Счастливые тоже плачут

Эпилог: Разные пути

      Чонгук женился на Феликсе, как и было предписано. Свадьба была событием сезона: шикарный зал, гости из высшего общества, льстивые улыбки бизнес-партнёров отца. Белый смокинг сидел на Чонгуке безупречно, а улыбка на его лице была натянутой и чужой. В какой-то момент ему почудился в дальнем конце зала знакомый силуэт, тонкая шея, характерный наклон головы. Сердце ёкнуло с такой силой, что он, не раздумывая, ринулся сквозь толпу, роняя извинения. Он выбежал в прохладную ночь у парадного выхода, но там был лишь незнакомый официант, поправляющий галстук. Просто обознался.       Вернувшись в зал, он схватил со стола первый попавшийся бокал с виски и осушил его залпом. А потом ещё один. Опьянение притупило остроту боли, но не избавило от неё. Когда симпатичный молодой омега из числа гостей игриво строивший ему глазки, Чонгук не стал сопротивляться. Он нашёл уединённый, тёмный балкон и там, среди горшков с дорогими орхидеями, на своей собственной свадьбе изменил супругу, которого даже не успел толком назвать мужем.       Так и пошла их жизнь — отдельные спальни, ледяная вежливость на людях и молчаливое отчуждение наедине. Чонгук помнил наказ отца: наследник. Поэтому раз в месяц он напивался до состояния, когда в глазах плыло, находил в себе силы зайти в спальню Феликса и исполнить супружеский долг, механически, без единого поцелуя. Когда омега забеременел, Чонгук почувствовал лишь облегчение. Больше он к нему не прикасался.       Родился альфа. Маленький, крепкий, с тёмными глазами, точная копия самого Чонгука в детстве. Имя для сына Чонгук выбрал сам, не спрашивая никого: Чиджун. В этом имени слышалось эхо другого имени — того, что он носил в сердце, как незаживающую рану. Лишь глядя на сына Чонгук оттаивал. Он не мог дождаться, когда малыш начнёт ходить и говорить, ловил каждое его новое слово, мечтая, что хоть в этом ребёнке найдёт своё потерянное счастье и искупление. Он любил его по-настоящему, но эта любовь была отягощена грузом всех его ошибок.

***

      Переезд Чимина в дом Намджуна и Даниэля не был громким событием. Это было тихое, органичное слияние двух жизней в одну. Его скетчбуки потеснили технические журналы Намджуна на книжных полках, а его любимый плед поселился на диване в гостиной. Самым важным моментом стало утро, когда Даниэль, разглядывая за завтраком их общую фотографию в рамке, вдруг поднял глаза и ясно сказал:       — Папа Чимин, можно мне ещё апельсинового сока?       В комнате повисла тишина. Чимин, державший в руках вилку, замер. Он почувствовал, как в глазах наливалась влага. Намджун, сидевший напротив, просто улыбнулся — широко и беззаботно.       — Конечно, сынок, — тихо ответил Чимин, и это слово «сынок» вышло само собой, естественно и правдиво. С того дня «папа Чимин» стало таким же неотъемлемым, как утренние объятия.       Их жизнь обрела новый ритм: начальная школа Дани, работа Намджуна в рекламном агентстве и удалённая работа Чимина. Они купили дом с садом. Мама Намджуна, мудрая и добрая женщина, стала его сердцем. Она обожала Чимина, видя в нём ту недостающую нежность и заботу, в которых так нуждались её мальчики.       Предложение случилось спустя полгода, летним вечером в их любимом парке. Намджун весь день нервничал и таинственно исчезал. Когда они с Чимином и Дани шли на прогулку, альфа невесть откуда вытащил три стаканчика с мороженым. Чимин, увлечённо рассказывая что-то, с аппетитом лопал ложкой шарик пломбира и вдруг наткнулся на что-то твёрдое.       — Ой, кажется, здесь камушек попался… — начал он, но замолчал, увидев, что это за сверкающий «камушек», лежащий в мороженом. Он поднял взгляд и увидел Намджуна, опустившегося перед ним на одно колено на дорожку. Даниэль прыгал рядом от восторга.       — Я хотел сделать это красиво и памятно, — начал Намджун, его голос немного дрожал, но взгляд был твёрдым и ясным, — но чуть не стал соучастником самого нелепого происшествия. Чимин, ты дал мне и Дани то, о чём мы даже боялись мечтать — наш уютный дом, семью, настоящее счастье. Сделай меня самым счастливым альфой на свете, стань моим мужем официально? Навсегда.       Чимин не мог вымолвить ни слова, просто кивал, слёзы катились по его щекам и падали на холодное мороженое. Он протянул Намджуну мокрую от сливок руку, и тот, смеясь и плача, надел кольцо ему на палец под аплодисменты случайных прохожих и оглушительный визг Даниэля.       Их свадьба была тёплой и душевной. Только самые близкие. Сокджин, держа на руках своего буйного альфочку Хана, плакал, глядя на брата, и в тот же вечер сделал предложение терпеливому Юнги. Мама Намджуна не сводила с Чимина глаз, поправляя ему галстук и шепча: «Сынок, я так за тебя рада».       Чимин в простом, но изысканном бежевом костюме, смотрел на Намджуна, который произносил клятвы, глядя ему прямо в глаза. Он не видел никого больше. Даниэль, серьёзный и гордый в своем первом в жизни мини-костюме, нёс кольца на бархатной подушечке. И когда пара обменялась кольцами, Сокджин, обнимая за плечи Юнги и прижимая к себе сына, вдруг громко всхлипнул.       — Наконец-то, — выдохнул он, вытирая кулаком предательскую слезу, — ты счастлив, Мини. А я… я, кажется, тоже созрел, — он повернулся к ошарашенному Юнги. — Ты женишься на мне? А то этот мелкий, — он ткнул пальцем в хихикающего Хана, — уже требует полную семью.       Смех и слёзы радости смешались в один светлый клубок. Это был день, с которого началась их новая, официальная общая история.

