Счастливые тоже плачут

Мне всё расскажут глаза, они ведь точно не лгут

Он выбрал шумный вокзал, а не домашний уют

А твоё сердце кому и что теперь будет с ним?

Но эта тема — табу, об этом не говорим

***

Комната тонула в полумраке. Солнце пробивалось сквозь плотные шторы, рисуя тусклые полосы света на стерильном полу палаты. Чимин лежал, повернув голову к окну, его взгляд цеплялся за багровый закат, за ленивые облака, плывущие вдали. Там, за стеклом, была жизнь — ветви деревьев шевелились, птицы мелькали в небе. А внутри него — пустыня, выжженная болью. Его тело казалось чужим. Сломанная нога в гипсе тянула, как кандалы, трещины в рёбрах кололи при каждом вдохе, но сердце… Сердце горело, раздираемое невидимым пламенем. Он сжимал простыню, пальцы дрожали, а в груди рос ком, грозящий задушить. Он потерял всё — ребёнка, мечту, любовь. И себя. Закат за окном напомнил другой вечер, когда мир был полон надежд. Три года назад, после свадьбы, они стояли у окна в новой квартире, их общей. Закат пылал, заливая комнату алыми лучами, отражаясь в глазах Чимина, сияющих счастьем. Его запах — мягкий, тёплый, обволакивающий — лился по комнате. Чонгук обнял его сзади, большие ладони легли на плоский живот омеги, пальцы нежно гладили кожу. Его губы коснулись шеи за ухом, где пульсировала жилка, а чуть ниже была метка, и Чимин задрожал, смеясь. — Когда-нибудь здесь будет наш малыш, — шепнул Чонгук, его голос был хриплым. Чимин повернулся, прижался ближе, глаза блестели. — Хочу троих, как минимум. Смешных карапузов, с твоими глазами. Чонгук усмехнулся, целуя его висок. — Если будет омега, то только как ты — с твоей улыбкой, глазами и милыми щёчками. Их губы встретились, поцелуй стал глубже, страсть вспыхнула как пожар между ними. Чимин вцепился в его плечи, смех оборвался стоном, и они занялись любовью прямо у окна, под закатом, сплетая мечты о детях и о книжках, которые омега нарисует для них. Чимин моргнул, слёзы обожгли щёки. Тогда он верил, что их любовь сильнее всего, и был счастливее всех на белом свете. Теперь она — пепел, а он — руины. Шаги за дверью заставили его напрячься. Он узнал бы их из тысячи — тяжёлые, но осторожные, как будто боящиеся спугнуть тишину. Дверь скрипнула и терпкий, с горькой нотой вины, запах Чонгука, от которого у омеги перехватило дыхание, ворвался в палату, смешиваясь с его слабым ароматом. — Чимин, — голос Чонгука дрогнул, как струна, готовая лопнуть, — прости… Я не мог не прийти. Омега не шевельнулся, его взгляд остался прикован к окну. Губы искривились в горькой усмешке. Теперь ты нашёл время? Зачем? — эхом билось в голове. Он чувствовал, как боль в груди растёт, как она душит, но молчал, не давая Чонгуку ни слова, ни взгляда. Альфа стоял сжимая охапку тёмно-красных роз и корзинку с фруктами. Его руки дрожали, пальцы впивались в стебли, будто они могли удержать его от падения в пропасть. Он смотрел на Чимина — хрупкого, с запавшими щеками, с глазами, в которых не осталось света — и сердце сжималось от ужаса. Это он сделал. Он сломал своего омегу. — Я… принёс, — выдавил он, голос хрипел. — Хотел… хотел, чтобы ты знал, что я… — Не надо, — перебил Чимин, его голос был острым, как осколок стекла. Он медленно повернулся, и взгляд его, полный боли и гнева, вонзился в Чонгука. — Не смей говорить, что жалеешь. Ты уже