Счастливые тоже плачут

Ветер звал на крышу,

Звёзды молчали, не видя моих слёз,

Голос чужой меня вырвал из тьмы,

А моя душа, где она теперь?

Несколько дней спустя. Сокджин шагнул в квартиру Чимина, ключ дрожал в руке. В нос ударил запах: тяжёлый, спёртый, пропитанный алкоголем и отчаянием. Некогда уютная квартира теперь была погружена в полумрак и хаос. Пол был усеян пустыми бутылками из-под виски, на кухне гора немытой посуды, на столе полная пепельница окурков, рядом смятый эскиз зайчонка, словно Чимин рисовал перед тем, как всё рухнуло. В гостиной на диване спал Чонгук, сжимая свитер Чимина. Трёхдневная щетина покрывала его лицо, волосы слиплись, одежда мятая. Он выглядел так, будто не мылся и не брился неделю, уйдя в жуткий запой, а ведь прошло не так много времени с того злополучного дня. Сокджин замер, его запах стал солёным, с привкусом стали, сердце колотилось от ярости и боли. Он вспомнил, как Чонгук, с его развязной улыбкой и хищным взглядом, флиртовал с ним, говоря комплименты. Тогда Сокджин пытался предупредить Чимина, но брат, ослеплённый любовью, назвал его «лучшим альфой». Теперь этот «лучший альфа» лежал здесь, сломленный и пьяный, сжимая свитер, как тонущий — спасательный круг, и Сокджин чувствовал, как вина за своё молчание раздирает его. Я должен был остановить тебя, Мини. Должен был спасти от него. Сокджин тряхнул головой и прошёл к окну, раздвинул шторы и открыл створки. Холодный воздух ворвался в комнату, прогоняя духоту. Шум разбудил Чонгука. Он вздрогнул, открыл мутные глаза и увидел Сокджина. — Джин… — хрипло выдавил он, садясь, пальцы впились в свитер. — Как Чимин? Он… он в порядке? Сокджин стиснул зубы, его запах — море перед бурей — стал тяжелее, с нотками стали. — Он всё ещё в больнице, — холодно ответил он, пройдя в спальню и собирая вещи Чимина: альбомы с эскизами, свитера, джинсы, футболку с зайцами. — И ты не смеешь о нём спрашивать. Чонгук встал, пошатнувшись, глаза полные слёз: — Я люблю его, Джин. Я не могу без него. Прошу. Скажи ему это… — Любишь? — Сокджин неверяще посмотрел на альфу, взгляд ледяной. — Ты предал его с лучшим другом, забыл? Оставь его в покое, Чонгук. И не смей его больше беспокоить, иначе я через суд добьюсь запрета на приближение. Ты и так забрал у него всё. Он подобрал сумку, бросив взгляд на Чонгука — альфа стоял, сжимая свитер, запах его был пропитан болью. Сокджин вышел, дверь хлопнула как приговор. Чонгук смотрел на дверь, в глазах стояли слёзы, а воспалённый мозг подкидывал воспоминия из прошлого. Годы течек, надежд, разочарований. Каждую течку Чимин отдавался Чонгуку, ваниль дрожала, их тела сплетались в спальне, пропахнувшей любовью. Чимин шептал: «Хочу забеременеть», его глаза лихорадочно блестели. Но тесты показывали одну полоску. После обследования — гормональная терапия. Чимин начал полнеть, прятал тело под свитерами, избегал зеркал, его ваниль тускнела, глаза гасли. Он рисовал ночами, зайчата на эскизах были грустнее. Чонгук всё время был под давлением отца, который постоянно спрашивал «Ты альфа или кто? Где твой наследник? Брось этого художника, он тебе не пара!», стал раздражаться: карандаши на столе, забытые чашки, запах ванили, который уже не манил так сильно. Он ненавидел себя, но напряжение росло. После звонка отца, требующего «взять себя в руки, бросить заниматься ерундой и заняться бизнесом», Чонгук сорвался на Чимине: «Ты только рисуешь, и не можешь забеременеть!» Чимин задохнулся, слёзы текли, ваниль стала горькой, как пепел. Он закрылся в комнате, плача весь вечер, а Чонгук ушёл в бар, виски заглушал вину. На корпоративе запах омеги ударил в голову, альфийский порыв вспыхнул. Чонгук ненавидел себя, но в тот момент, когда другой омега прильнул к нему, смеясь и касаясь его руки, Чонгук поддался — не потому, что хотел, а потому, что устал бороться. Он искал спасения в чужом запахе, но нашёл лишь пустоту. «Прости, Чимин», — прошептал он в пустоту квартиры, наливая виски. Бокал дрожал в руке, слёзы жгли глаза. Он ведь любил его — любил, но не мог делать это правильно, так, как омега заслуживал, и отдавать всего себя полностью, как делал это Чимин — он тоже не мог. И теперь эта любовь была лишь пеплом, которую не восстановить.