***

      Они купили дом. Не дворец, а уютный двухэтажный особняк с большим задним двором, где можно было установить качели и стол для пикника. Даниэль пошёл в первый класс, и Чимин, волнуясь больше него, целый час выбирал вместе с ним самый «серьёзный» рюкзак. Мама Намджуна переехала в небольшой домик неподалёку и стала не просто бабушкой, а ангелом-хранителем семьи. Она души не чаяла в Чимине, видя в нём не слабого омегу, а сильного, терпеливого мужчину, который вернул свет в глаза её сына и внука. Она была его тихой гаванью, где можно было поплакать от усталости или посоветоваться о рецепте печенья.       Чимин продолжал работать иллюстратором, его стиль — нежный, воздушный, с лёгкой меланхоличной ноткой — стал узнаваемым. Он иллюстрировал детские книги и обложки для романов, и его домашний кабинет был завален эскизами и красками. Намджун, возглавивший креативный отдел в крупном рекламном агентстве, часто брал работу на дом, и они могли часами сидеть в тишине — один за графическим планшетом, другой за ноутбуком — и просто чувствовать присутствие друг друга. Это была их форма медитации.       Чимин давно смирился с невозможностью забеременеть и не надеялся на чудо, научившись направлять всю свою нерастраченную нежность на Дани и на племянника Хана. Но однажды, в рождественскую ночь, когда за окном падал мягкий снег, а в камине потрескивали поленья, он загадал желание. Всего одно. Шёпотом, в самое ухо Намджуну, который обнимал его сзади, глядя на огонь.       — Знаешь, о чём я попросил? О самом невозможном.       — О чём? — тихо спросил Намджун, целуя его в висок.       — Чтобы у нас всё осталось так, как есть. Но чтобы… чтобы этого «всего» стало чуть больше. На одного человечка.       Он не верил, что это сбывается, когда через месяц почувствовал лёгкое недомогание и головокружение. Списал на усталость. Но интуиция матери Намджуна сработала раньше тестов. Она пригляделась к нему за утренним чаем и тихо спросила: «Мини, дорогой, ты давно проверялся?».       Две полоски на тесте стали чудом, которое перевернуло их мир с ног на голову. Намджун, получив смс-ку с фотографией теста и бесконечной строкой смайликов, сорвался с важнейшей встречи и примчался домой на такси, забыв в офисе и пальто, и портфель. Он ворвался в дом, подхватил ошарашенного Чимина на руки и закружил по гостиной, смеясь и плача одновременно.       — Ты… ты сделал это! — повторял он, не в силах подобрать других слов.       — Мы сделали это, — поправил Чимин, прижимаясь к его груди и чувствуя, как собственные слёзы растекаются по щекам.       Даниэль, узнав новость, сначала остолбенел, а потом устроил дикий танец победы посреди кухни. «У меня будет брат Я научу его всему!» — кричал он. Теперь его главной темой для разговоров стал будущий малыш.