всё сделал. Чонгук побледнел, корзинка затрещала в его руках. Он чувствовал, как слова Чимина режут, как они выворачивают его наизнанку. — Я был пьян, Чимин, — вырвалось у него, голос дрожал. — С Тэхёном… я не ведал, что творил. Инстинкты взяли надо мной верх, его запах… я потерял голову. Пожалуйста, прости меня. Обещаю, этого больше не повторится! Чимин задохнулся, его глаза вспыхнули, как будто Чонгук ударил его. Он приподнялся на кровати, игнорируя боль в рёбрах, и его голос сорвался на крик. — И это тебя оправдывает? — слёзы хлынули, но он не отводил взгляд. — Ты не можешь держать себя в руках, когда пьёшь, и лезешь к омеге! Как мне после этого жить с тобой? Это мне потом всю жизнь сидеть, как на пороховой бочке, и ждать, когда ты снова сорвёшься! Ты вообще соображаешь, что несёшь?! Чонгук пошатнулся, его сердце ухнуло вниз. Тогда, на корпоративе, он напился, раздражённый очередной течкой без результата. Омега из соседнего отдела с приторным запахом пачули, затащил в туалет и начал прижиматься к нему, его губы ласкали шею, руки тянулись к ремню. Чонгук был в шаге от того, чтобы поддаться и трахнуть его прямо там, в кабинке, жар инстинктов затмевал разум, но он оттолкнул омегу, и ушёл, дрожа от стыда и возбуждения. Он думал, Чимин никогда не узнает, но теперь слова омеги жгли, будто тот видел всё. — Ты любил меня вообще когда-нибудь? — голос Чимина вырвал из воспоминаний, он дрожал, слёзы текли по щекам. — Как мне жить с этой болью, Чонгук? Его слова были как нож, вонзающийся в грудь. Чонгук шагнул ближе, его глаза покраснели, голос надломился. — Я люблю тебя, Чимин. Всегда любил. Хочешь, я встану на колени? Буду вымаливать прощение? — он сжал кулаки, но затем в отчаянии выпалил, — но ты… ты ведь скрыл, что был беременным! Почему не сказал мне? Чимин замер, его лицо исказилось от шока и боли. Он задохнулся, будто воздух вышибли из лёгких. — Скрыл? — заорал он, голос хрипел, слёзы брызнули. — Я хотел сказать! Я ждал тебя весь вечер, мечтая, как ты обнимешь меня! А ты пришёл с работы и даже не посмотрел на меня, не спросил как дела, ушёл спать! А потом я увидел, как ты трахаешь моего лучшего друга! Тогда я должен был сказать об этом?! Он схватил стакан с тумбочки, его пальцы дрожали от ярости, и с силой швырнул его в Чонгука. Тот увернулся, стекло разлетелось от удара о стену, осколки звенели, как его надежды. — Подонок! Убирайся! — крикнул Чимин, его голос сорвался на рыдания. — Ты всё разрушил! Ненавижу тебя! Чонгук замер, его грудь вздымалась, глаза горели от слёз, а сердце от боли. Он смотрел на Чимина — его омегу, дрожащего, разбитого — и чувствовал, как мир рушится. Он хотел упасть на колени, умолять, но знал, что слова бесполезны. Медленно он отступил, оставив розы и фрукты на стуле, и вышел, дверь закрылась с глухим стуком. Альфа спустился вниз, его шаги были тяжёлыми, как будто он нёс на плечах всю свою вину. У выхода он вытащил пачку сигарет, купленную в автомате, и сел на лавочку, пальцы дрожали так, что зажигалка выпала. Он не курил четыре года — бросил, потому что Чимин морщился от запаха табака, что цеплялся к его одежде. Затянувшись он закашлялся, дым драл горло, но не заглушал боль. Он смотрел на закат, но видел только глаза Чимина — пустые, полные слёз. Я уничтожил его, я убил нашего ребёнка — эхом в голове.