***

Вечер опустился на палату мягким покрывалом. Фонари за окном дрожали как звёзды, их свет отражался в стёклах, но не касался Чимина. Он лежал, уставившись в потолок, глаза пустые, гипс на ноге тяжёлый, как цепи, сковывающие его в боли. Ванильный запах омеги потускнел, смешавшись с едкой горечью слёз. Грудь ныла, рёбра кололи при каждом вдохе, но сердце… сердце было выжжено, как эскизы, что он рисовал для их малыша, которого больше нет. Сокджин вошёл, неся сумку с вещами Чимина, его запах — тёплый, омежий, с ноткой моря — был единственным якорем удерживающим в создании. Он сел рядом, сжав руку брата, пальцы дрожали от сдерживаемого гнева. — Сегодня я был в вашей квартире, — тихо сказал он, голос надломился. — Чонгук… Он спал с твоим свитером. Сказал, что любит тебя, просил передать. Чимин задохнулся, слёзы хлынули, как будто плотину прорвало. Тот свитер, его любимый, в котором он когда-то держал тест с двумя полосками, мечтая о будущем. Он представил Чонгука, сжимающего его в своих объятиях и боль стала невыносимой. Картинка ожила: их квартира, где они смеялись, где он рисовал, где Чонгук обещал троих детей. Теперь там пепел, как в его душе. — Он врёт, Джин, — прошептал Чимин, голос хрипел, слёзы текли. — Если бы любил, не предал бы. Сокджин стиснул его руку, глаза потемнели, запах моря стал солёным, как буря. — Он больше не причинит тебе боль, — сказал он твёрдым голосом. — Я уже занимаюсь разводом. Ты сильнее, Мини, чем думаешь. Мы начнём всё заново. Чимин кивнул, но слова брата тонули в пустоте. Когда Сокджин ушёл, пообещав вернуться завтра, тьма сомкнулась. Чимин смотрел в окно, на крышу больницы, где ветер звал, обещая тишину. «Я не могу так жить», — эхо в голове. Чимин скинул одеяло, игнорируя боль в рёбрах. Опираясь на костыль доковылял до двери палаты. Коридор был пуст, неоновые лампы мерно гудели, светя тусклым светом. Лифт загудел, подняв на верхний этаж. Двери открылись и холодный воздух из приоткрытого окна в конце коридора ударил в лицо, неся запах ночи. Впереди — лестница на крышу, пять ступеней, которые нужно преодолеть. Чимин цеплялся за перила, гипс скрёб по бетону, пот стекал по вискам, рёбра кололи, но он лез, задыхаясь, пока не толкнул металлическую дверь. Крыша встретила его сильными порывами ветра. Гравий хрустел под костылём, низкий парапет манил к краю. Сеул внизу мерцал огнями, чужими, как его жизнь. Звёзды смотрели равнодушно, их свет был холодным, как надежды, что угасли. Чимин доковылял до парапета, костыль звякнул, упав на пол. Пальцы вцепились в край, он сел на парапет, рёбра ныли, гипс мешал, но он перекинул здоровую ногу, а затем и сломанную. Ноги свисали над пропастью, больничная сорочка трепетала на вету. Ветер хлестал по лицу, трепля волосы, цепляя их за мокрые от слёз щёки. Чимин смотрел вниз, огни города расплывались в глазах. Ветер завывал, словно подначивая: «Шаг вперёд — и всё кончено. Не будет боли, не будет Чонгука, не будет предательства. Всё исчезнет». Перед глазами вспыхнули воспоминания. Летний парк дышал теплом, мягкий ветерок колыхал листву, а фонтан в центре искрился, разбрасывая солнечные блики, словно осколки звёзд. Чимин, студент четвёртого курса художественного университета, устроился на старой скамье, скетчбук на коленях, карандаш в тонких пальцах. Его движения были плавными, но в каждом штрихе дрожала тоска — глубокая, как рана, что не заживала с тех пор, как авиакатастрофа отняла его родителей. Его запах — сладкая ваниль с горькой, почти терпкой ноткой — витал вокруг, отталкивая альф, что проходили мимо. Чимин привык к одиночеству, но оно не приглушало боль. Он мечтал о своей галерее, где его картины, как крик души, увидят свет. Думал о Сокджине, старшем брате, который стал его семьёй, но не смог заполнить пустоту в сердце. Недалеко, у кромки фонтана, омега заметил альфу с резкими движениями и дерзкой осанкой, который мерил шагами асфальт, сжимая телефон. Его голос резал воздух: «Я не твой проект, отец! Хватит лезть в мою жизнь!» Слова отскакивали от воды, пока он, в порыве гнева, не швырнул