Чонгук стиснул зубы, его руки задрожали. Память подкинула воспоминание — вечер, когда всё рухнуло. Тэхён пришёл к нему домой, промокший от дождя, с красными глазами и дрожащими губами. «Мой альфа бросил меня», — всхлипывал он, сидя на диване, пока Чонгук доставал бутылку вина. Они пили, говорили, и Чонгук выплёскивал своё раздражение: «Чимин вечно дома, вечно что-то просит, я устал». Он не сказал Тэхёну, что Чимин проводил дни за эскизами, создавая иллюстрации для детских книжек, вкладывая в них любовь, которую хотел передать их будущему ребёнку. Тэхён кивал, его рука случайно коснулась его плеча, а потом он потянулся ближе, его губы были тёплыми, мягкими, и Чонгук не отстранился. Он ответил на поцелуй, чувствуя, как вино и усталость растворяют остатки его верности. — Я просто пришёл за поддержкой, — продолжал Тэхён, его голос сорвался на крик. — Меня бросили, мне нужно было с кем-то поговорить! Чимина не было дома, и ты так внимательно слушал… Вино затуманило мне разум, да, я поцеловал тебя первым, но ты мог меня остановить! Ты не сделал этого! Я был сломлен, Чонгук, я искал тепла, не думая… что всё так закончится… Чонгук сжал кулаки до боли. Тэхён был прав, и это добивало его сильнее всего. Он вытащил телефон и, почти не глядя, набрал номер Сокджина — старшего брата Чимина. Ему нужен был кто-то, кто позаботится о Чимине, потому что он сам этого теперь не заслуживал. — Джин, это я, — выдавил он, когда тот ответил. — Чимин в больнице. Авария. Приезжай, пожалуйста. — Что? — голос Сокджина сорвался. — Что случилось? Он жив? — Жив, — Чонгук сглотнул ком в горле. — Просто приезжай. Он бросил трубку, не в силах сказать больше. Тэхён молчал, прислонившись к стене, его плечи дрожали от сдерживаемых рыданий.

***

Шаги в конце коридора заставили Чонгука поднять голову. Сокджин ворвался как ураган. Его лицо было бледным, глаза горели яростью, мокрые волосы прилипли ко лбу — он бежал сюда под дождём. Омега остановился в паре шагов, его ноздри дрогнули, втягивая воздух. Терпкость Чонгука, сладость Тэхёна, и где-то между ними — слабый, знакомый след Чимина, смешанный с виной и предательством. Его взгляд стал настороженным. — Где он? — голос Сокджина был низким, дрожащим от гнева. — И почему от вас обоих пахнет его домом… и друг другом? Чонгук открыл рот, но слова застряли. Тэхён дёрнулся, его лицо побледнело ещё сильнее. — Джин, я… — начал Тэхён, но Сокджин шагнул ближе, его запах омеги стал резким, почти обжигающим. — Отвечай, — прорычал он, глядя на Чонгука. — Что вы сделали? Почему он попал под машину?! Чонгук сглотнул, его плечи опустились. Под этим взглядом он вспомнил, как три года назад Сокджин смотрел на него поверх чашки кофе. «Чимин слишком добрый и доверчивый», — сказал он тогда, его голос был спокойным, но твёрдым. — «Я вижу, что он влюблён в тебя по уши и мечтает о крепкой семье и детях. Не сломай его, или я сломаю тебя». Теперь этот взгляд жёг его, как раскалённый металл, и Чонгук не выдержал. — Он… застал нас, — выдавил он, голос дрожал. — Мы… я… с Тэхёном… он выбежал, и… Тэхён всхлипнул, закрыв лицо руками. — Это была ошибка, Джин… Я не хотел, чтобы так получилось… — пробормотал Тэхён, но Сокджин резко обернулся к нему, его глаза полыхнули яростью. — Закрой рот, Тэхён, пока я тебе не врезал! — прорычал он, его голос дрожал от гнева. Его кулаки сжались, глаза вспыхнули яростью. Он шагнул к Чонгуку так близко, что тот отступил, и занёс руку, словно собираясь ударить. Чонгук замер, готовый принять удар, но Сокджин остановился, его пальцы дрожали в воздухе. — Ты… — он задохнулся от гнева. — Ты предал его. С его лучшим другом. А ты, Тэхён, добил его. Вы просто омерзительны. Чонгук опустил голову, каждое слово резало его, как ножом. Тэхён рухнул на стул, рыдания сотрясали его тело. — Три года вы были вместе, — продолжал Сокджин, его голос дрожал от ярости. — Два года он глотал гормоны, набрал вес, терпел всё ради тебя, Чонгук. Он постоянно рисовал иллюстрации для детских книжек, представляя, как ваш малыш будет их листать, а ты… ты решил изменить ему, потому что он стал полным, не таким привлекательным, как раньше? А ты, Тэхён, переспал с его мужем! Как низко вы оба пали! — Джин, я… — начал Чонгук, но Сокджин оборвал его. — Молчи! Ты клялся мне, что будешь заботиться о нём, а вместо этого сломал. Не подходите к нему, иначе я за себя не отвечаю! Сокджин бросил на них последний взгляд, полный презрения, и, не сказав больше ни слова, поспешил по коридору к кабинету врача, чтобы узнать о состоянии брата. Чонгук и Тэхён остались в тишине, их вина повисла в воздухе, как едкий дым.