***

Чимин сжимал простыню, слёзы текли, оставляя мокрые дорожки на щеках. Его грудь разрывалась, каждый вдох был как удар. Он не знал, как жить дальше, как собрать себя из осколков. Дверь скрипнула, и он вздрогнул, думая, что Чонгук вернулся. Но вошёл Тэхён, его запах — сладкий, с едкой нотой стыда — ударил, как пощёчина. Он сжимал пакет с мандаринами, пальцы дрожали. — Чимин… — начал Тэхён, голос надломился. — Я пришёл извиниться. Я не хотел, чтобы так вышло. Я был пьян, потерял голову от алкоголя, от запаха альфы… Меня бросили, я был разбит… Чимин посмотрел на него, его глаза, полные слёз, вспыхнули гневом. — Вы с Чонгуком сговорились меня сегодня добить? — его голос дрожал, но резал, как лезвие. Тэхён замер, слёзы блеснули в его глазах. — Нет, мы не… я просто хотел… — пробормотал он, но Чимин перебил: — Знаешь, Тэхён, с такими друзьями и враги не нужны, — его слова были холодными, но голос срывался. — А ведь ты был свидетелем на нашей свадьбе. Я хотел сделать тебя крёстным нашего малыша. А ты… ты оказался змеёй, которую я пригрел на груди. Тэхён задохнулся, пакет выпал, мандарины покатились по полу. Он закрыл лицо руками, рыдания сотрясали его, сладкий запах омеги стал горьким. Слова Чимина вскрыли старую рану, и воспоминание вспыхнуло, унося его назад, к началу всего. Четыре года назад. В их любимом кафе было шумно, запах кофе мешался с ванилью Чимина, который сиял, представляя друга: «Тэхёни, это Чонгук, мой парень». Тэхён поднял глаза и замер. Чонгук стоял небрежно опираясь на стул, его тёмные волосы падали на лоб, глаза сверкали, как у хищника, но с лёгкой насмешкой. Его запах, терпкий, ударил в нос, заставив сердце Тэхёна запнуться. Чонгук улыбнулся, его харизма заполнила пространство, манера говорить — уверенная, с ленивым шармом — цепляла. В него невозможно было не влюбиться. «Рад встретить друга Чимина», — сказал он, и его голос пробрал до костей. Тэхён кивнул, улыбнувшись, но внутри всё горело. «Я пропал», — подумал он, чувствуя, как его сладкий запах усиливается выдавая влечение. В тот же день глядя, как Чонгук обнимает и целует Чимина, Тэхён понял: он влюбился. В альфу, которого никогда не получит. Свадьба, три года назад. Зал для бракосочетаний был красиво украшен цветами и залит светом хрустальных люстр. Запах Чимина смешивался с терпкостью Чонгука, создавая удушающую гармонию для Тэхёна. Он стоял рядом, в роли свидетеля, сжимая поднос с кольцами в дрожащих пальцах. Чимин сиял, его улыбка была ярче люстр, глаза блестели, когда он смотрел на Чонгука. Альфа в чёрном костюме улыбался, его взгляд — собственнический, с той же харизмой, что пленила Тэхёна в первый день. Каждый жест Чонгука: как он поправил манжет, как коснулся руки Чимина, как посмотрел на него — был ножом в сердце Тэхёна. Его запах наполнялся горечью, выдавая боль, которую он прятал за улыбкой. Быть свидетелем на свадьбе лучшего друга выходящего за альфу, которого любишь, было пыткой. Когда Чимин обнял его, шепнув: «Ты мой лучший друг, Тэ, спасибо, что согласился быть свидетелем. Люблю тебя!» — Тэхён улыбнулся и кивнул, проглотив слёзы, но его запах выдавал тоску, которую Чимин, ослеплённый счастьем, не заметил. Тэхён вернулся в реальность, рыдания душили. Он смотрел на Чимина, на его запавшие щёки, на глаза, полные боли, и чувствовал, как вина сжирает его. «Я не хотел, Чимин. Но я любил его с первого дня. И люблю до сих пор». — Прости… — выдавил он, голос надломленный. — Я не хотел… — голос Тэхёна сорвался. «Когда Чонгук прикоснулся ко мне… Я столько лет держал чувства под замком, ненавидел себя за это. А в тот момент мне показалось, что наконец-то он заметил меня, я знал, что пожалею об этом