***

      Беременность давалась нелегко. Врачи держали Чимина под пристальным наблюдением, но каждый раз УЗИ показывало: маленькое сердце бьётся уверенно и сильно. Это был бойкий, активный малыш, напоминающий о себе лёгкими толчками в тот самый момент, когда Чимин пытался сосредоточиться на работе.       Именно в этот период Чимину поступило предложение, о котором он мечтал годами, но боялся даже предположить: персональная выставка в небольшой, но очень уважаемой арт-галерее. Куратору понравилась его серия иллюстраций «Тихая радость», посвящённая простым моментам счастья — чашке кофе на рассвете, отражению в луже, спящей собаке на ковре.       — Я не могу, — первым делом сказал Чимин Намджуну, поглаживая уже заметный, аккуратный животик. — Сейчас не время. Я буду выглядеть… странно.       — Ты будешь выглядеть потрясающе, — возразил Намджун, целуя его ладонь. — Это часть нашей истории. Часть тебя. И твои работы именно об этом — о счастье здесь и сейчас. Нет более подходящего момента.       Подготовка к выставке стала общим делом. Намджун взял на себя всю организацию: от переговоров с галереей до оформления каталога. Даниэль с важным видом помогал выбирать, в каком порядке вешать картины. Мама Намджуна сшила для Чимина идеальный костюм свободного кроя из мягкой шерсти, который элегантно скрывал и одновременно подчеркивал его округлившийся животик.       Вечер открытия стал триумфом. Не громким и пафосным, а тихим и сокровенным. Галерея была полна. Пришли друзья, коллеги, поклонники его творчества. Чимин, слегка нервный, стоял рядом со своей центральной работой — нежной акварелью, где были изображены два мужских силуэта и мальчик, запускающие бумажного змея на фоне огромного, золотого заката. Подпись гласила: «Буря миновала».       Намджун не отходил от него ни на шаг, его рука всегда была где-то рядом — на пояснице, на плече, готовая поддержать. Он не говорил много, но его присутствие было самым громким заявлением для всех в зале: этот человек, его творчество и его новая жизнь — под самой надёжной защитой.       К ним подошла пожилая пара, критики с безупречной репутацией. Женщина внимательно посмотрела на картину, потом на Чимина, на его руки, бережно лежащие на животе.       — Ваша работа дышит покоем, мистер Пак, — сказала она. — Редкое качество в наше время. И в вас самом чувствуется этот покой. Поздравляю вас.       В этот момент Чимин почувствовал лёгкий, но уверенный толчок изнутри. Он замер, а потом улыбнулся, и улыбка его была такой светлой, что, казалось, озарила весь уголок зала.       — Спасибо, — сказал он. — Это… это просто благодарность.       Поздним вечером, когда гости разошлись, а галерист похлопал Намджуна по плечу со словами «Все картины проданы, готовьтесь к новой серии», они остались в опустевшем зале вдвоём. Точнее, втроём. Намджун прижал ладонь к животу Чимина, чувствуя шевеление.       — Наш альфочка сегодня тоже поработал на славу, — усмехнулся он.       — У нас будет омега, — поправил Чимин, глядя ему в глаза. — Я сегодня точно это понял.       Намджун замер, и в его глазах вспыхнули новые, ещё не изведанные оттенки нежности, смешанные с лёгкой паникой и безмерным счастьем.       — оОмежка, — повторил он благоговейно. — Нам нужно больше розового в доме. И замки. И… Господи, я даже не знаю.       — Мы со всем справимся, — тихо сказал Чимин, обнимая его. — Вместе.       Через некоторое время, утром, за чашкой чая в их солнечной кухне, Чимин, листая в планшете новостную ленту, наткнулся на небольшую заметку в колонке светских новостей. Всего пара строк:       «На 46-м году жизни скончался от цирроза печени Чон Чонгук, наследник и бывший вице-президент конгломерата…»       Рядом старая, официальная фотография. Чимин прочитал строчки дважды. Не было боли, лишь глубокая, всеобъемлющая печаль. Печаль о разрушенной жизни, о несделанных вовремя выборах, о мужчине, который когда-то был его солнцем и стал его самой большой болью. Но теперь это не имело значения. Судьба всё расставила на свои места.       — Что-то случилось? — спросил Намджун, уловив его задумчивость.       Чимин выключил планшет и отодвинул его.       — Просто закончилась очень давняя и очень грустная история.       Он встал, подошёл к Намджуну и обнял его, прижавшись щекой к его спине. За окном Даниэль с Юнги и Ханом играли в футбол, смех мамы Намджуна и Сокджина доносился из сада. В доме пахло свежей выпечкой и счастьем. Здесь была его жизнь. Настоящая, выстраданная и бесконечно дорогая. И где-то там, под сердцем, тихо постукивало начало новой, самой прекрасной главы их счастливой истории.

Конец.