***

Прошло несколько часов, к Чимину не пускали, и Чонгук, не выдержав больничной тишины, сбежал домой. Он толкнул дверь квартиры, и тишина ударила его, как пощёчина. Ни привычного шороха шагов Чимина, ни мягкого запаха его омеги, что обычно витал в воздухе. Только холод и пустота. Свет в гостиной горел — всё осталось, как было, когда ему позвонили из больницы. Он шагнул в гостиную и взгляд упал на диван. Там, небрежно брошенный, лежал старый свитер Чимина — серый, потёртый, тот, что он любил носить дома. На комоде лежала стопка эскизов — наброски для новой детской книжки, с мягкими линиями и тёплыми красками, которые Чимин рисовал, напевая под нос, мечтая о будущем. На журнальном столике стояла бутылка вина и два бокала — следы вечера, когда он предал всё, что было ему дорого. Чонгук подошёл ближе, его пальцы невольно коснулись мягкой ткани свитера. Он поднёс его к лицу, вдыхая слабый, едва уловимый запах Чимина — тёплый, домашний, с ноткой ванили. На этом диване он пил с Тэхёном, смеялся, жаловался, а потом целовал его, пока запах Чимина растворялся в сладости другого омеги.Чонгук сжал свитер в руках, его горло сдавило. Он прошёл дальше, в спальню, где смятая постель всё ещё пахла Тэхёном и предательством. У порога что-то белое привлекло его взгляд. Конверт. Он поднял его дрожащими руками и внутри нашёл чёрно-белый снимок УЗИ — крохотный силуэт их малыша. Чимин, который рисовал сказочные миры для детей, нёс в себе их собственную сказку, их мечту, а он не заметил. Где-то полгода назад Чимин стоял в ванной, сжимая тест на беременность. Прошло две недели после течки — изматывающей, полной надежд, когда его тело ещё хранило запах Чонгука. Он ждал затаив дыхание, пока полоска не появилась. Одна. Снова одна. Его пальцы задрожали, тест выпал из рук, а сердце сжалось, как от удара. — Я опять не смог, — прошептал он, глотая слёзы. В дверях стоял Чонгук, хмурый, с выражением усталости на лице. — Ну что? — спросил он раздражённо, будто уже знал ответ. Чимин отвернулся, пряча слёзы, подобрал тест. Это был один из многих неудачных тестов за последние пару лет. — Ничего, — выдавил он, стараясь улыбнуться. — Может, в следующий раз получится. Его голос дрогнул, но Чонгук не заметил. Он вздохнул, потирая виски. — У меня корпоратив сегодня, вернусь поздно, — бросил он уходя. Чимин сполз по стене ванной, обхватил колени, тест всё ещё был зажат в руке. Слёзы хлынули, рвущие грудь рыдания заполнили тишину. Весь вечер он плакал, задыхаясь, пока тьма и усталость не сморили его, утянув в тяжёлый сон. Поздно ночью Чонгук вернулся домой, покачиваясь от выпитого виски. Его рубашка пропахла табаком и чужим сладковатым запахом, но не настолько откровенно омежьим, чтобы быть однозначным свидетельством измены. Чимин спал, свернувшись калачиком на краю кровати, его дыхание было неровным — видимо, снова плакал перед сном. Утром Чонгук, морщась от похмелья, нервно перебирал в памяти вчерашний вечер: как эта рыжеволосая омега из маркетинга настойчиво приглашала его танцевать, как её руки скользили по его плечам под предлогом «поймать ритм», как он вовремя остановился, когда её губы оказались в сантиметре от его шеи… «Всего лишь невинный флирт», — убеждал он себя, закидывая в стирку рубашку со следами помады. Но почему-то не мог встретиться глазами с Чимином, чьи ресницы всё ещё были влажными от слёз. Чонгук опустился на колени, прижал снимок к груди. Слёзы жгли глаза, капали на пол, смешиваясь с запахом дождя и пустоты. Он потерял всё — своего омегу, своего ребёнка, свою семью. И в этой холодной, мёртвой квартире остался только он сам, с виной, которую уже не заглушить.