тысячу раз, но не смог устоять. Хоть на секунду, но он был со мной», — мог бы сказать Тэхён, но слова комом застряли в глотке. — Желаю вам с Чонгуком счастья, — Чимин отвернулся, голос как сталь. — Не смей появляться в моей жизни. Никогда. Тэхён задрожал, слёзы капали на пол, смешиваясь с запахом мандаринов. Он хотел упасть на колени, умолять и наконец объяснить, как Чонгук свёл его с ума в день знакомства, но слова Чимина были приговором. Он выбежал, дверь хлопнула, оставив шлейф вины и сладкого запаха, который Чимин ненавидел теперь больше всего на свете. Чимин задохнулся, рыдания рвали его изнутри. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони, кровь сочилась, но боль в сердце была сильнее. Его малыш, его мечта, так и не появится на свет, а его некогда лучший друг и любимый муж — предали. Он хотел кричать, бежать, раствориться в пустоте. Омега повернул голову к окну, за которым вечер окутывал Сеул. Крыши домов напротив темнели, их силуэты размывались в слезах. Он смотрел на них, задыхаясь от рыданий, и мысль, холодная и острая, как лезвие, пронзила его: если забраться туда, на крышу, и сделать шаг навстречу ветру, всё будет легко. Полёт закончится темнотой, а сердце и душа больше не будут болеть. Он представил, как ветер хлещет по лицу, как пропасть зовёт, обещая тишину. Не будет Чонгука с его лживыми «прости», не будет Тэхёна с его предательством, не будет боли от потери малыша. Только темнота: мягкая, как забвение. Он всхлипнул, тело дрожало, гипс на ноге был тяжёлым, как его жизнь. Пальцы сжали простыню, но мысль о крыше не уходила, мерцая как далёкая звезда, обещающая лёгкий конец. Сокджин вошёл, его запах — тёплый, омежий, с ноткой моря — ворвался в палату, но тут же замер, увидев брата. Чимин дрожал, лицо уткнулось в подушку, кулаки сжимали простыню, а громкие всхлипы рвали тишину. Сердце Сокджина сжалось, тревога вспыхнула, как пожар. Он бросил бумажный пакет с кимбапом на тумбочку и кинулся к кровати, опускаясь рядом с братом. — Мини, что случилось? — голос дрожал, руки осторожно коснулись плеч Чимина. — Посмотри на меня, пожалуйста! Чимин вздрогнул, поднял заплаканное лицо, глаза красные, полные отчаяния. — Джин… — всхлипнул он, голос хрипел. — Они… Чонгук… Тэхён… они приходили… Сокджин побледнел, гнев вспыхнул в груди, но он сдержал его, стиснув зубы. Он мягко обнял Чимина, осторожно притянув к себе, чувствуя, как тот дрожит. — Тише, тише, — шептал он, гладя его волосы, как в детстве. — Расскажи, что они сделали. Я здесь, я с тобой. Чимин задыхался, слова рвались через рыдания: — Чонгук… принёс цветы, сказал, что жалеет… что был пьян, что инстинкты… но я не могу, Джин! Он обвинил меня, что я скрыл ребёнка! А Тэхён… он был моим другом, я хотел сделать его крёстным, а он… он с Чонгуком… Сокджин напрягся, гнев вспыхнул в груди, как пожар, пожирающий всё внутри, глаза потемнели, челюсть сжалась. Его запах — море, теперь дрожал от ярости, смешанной с удушающей виной. Он смотрел на Чимина, на его заплаканные глаза, на бледное лицо, изломаное болью, и сердце разрывалось. Как он мог допустить это? Как позволил Чонгуку разрушить его? Воспоминание о первой встрече с альфой ударило, как молния, возвращая к тому дню, когда тревога впервые сжала его горло. Чонгук переступил порог их дома, его запах альфы, резкий, ворвался, как незваный гость, подавляя всё вокруг. Сокджин прищурился, уловив в его развязной улыбке, в слишком вольной манере говорить, что-то опасное, будто Чонгук надел маску, скрывающую его сущность. Он шутил, касался Чимина с лёгкостью, но в каждом движении сквозило что-то хищное, как у волка, метящего добычу. Сокджина это резануло, но ещё больше его