Нити судьбы

К вечеру меня всё-таки выписали. Медики, особенно Сэна, строго-настрого велели отдыхать, не использовать чакру без необходимости и по возможности не участвовать ни в каких миссиях — по крайней мере, ближайшие пару дней.        С одной стороны, было приятно вернуться домой — в знакомое пространство, где всё стояло на своих местах, где стены хранили звуки моих шагов и тишину моих бессонных ночей. Эти стены, пусть временами и давящие, были родными. Они знали меня настоящую — с нервами на пределе, с путающимися мыслями, со всеми страхами и переживаниями.        Но с другой — Какаши оставался в госпитале. И хотя я знала, что он под присмотром лучших специалистов, что Сэна не подпустит к нему никого, кто в состоянии совершить хоть малейшую ошибку, внутри росло тяжёлое, непреодолимое чувство. Оно медленно, но верно сжимало грудную клетку ледяными пальцами. Будто кто-то незримый нашёптывал: «Это ты виновата».        Я должна была быть внимательнее. Должна была настоять, когда чувствовала, что с ним что-то не так. Должна была вырвать из него правду, даже если бы пришлось сорвать с него маску — в прямом и переносном смысле.        Но как? Разум подсказывал очевидное: я не имела ни права, ни возможности контролировать его поступки и решения. Он — сам по себе. И я всегда уважала это. Мне не хотелось держать его на цепи. Я не стремилась знать о каждом его шаге. Всё, чего я хотела, — чтобы он был в порядке.        Но всё равно… вина жгла изнутри, хоть и не имела логического основания. Чувство, как вода, нашло трещину и проникло в неё, разливаясь изнутри ледяным потоком.        Я шла по вечерним улицам Конохи, где золотые лучи заходящего солнца ложились на черепичные крыши, скользили по деревянным ставням, отражались в витринах лавок. Воздух был тёплым, спокойным, летним. Всё вокруг дышало безмятежностью. Деревня казалась картиной: статичной, идеальной, уютной. Казалась — потому что я знала, насколько хрупка эта видимость.        Это иллюзия.        Такой же обман, как тот, в который угодил Какаши.        Кто наложил на него гендзюцу? Кто смог прорваться сквозь его защиту, через остроту ума, через шаринган? И самое главное — зачем? Что они хотели получить?        Вопросы роились в голове, как пчёлы в разворошённом улье, не давая ни покоя, ни ясности.        Внезапно кто-то влетел в меня, выбивая из размышлений. Я едва не оступилась и, опустив взгляд, увидела растрёпанного мальчишку, который теперь сидел на земле, хлопая глазами.        — Простите! — воскликнул он с поразительной искренностью, вскинув голову. — Я вас не заметил!        Большие, голубые как небо глаза смотрели на меня снизу вверх. Его щёки были перепачканы в краске, на лбу красовалась зелёная полоска, а на подбородке — отпечаток ладони. Я узнала это лицо раньше, чем осознала — Наруто Узумаки. Мелкий сорванец с боевым характером и громкой репутацией.        — Вот ты где, гадёныш! — донеслось с другого конца улицы.        Я подняла голову: двое шиноби с взъерошенными волосами и яростью в голосах неслись в нашу сторону, выкрикивая что-то нецензурное. Увидев их, Наруто резко вскочил, как будто внутри него сработал пружинный механизм.        — Ещё раз простите, грозная тётя! — выпалил он и стрелой умчался за угол, оставляя за собой лишь клубок пыли и громкий звон смеха.        Я так растерялась, что не успела даже отреагировать. Шиноби, шумно ругаясь, промчались мимо, даже не взглянув в мою сторону.        — Опять что-то натворил, — вздохнула я, чуть качнув головой, и продолжила путь.        Мысли мгновенно вернулись, будто этой короткой паузы и вовсе не было. Они снова затопили меня с головой: вязкие, запутанные, тревожные. Они цеплялись друг за друга, образуя клубок, в котором правда и страх сплелись в неразделимое целое.        Скоро нас ждёт важный разговор. Я не знала, к чему он приведёт, но знала, что откладывать его нельзя.

