земляничное вино

«у птиц на ветках крылья есть

и миллионы возможностей сидеть на одних проводах,

у нас с тобой есть всё на свете,

но нет друг друга

и крыльев нет».

***

             когда Таня подъезжала к школе, в которой раньше находила пристанище для воплощения своих театральных идей и задумок, всё вокруг казалось ей совсем другим. не таким, как обычно. может от того, что она понимала, что это последнее её посещение школы, которой она посвятила несколько лет своей жизни, а может потому, что она в первый раз открыла глаза на этот «дивный» мир под давлением переполняющих её чувств и стала замечать мелкие детали окружающего мира. но в калужской школе всё оставалось как обычно. пять этажей, ободранные местами обои, потолки с подтёками от запущенных ввысь компотов и скрипучие полы. не хватало только галдящих учеников, которые через пару дней уже заполонили бы всё пространство и перевернули это место вверх дном. Мария Генриховна появилась неожиданно, но в то же время так желанно-ожидаемо, что Таня не смогла сдержать наивно-удивлённого: о. завуч, как обычно, была одета так, будто вот-вот отправится на парижский показ моды, но именно сегодня она выглядела особенно хорошо: широкие серые брюки с тщательно выглаженными стрелками и пиджак такого же цвета, под которым виднелась полупрозрачная белая рубашка. Таня нервно сглотнула, собрала волю в кулак и, как всегда она это делала, по-детски жизнерадостно улыбнулась, хотя в этот момент улыбаться ей совсем не хотелось. она, несомненно, была рада увидеть желанную ею женщину, но радость эта омрачалась мыслями о том, что это — их последняя встреча. — О! Мария Генриховна, добрый день! а вы меня тут караулите, что-ли? — Таня усмехнулась и взглянула в глубокие, наполненные мудрости глаза собеседницы, которые напоминали ей то самое море, около которого две женщины, казалось бы, тысячу лет назад из песка выстраивали свои маленькие, хрупкие замки. — Татьяна Викторовна, вы как обычно очень энергичны. хотя выглядите немного устало, будто совсем не спите. впрочем, незачем попусту тратить время на бессмысленные разговоры. нужно просто подписать пару бумажек, и вы свободны. — Мария Генриховна отчего-то совсем не смотрела Тане в глаза. она нервно мяла руки, поправляла волосы, стреляла глазами в окно за спиной бывшей руководительницы театрального кружка: в общем делала всё, но зрительного контакта старалась избегать. её губы немного подрагивали каждый раз, когда она заканчивала предложение — Таня это видела, и это сводило её с ума. — Слушайте, Мария Генриховна, а вы всегда были такой стервой? Мария опешила и наконец-то посмотрела на Татьяну. образ, который она увидела перед собой поразил её своей измождённостью. от свежей и жизнерадостной Татьяны Викторовны, которую она увидела «впервые» в аэропорту, в глазах Марии сейчас не осталось ничего. глубокие круги под глазами, растрёпанные кудрявые волосы, сухие губы и, самое важное, потускневший взгляд. глаза Тани стали будто серыми, как небо над Калугой, сгущавшееся после томной жары теперь уже грозными тучами. — Таня, ты.. — не надо «тыкать», хорошо? извини, я просто.. всё это так тяжело, уходить отсюда и.. то есть, извините, я просто подпишу бумаги и уеду, да? — Таня улыбнулась, и в этой улыбке Мария, ставшая в первый раз на долю секунды Машей, увидела бесконечную мольбу о помощи. но она не могла ей помочь. она не могла помочь даже себе. после поездки в Сочи Мария Генриховна ушла как будто в какую-то прострацию. она не чувствовала апатии, грусти или тоски, нет. она хорошо спала, хорошо ела, тщательно ухаживала за собой, потому что её муж не любит неопрятных женщин, усердно работала, пила по утрам крепкий кофе без сахара и молока, да и в целом, в её жизни будто не изменилось ничего. единственная загвоздка, смущавшая