***

Чимин открыл глаза, и боль тут же вцепилась в него, как голодный зверь. Грудь разрывалась при каждом вдохе, правая нога в гипсе лежала неподвижно, тяжёлая, чужая. Он был в больничной палате, тусклый свет лился сквозь занавески, рисуя тени на белых стенах. Капельница была воткнута в его руку, холодная игла пульсировала под кожей, горло саднило от сухости. Сколько прошло времени? Часов? Дней? Он не знал и не хотел знать. Сокджин сидел рядом, листая телефон, но, заметив, что Чимин очнулся, отложил его и наклонился ближе. Его лицо смягчилось, но глаза выдавали тревогу. — Мини, ты проснулся, — голос Сокджина был тихим, почти шёпотом. — Как себя чувствуешь? Чимин моргнул, пытаясь собрать мысли. Голова гудела, воспоминания путались — спальня, Чонгук, Тэхён, дождь, удар. Он сжал простыню, чувствуя, как слёзы подступают. — Джин… что со мной? — прохрипел он, каждый звук давался с трудом, голос дрожал, готовый оборваться. Сокджин взял его руку, сжимая осторожно, но крепко. — Ты в больнице. Перелом голени, треснули рёбра… Тебя машина сбила, — он замялся, опустив взгляд, словно слова жгли ему горло. — Ты спал почти сутки. Я был тут всё время. Чимин кивнул, но внутри всё сжалось, как перед пропастью. Его рука невольно легла на живот, там, где ещё утром он чувствовал тепло — слабое, но такое живое. Дрожащим голосом он спросил: — А… ребёнок? Наш малыш… он в порядке? Сокджин замер. Его лицо потемнело, пальцы дрогнули на руке Чимина. Он сглотнул, будто прогоняя ком в горле, и тихо, почти неслышно, сказал: — Чимин… ребёнка не спасли. Ты потерял его. Мне так жаль… Мир рухнул. Чимин задохнулся, будто его ударили в грудь, вырвав сердце. Слёзы хлынули, как поток, грудь затряслась от рыданий, рёбра закололи, но эта боль была ничем по сравнению с пустотой, что разорвала его изнутри. Его малыш. Его смысл. Он вспомнил всё. Как стоял в ванной, дрожащими руками держа тест на беременность. Две полоски. Две тонкие линии, которые зажгли в нём свет после двух лет темноты. Он чуть не закричал от счастья, сердце колотилось, слёзы радости текли по щекам. Два года гормонов, уколов, пустых тестов — и вот оно, чудо. Он тут же представил, как рисует новую детскую книжку, посвящённую их малышу, с яркими героями и тёплыми цветами, которые он будет читать ему перед сном. Он хотел броситься к Чонгуку, обнять его, закричать: «У нас будет малыш!» Но в тот вечер Чонгук пришёл поздно, уставший и отрешённый, а Чимин, сжимая тест, спрятал его в ящик. «Скажу позже», — подумал он, боясь спугнуть мечту. Прошло время. Чимин ждал, сомневался, боялся поверить. А вдруг ошибка? Он откладывал УЗИ, боясь, что это снова ложная надежда, как в прошлые разы. Наконец, решился и записался. И вот врач показал ему крохотный силуэт на экране. «Третий месяц», — сказал он, и Чимин заплакал, пряча лицо в ладонях. Он уже представлял, как рисует для малыша сказку, где герои оберегают его, как он сам хотел оберегать своё дитя. Он шёл домой, сжимая конверт с УЗИ, представляя, как вечером обнимет Чонгука, как тот улыбнётся, как они