телефон на траву. Он выдохнул, достал сигарету, чиркнул зажигалкой — огонёк дрогнул в его пальцах. Запах виски, смешанный с тёплыми нотами лесного мха, окутывал его как щит. Он затянулся, глаза — тёмные, бурные, полные скрытой боли — скользнули по парку, не видя ничего. Чимин не мог отвести взгляд. Этот альфа, с его резкими жестами и уязвимостью, спрятанной за маской, был как буря, которую хотелось поймать на бумаге. Карандаш Чимина летал по странице, выхватывая острые скулы, растрёпанные волосы, тлеющую сигарету в руках. Он рисовал не просто лицо — он рисовал боль в глазах мужчины, такую знакомую, такую близкую. Он заметил. Подошёл стремительно, выхватил скетчбук, чуть не порвав лист. «Это я?» — его голос был хриплым, с ноткой удивления, но в глазах мелькнула тень ранимости. Чимин поднял взгляд, скрывая стук сердца за дерзкой улыбкой: «Убери сигарету, не порти мой шедевр». Чонгук хмыкнул, затушил окурок о подошву и вернул скетчбук. «Неплохо, художник. Кстати, твоей маме зять не нужен?», — бросил он дерзко ухмыляясь и пытаясь тем самым разрядить обстановку. Они разговорились. Чимин рассказал о родителях, о своей мечте — галерее, где его работы будут собирать толпы зрителей. О Сокджине, который поддерживал, но не всегда понимал. Чонгук выложил всё о давлении отца, о его попытках втиснуть сына в рамки. «Он хочет, чтобы я стал его копией. А я хочу быть собой и заниматься тем, что мне по душе», — процедил он, глядя на фонтан, где вода искрилась, как его собственные мечты. Чимин слушал, чувствуя, как его ванильный аромат смягчается, теплеет, словно откликаясь на Чонгука. «Твои работы… они живые. Ты мог бы рисовать афиши для моих мероприятий», — предложил Чонгук, его глаза загорелись идеей. Чимин кивнул, неуверенно, но в груди затеплилась искра надежды. Их сотрудничество началось с деловых встреч — обсуждений эскизов, цветов, шрифтов. Чимин погружался в работу, но всё чаще ловил себя на том, как его взгляд задерживается на Чонгуке: на его улыбке, резкой, но тёплой; на том, как он закатывает рукава рубашки, обнажая сильные руки; на запахе виски и леса, который манил, как запретный плод. Деловые встречи перетекли в кофе по утрам, в прогулки по вечернему городу, где фонари отражались в их глазах, в долгие разговоры, которые становились всё откровеннее. Чимин влюбился — без памяти, без оглядки, не замечая ни намёков на холодность в Чонгуке, ни его мимолётных взглядов на других омег. Для Чимина существовал только он — его смех, его прикосновения, его голос, от которого сердце сжималось. Той ночью они праздновали удачную сделку — крупный заказ на мероприятие, где афиши Чимина вызвали восторг. На крыше заброшенного здания, под звёздами, они расстелили плед, открыли бутылку красного вина, разложили из корзины фрукты — сочные персики, виноград, спелую клубнику. Вино пьянило, смех Чонгука звучал как музыка, а звёзды над головой казались такими близкими, будто их можно было поймать. Чимин смотрел на Чонгука, и его ванильный аромат расцветал, мягкий, тёплый, зовущий. Чонгук поймал его взгляд, его улыбка стала хитрой, но нежной. «Знаешь, я давно хотел это сделать», — шепнул он, наклоняясь ближе. Его губы коснулись губ Чимина — тёплые, чуть терпкие от вина, с привкусом страсти. А Чимин и не сопротивлялся, ведь давно мечтал об этом. Поцелуй был медленным, глубоким, как будто мир вокруг перестал существовать. Той ночью, под звёздами, они отдались друг другу. Чимин, дрожа от нежности и желания, чувствовал как Чонгук бережно ласкал и растягивал, подготавливая к близости. Он был первым и единственным альфой, первым, кто пробился сквозь его стены. Их тела сплетались на пледе, среди рассыпанных ягод и опрокинутых бокалов, а звёзды молчаливо хранили их секрет. Ваниль Чимина расцвела, как никогда прежде, смешиваясь с тёплым ароматом виски и леса. Это была ночь, полная страсти и обещаний, которые Чимин принял за вечность. Но однажды, на вечеринке у друзей, всё рухнуло. Чимин, в строгом костюме, сжимая бокал с шампанским, искал Чонгука в толпе, надеясь поймать его взгляд, его улыбку. А