взбесило, когда Чонгук повернулся к нему, глаза сверкнули, уголок губ дёрнулся в полуулыбке, слишком тёплой, слишком скользкой. — Ты, должно быть, тот самый Джин, о котором Чимин столько рассказывал, — сказал он с хрипотцой, голос был пропитанный двусмысленным теплом. Его рука, пожимающая ладонь Сокджина, задержалась, пальцы сжали с намёком, а взгляд, цепкий, будто оценивал не только Чимина, но и его самого. Когда Чимин, сияя от счастья, ушёл на кухню за напитками, оставив их наедине, Чонгук шагнул ближе, его запах стал гуще, почти удушающим. Он наклонился, поправляя несуществующую пылинку на плече Сокджина, пальцы слегка коснулись его шеи, вызвав холодок по спине. — Знаешь, Джин, Чимину повезло с таким заботливым братом, — сказал он, голос понизился, глаза блеснули, а улыбка стала игривой. — Ты должно быть своей красотой сводишь с ума всех альф, — добавил он, подмигнув, и это был не просто комплимент — это был вызов, альфийская игра, от которой инстинкт Сокджина завыл, как сирена. «Он не тот, кем кажется», — подумал Сокджин, сердце колотилось от тревоги, пальцы сжались в кулаки. Позже, на кухне, он не выдержал, голос дрожал от ярости и страха. — «Мини, ты не видишь разве? Чонгук… его взгляд, его слова. он играет с тобой, он опасен». Но Чимин лишь рассмеялся, его ванильный запах расцвёл, как цветок под солнцем, глаза сияли безумной любовью. — Джини, тебе показалось! Чонгук не такой, он самый лучший альфа в мире! — выпалил он, шагнув ближе, и сжав руку брата с жаром. — Он любит меня, Джин. Ты просто не знаешь его так, как я. Его голос дрожал от страсти, будто Чимин горел в своей вере. Сокджин стиснул зубы, проглотив слова, что рвались наружу, не желая разбить счастье брата. Но теперь эта вера лежала в руинах, а его молчание душило. «Я должен был кричать, должен был вырвать тебя из его лап». Сокджин стиснул кулаки. Голос остался мягким, дрожащим от боли и клятвы. — Они больше тебя не потревожат, — сказал он, гладя Чимина. — Ты больше их не увидишь. Я разберусь, слышишь? Чимин всхлипнул, уткнувшись в плечо брата, тепло и поддержка Сокджина были единственным, что держало его над пропастью. — Я хочу развод, Джин, — прошептал он. — Не могу быть с ним. И в ту квартиру я не вернусь. Сокджин кивнул, облегчение мелькнуло в глазах. Он придвинулся, сел ближе, не отпуская руки Чимина. — Хорошо, — твёрдо сказал он. — Завтра начну оформлять бумаги. Когда выпишут, переедешь ко мне. Без возражений. Сокджин взял руку брата в ладони и прошептал: — Ты сильнее, чем думаешь. И я не позволю тебе сломаться. Мы пройдём через это вместе. Чимин кивнул едва заметно. Впервые за день в груди дрогнуло — не боль, а проблеск надежды. Он сжал губы, собирая силы. — Спасибо, Джин. Просто… побудь со мной. Сокджин кивнул, лицо смягчилось. — Я никуда не уйду, — пообещал он. — Никогда. Он протянул пакет с кимбапом, запах которого наполнил палату. — Поешь потом обязательно. Мне сказали, что ты ничего не ел весь день. Я ведь потом проверю. Чимин слабо кивнул, хоть и знал, что кусок в горло не полезет, но брату об этом знать не нужно, он что-нибудь придумает. — Помнишь, как мы сбегали смотреть на звёзды? — спросил Сокджин. — Ты притащил одеяло с динозаврами, уснул потом на траве, бормотал про Медведицу. Чимин моргнул, образ вспыхнул, боль отступила. Ночь, звёзды, трава. Сокджин ворчал, но смеялся, когда Чимин путал созвездия. — Ты всегда был рядом, — прошептал Чимин. — Даже когда я не заслуживал. Сокджин нахмурился, сжал руку. — Не смей так говорить. Ты мой брат. Самый родной человек. Я всегда буду рядом, даже если мир рухнет. Чимин слабо улыбнулся, почувствовав не радость, но благодарность, и провалился в тревожный сон.