будут счастливы. Он думал о новой иллюстрации — маленький зайчонок, похожий на их будущего малыша, в окружении звёзд. Но вместо этого он открыл дверь спальни и увидел их — Чонгука и Тэхёна, переплетённых, пахнущих вином и предательством. Он выбежал под дождь, не видя ничего, пока свет фар не оборвал его мир. — Нет… нет, нет… — шептал он, голос срывался в хрип. — Мой малыш… я не могу… я не хочу жить… — он закрыл лицо руками, ногти впились в кожу, слёзы текли рекой. — Я жил ради него… два года… я рисовал для него, мечтал, как он будет листать мои книжки… я всё потерял… Чонгук… наш малыш… я не спас его… Сокджин бросился к нему, обнимая так крепко, как позволяли сломанные рёбра. — Чимин, дыши, прошу… ты не виноват, слышишь? — шептал он, голос дрожал от слёз. — Ты сделал всё, что мог. Но Чимин не слышал. Его разум кричал, сердце разрывалось на куски. Измена была ударом, но потеря ребёнка — это смерть. Его руки, которые создавали миры для детей, теперь не могли даже удержать его собственное дитя. Он потерял всё — мечту, будущее, смысл. Зачем теперь жить? Он сжал простыню, тело сотрясали рыдания, он задыхался, но не хотел дышать. — Я не хочу жить… без него… — выдавил он, голос ломался, как хрупкий лёд. — Джин… я пустой… я умер… всё кончено… Сокджин побледнел, его глаза расширились от ужаса. Он схватил его лицо в ладони и начал гладить по голове, стараясь не навредить. — Чимин, нет, не говори так! — почти крикнул он, но тут же сорвался на шёпот. — Ты нужен мне… ты будешь жить, слышишь? Я не дам тебе уйти! Чимин весь трясся в истерике, его взгляд был пустым. Он завыл, как раненый зверь. Сокджин нажал кнопку вызова, руки дрожали. В палату вошла медсестра, её лицо напряглось при виде Чимина. — Ему плохо, — бросил Сокджин, голос резкий, полный гнева и страха. — Дайте что-нибудь, сейчас же! Медсестра кивнула, добавила успокоительное в капельницу. Чимин почувствовал, как тепло растеклось по венам, тело обмякло, рыдания затихли, но пустота осталась — чёрная, бездонная. Он успел прошептать: — Я не спас его… я не нарисовал ему сказку… я ничто… — и провалился в темноту. Сокджин смотрел на брата, слёзы текли по его щекам, кулаки сжались так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые следы. Внутри него полыхал пожар. Чонгук. Тэхён. Они сломали Чимина, но потеря ребёнка — это то, что убило его душу. Сокджин вспомнил, как Чонгук клялся: «Я сделаю его счастливым». Ложь. Наглая ложь! Он вспомнил, как Чимин показывал ему свои иллюстрации, сияя от гордости, рассказывая, как хочет создать книгу для своего ребёнка. Теперь всё это обратилось в пепел. Он представил, как хватает Чонгука за горло, бьёт его о стену, кричит: «Ты уничтожил его! Ты отнял у него всё!» Его запах омеги стал резким, яростным, заполняя палату. Он выдохнул, сдерживаясь ради Чимина, и сквозь зубы прошипел: — Я вытащу тебя, Мини. Клянусь. А они ответят за это. За всё. За окном осенний дождь не стихал, будто тоже оплакивал малыша, а в палате царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь писком датчика.