нашёл его в углу с другим омегой — его смех звенел, рука лежала на груди Чонгука, и приторный запах заглушал всё вокруг. Чонгук встретил взгляд Чимина, но в его глазах не было ни вины, ни сожаления — только холодная пустота. «Это деловой партнёр, ничего более. Я люблю только тебя, верь мне», — уверял позже альфа Чимина, который верил, потому что любил и не хотел потерять любимого. «Я устал», — подумал он, и тело качнулось, пальцы ослабли, готовые отпустить парапет. — Эй, парень! — грубый, но тёплый голос разрезал тишину. Чимин вздрогнул, пальцы вцепились в бетон, обернулся. Пожилой санитар, седой, с морщинами, стоял у двери, сигарета тлела в его руке. Рядом — молодой, бросивший окурок, глаза полные страха. Запах табака и пота ударил в нос — резкий, живой — выдёргивая Чимина из транса. — Не надо, слышишь? — сказал пожилой мужчина, приближаясь. Его голос был мягким, как у отца, успокаивающего плачущего ребёнка. — Слезай, парень. Так от проблем не уйти. Чимин задохнулся, слёзы хлынули, губы дрожали. — Я… не могу… — выдавил он, голос хрипел. — Всё сломано… Пожилой покачал головой, глаза блестели от сочувствия. — Жизнь — она как буря, малыш. Кажется всё тонет, но потом солнце выходит. Ты сильнее, чем думаешь. Дай мне руку, а? Чимин всхлипнул, его ванильный запах смешался с табаком санитара. Он протянул дрожащую руку, пожилой подхватил его, осторожно стягивая с парапета. Чимин рухнул в его объятия, разрыдавшись, уткнувшись в плечо, пропахшее мылом и сигаретами. Рыдания рвали, тело дрожало. — Ну-ну, всё, — бормотал санитар, гладя его спину. — Мы тут, не бойся. Молодой альфа поднял костыль, переглядываясь с напарником, его голос дрожал: — Чёрт, чуть не… Надо бы его к врачу. Санитары повели Чимина к лифту, пожилой поддерживал, молодой нёс костыль. В палате Чимин впал в истерику, рыдания перешли в крик, он сжимал простыню, задыхаясь, бормоча: «Чонгук… зачем…». Медсестра, ворвавшаяся с врачом, побледнела. — Успокоительное! — рявкнул врач, мужчина с усталыми глазами. Медсестра вколола Чимину препарат, игла ужалила, но он не заметил. Тело обмякло, крик стих, глаза затуманились, ванильный запах стал еле уловимым. Врач нахмурился, проверяя пульс. — Это серьёзно, надо усилить за ним наблюдение, — сказал он медсестре. — Ему нужен психотерапевт. Позови родственника. Медсестра бросилась к телефону, пальцы дрожали, набирая номер Сокджина. — Ким Сокджин? — голос её ломался. — Ваш брат сейчас был на крыше, пытался… Мы остановили, дали успокоительное. Приезжайте скорее, врач хочет поговорить. Сокджин, бывший уже дома, почувствовал, как сердце рухнуло. Телефон выпал, запах моря стал солёным от ужаса. Он схватил ключи и помчался в больницу, мысли вихрем проносились в голове: «Я не успел. Я не спас его». В больнице врач встретил его у палаты, где Чимин спал под действием укола, лицо бледное, но спокойное. — Ваш брат в тяжёлом состоянии, — сказал врач, голос строгий, но заботливый. — Физически стабилен, но эмоционально… Ему нужен психотерапевт. Я назначу консультацию, но вы должны быть рядом. Сокджин кивнул, горло сжалось, слёзы жгли глаза. Он вошёл в палату, сел рядом с Чимином, сжав его холодную руку. Он смотрел на бледное лицо брата, на тени под глазами, и память унесла его назад. Чимину было пятнадцать, когда их мир рухнул. Авиакатастрофа забрала родителей, оставив только тишину и пустую квартиру. Тогда Чимин, ещё мальчишка с круглыми щеками, сидел на полу в их старой гостиной, сжимая мамин шарф. «Джин, почему они ушли?» — шептал он, слёзы текли по щекам. Сокджин, сам едва держась, обнял его, шепча: «Я здесь, Мини. Я всегда буду здесь». Он обещал защищать его, но не смог. Сокджин поцеловал руку брата и прошептал: — Прости меня родной, прости, что не уберёг, — прошептал он треснувшим голосом. Слезы потекли рекой и омега положил голову на кровать, захлебываясь в рыданиях.

Моя душа такая чёрная, А нервы будто на избытке

И я вообще такая спорная, Рисую для тебя открытки

И подпишу там в уголочке, Вложу парфюм, и не свяжу носочки

Черкну тебе четыре строчки, Разочарованно вздохну