Марию после каникул, это зияющая дыра и ощущение всепоглощающей пустоты в районе рёбер и груди. все эти привычные, житейские вещи Мария делала как будто на автомате, как будто кто-то нажал на ней кнопку «вкл.», и она, как машина на заводе. ежедневно совершала одни и те же действия. совершенно непонятными для неё были внезапные приступы слёз посреди белого дня, необуздан но-пугающими казались ей люди с кудрявой макушкой, которые в толпе издалека, напоминая ей Татьяну Викторовну, вызывали в ней то ли чувство ужаса и страха, то ли ощущение бесконечного желания бежать за этим человеком, чтобы удостовериться, что это не Таня и выдохнуть. в тот день, когда в аэропорту они разошлись в разные стороны, Мария Генриховна твёрдо была уверена, что они ещё встретятся, оттого и не обернулась. она понимала, что, обернувшись, не сможет ступить и шагу дальше, страх потерять привычную ей зону комфорта был сильнее. в то время как Таня, наоборот, думала, что это конец, провожая Марию жадным, немного даже осуждающим и полным тоски взглядом. что по итогу было между ними? две взрослые женщины, впервые ощутившие чувства доселе незнакомые им обеим, просто варились в котле собственных эмоций. симпатия? привязанность? никто из них не мог понять. они обе, в конце концов, были женщинами. как такое вообще может быть возможным? хотя, Тане это не казалось огромной проблемой. может быть, в силу того, что она была моложе и «продвинутее» в плане всяческих мировоззрений, отношений к людям и так далее, а может, ей просто было всё равно, кого любить: женщину или мужчину. она просто хотела этого, потому что «любить это круто». Марии Генриховне в этом плане повезло намного меньше. будучи столько лет замужем и попав в ситуацию непонятного неравнодушия по отношению к женщине, она впала в ступор. в какой-то момент она даже думала о том, что чувствует материнскую привязанность, ведь детей у них с Араиком не было и быть не могло. но после их прогулки на пляже, после проведённой ими ночи в отеле, Мария поняла, что глубоко ошибалась. она готова была поверить даже в такую чушь, как «материнская любовь», но никак не в то, что влюбилась в женщину. в силу своей возрастной мудрости она много и долго анализировала ту поездку и в какой-то момент поняла, что ни с кем и никогда не чувствовала себя так радостно, свободно, тепло и просто по-человечески хорошо. её строгость «вытягивалась по струнке» от одного только вида кудрявой, взбалмошной головы. и это осознание для неё было страшнее пули в лоб. Мария Генриховна прижала губы к зубам, тяжело вздохнула и взяла Таню за запястье. — что вы делаете? мне после поездки память не отшибло, я помню, где у нас людей увольняют, — Таня с насмешкой взглянула на Марию, пытаясь как можно сильнее контролировать свой взгляд, по которому можно было бы понять всё и сразу. ей казалось, что её сердце вот-вот упадёт в пятки от количества бешеных биений в груди. — ты можешь молчать, хотя-бы иногда? — Мария Генриховна откинула назад рыжие волосы и взглянула на запястье уже бывшей руководительницы театрального кружка, которое держала мёртвой хваткой. запястье у неё было тонкое и изящное, как у греческой женской скульптуры, и Мария немного ослабила хватку. «теперь точно.. не убежишь». хотя из них двоих привычка убегать была лишь у самой Марии. — ну, вы ведь так и не нажали на кнопочку «выкл», — Татьяна, заметив мимолётный взгляд, внезапно замолкла, и на щеках её выступил едва заметный румянец. «господи, почему я ощущаю себя какой-то малолетней школьницей. что вообще здесь происходит?» — с такими мыслями Татьяна Викторовна внезапно оказалась около двери, на которую гвоздями была прибита табличка «кабинет завуча». Мария Генриховна отворила дверь, завела туда Таню, после чего заперла дверь на ключ изнутри. — давай поговорим?