Убийство с обложки

Когда Джувон стоит в почти дымящемся костюме, ему тут же заявляют, что нужно снять весь верх. То есть обнажиться по пояс, под пристальным взглядом другого мужчины при полной площадке посторонних людей. Даже когда он, совершенно неопытный, впервые в пьяном состоянии раздевал свою одногруппницу, он не испытывал такого смущения, давящего со всех сторон. А тут ему практически командуют, сразу расстёгивая металлические рукава, а потом уже встают за спину, нежно касаясь сложной конструкции серебряного хребта, надавливая на позвонки. Хан Джувону такие интенсивные прикосновения после травмы кажутся ломающими. Когда последний элемент одежды отбрасывается, он ощущает себя максимально уязвлённо. Он просто не может прийти в себя, когда видит несколько обеспокоенно-заинтересованных взглядов, скачущих вверх и вниз по полученным от Ли Донсика следам. Джувон замирает в позе, похожей на статую Диониса, каменеет на глазах. А Донсик скользит по контурам бесстыдно, будто он скульптор, который только что закончил самое значимое в истории произведение искусства. Взгляд его загорается, а карие глаза становятся полностью чёрными, бездонными, готовыми ввести в гипноз. "Позволь мне помочь тебе, Джувон-а". Приходит осознание, что никакая физическая боль не сравнится с тем уровнем стыда, который испытывает Хан. Кажется, что свет в помещении рассеивается и падает исключительно на два их силуэта. И с этого момента грубые руки касаются идеального, слегка настороженного лица, крутят его в профиль и анфас. Касаются линии челюсти, начиная собственное исследование границ неприступной, желающей полной дисциплины модели. Джувон глухо выдыхает через нос, когда большой палец слегка касается приоткрытых губ и надавливает. От одного этого движения хочется отстраниться, но вместе с тем любопытство берёт верх, заставляя делать всё, что прикажет глава безопасности. Тело Джувона — как карта, на которой красными нитями соединены не преступники и их деяния, а пылкие касания. Руки дотрагиваются до обожжённых плеч, вызывая громкий рык недовольства. Эти звуки Донсик заглаживает лёгким поцелуем в висок. От виска мужчина спускается к ушам, шепча успокаивающе: «Такой уязвимый, даже с острым ножом в карманах». Ладони небрежно касаются шеи, обхватывая со спины. Чуть сильнее он нажимает на вздёргивающийся кадык, заставляя от данного действия закрывать глаза, белки которых двигаются непрестанно. Пока одна рука по-хозяйски покоится на чуть красноватой шее, другая скользит по голому корпусу мучительно медленно, заставляя неожиданно сжиматься, подрагивая. Пальцы находят тазовые косточки, слегка массируя их. «Хочешь продолжить, Хан Джувон?» «Пожалуйста...» Стон. Просьба. Крик. Приказ — всё смешивается в одном слове. «Тогда расслабься. И сконцентрируйся только на прикосновениях. Насыщенных, наглых, пошлых».

***

— Он слишком много спит, вам не кажется? — обеспокоенно спрашивает Квон Хёк у медсестры, глядя на друга сквозь стекло. — Ещё, мне кажется, надо уменьшить количество вашего обезболивающего. Я никогда не видел, чтобы он так широко улыбался, — признаётся букер модели. Ли Донсик, стоящий рядом, лишь усмехается. — У вашего сотрудника ожоги спины, рук и предплечий второй степени, тепловой удар, мышечные судороги и также было поражение дыхательных путей. Насколько я осведомлена, после такого болевого шока он второй раз выходил на сцену, усугубив ситуацию. Понимаете, что ещё десять–пятнадцать минут — и мы бы вообще могли не приезжать? — Сколько займёт восстановление? — виновато спрашивает Донсик, глядя на молодую девушку. — Минимально три–четыре недели. И даже после выписки он должен изменить свой график. Никакой бешеной работы. — Когда можно будет его посетить? — ждёт ответа Квон Хёк, поражённый новостями касательно здоровья Джувона. — В принципе, мы стабилизировали его состояние. Поэтому — максимум двадцать минут. Скоро он должен проснуться. — Хорошо, тогда я… — Я зайду первым. Простите за наши расспросы, мы взволнованы. Квон Хёк не успевает возразить, в то время как Донсик уже заходит в палату. Глава безопасности глядит на полностью обездвиженное тело — лишь искренняя улыбка касается лица. За все разы, что Донсик заставал Хана за сном, не было ни разу, чтобы он выглядел таким удовлетворённым. Джувон открывает глаза медленно, кажется, даже на это действие он затрачивает колоссальные силы. В голове до сих пор отпечатаны яркие картины, неприличные. Правда, финал этого события он не помнит. Оглядываясь, он понимает, что находится в больнице. Палата достаточно широкая, одиночная, а главное — стерильная. Окна выходят на теневую сторону, погружая комнату во тьму. Но даже в них горит беспокойный взгляд. — Прости. Моя вина в том, что я недооценил риски. — Ты единственный, кто помог мне снять костюм, — практически монотонно выдаёт Джувон, опять прикрывая глаза, но продолжая говорить. — Ты действовал быстро. Благодаря тебе я выжил. А для поцелуев ты выбрал неподходящее место, придурок. Но мне понравилось, Донсик-сси. Брови Донсика изгибаются в недоумении. — Господи, ты до сих пор под кайфом… А я тут прощение пытаюсь вымолить. Скажи, что же я ещё делал в тот вечер? — Ты много всякого говорил… Но я не вспомню. Ты был таким внимательным, глава безопасности Ли. — Вот как… Рад, что смог угодить молодому господину. Мне сказали, тут с тобой можно находиться не больше десяти минут, поэтому мне нужно идти. Джувон недовольно вздыхает. Выражение его лица — как будто у него хотят отнять что-то важное, вроде как конфетку у ребёнка. Когда Донсик выходит из помещения, он говорит Хёку: — Не воспринимай всё, что он говорит, всерьёз. И пока не говори много о Токио… Дождись, когда он будет в здравом рассудке.