***

Дверь за спиной закрылась глухо, почти с упрёком, будто даже она понимала, в каком я состоянии. Воздух в квартире показался спёртым, слишком плотным, слишком пустым. Здесь никого не было. Только тишина. Мёртвая, вязкая тишина, в которой любое действие гулко отдавалось эхом.        Я сделала шаг вперёд, но будто наткнулась на невидимую стену. Мир опрокинулся. Я сползла по шершавой стене у порога, как марионетка, у которой вдруг обрезали нити. Руки дрожали. Ком подступил к горлу, перекрывая дыхание. Слёзы навернулись на глаза ещё до того, как я поняла, что начинаю плакать.        А потом всё хлынуло. Всё, что я так отчаянно пыталась удержать внутри.        Я уткнулась лицом в колени, закрыв голову руками, как будто могла спрятаться от самой себя. Слёзы — горячие, бесстыдные, жгущие — катились по щекам, будто лились не из глаз, а из самых глубин души, оттуда, где боль была уже невыносима.        Почему? Почему всё это происходит именно со мной?        Я не помню, кто я. Я не знаю, кем была до того дня, когда всё оборвалось. Моя жизнь — как лоскутное одеяло, сшитое из обрывков, и ни один из них не даёт мне целой картины. Я иду вперёд, не зная, по чьим следам. Всё время боюсь обернуться, потому что сзади нет ничего, кроме гнетущей пустоты.        Мне страшно. До дрожи в пальцах, до судорог в груди. Мне больно — оттого что я не знаю, кто я, оттого что не знаю, где правда, а где выдумка. Мне тревожно, потому что я не чувствую себя в полной безопасности. Вокруг меня есть люди, да, — добрые, сильные, те, кто защитит. Но внутри — я одна. И это одиночество во мне как яд, как плесень, что расползается по всему, за что только может зацепиться, и ничто не может её остановить.        А Какаши… Проклятье, Какаши!        Что, если его сломал он, тот самый, с чужой чакрой? Что, если он вернётся? Что, если я не успею? Не смогу? Не спасу?        Я беспомощна как никогда. Всё, что я умею, — это биться. Биться до крови, до потери сознания, до исступления. Но сейчас мне не с кем сражаться. Враг живёт внутри меня. В каждом неотвеченном вопросе. В каждом кошмаре. В моей слабости.        Меня трясло. Я больше не могла сдерживать крик — он вырвался из горла, хриплый, рваный, звериный. Я била кулаками по полу, по стене, по себе. Всё равно боль уже здесь — какая разница, откуда она?        Я не справлюсь.        Эти слова гудели в голове как приговор — тихий, окончательный, бесконечно правдивый. Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, что меня ждёт. Но я больше не уверена, что у меня хватит сил это выдержать.        Тело содрогалось в рыданиях. Каждый вдох давался с трудом. Слёзы нескончаемо лились горячим, обжигающим потоком. Воспалённые глаза горели, а грудную клетку сводило от боли. Я судорожно хватала воздух ртом, как утопающий, впавший в отчаяние.        Вдох.        Выдох. Вдох.        Выдох.        Холод стены за спиной пронизывал тело сквозь тонкую рубашку, как будто сам дом напоминал: «Ты одна». Это возвращало хоть какую-то связь с реальностью. Слёзы всё ещё катились по щекам, но дыхание понемногу выравнивалось.        Нужно успокоиться. Взять себя в руки.        Я с трудом поднялась с пола, ноги подкашивались. Двигалась, будто тряпичная кукла, с которой неуклюже играет ребёнок.        Щелчок. Ванную залил тусклый свет. Бледно-серая плитка, гладкая и холодная, покрывала стены и пол, отражая свет лампы под потолком. От влажности в углу зеркала выступила лёгкая испарина, хотя в комнате было прохладно. Всё вокруг казалось стерильным, почти бесцветным.        Я включила холодную воду — она быстро заполнила ладони, стекая вниз, смывая соль слёз и прилипший запах госпиталя. Вместе с ними, казалось, смывалась и я.        Ещё один вдох. Выдох.        Я подняла голову. В зеркале увидела уставшую, бледную версию себя с заплаканными глазами. Нос красный, губы дрожат, руки побелели от напряжения.        — Да возьми же ты себя в руки! — вырвалось из меня с хрипом. Но отражение только моргнуло, не подчиняясь, и в нём снова заструились слёзы.        — Ненавижу тебя, — прорычала я. — Ты слабая. Бесполезная. Лучше бы тебя не было.        Я ударила по раковине. Один раз. Ещё. Ещё. Костяшки пальцев рассеклись, но я не чувствовала боли — только безумное, горящее желание наказать саму себя. Хоть как-то унять то, что разрывает изнутри.        — БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТА, ХАРУКА! — звук разбивающегося стекла расколол воздух. Ванную заполнил звон.        Я замерла, тяжело дыша. Кровь капала на серый кафель, впитываясь в швы между плитками, оставляя на них алые точки. Глаза уставились на осколки под ногами — и в каждом отражалась я, расколотая, как это зеркало. Кожа на руке была рассечена, кровь стекала по запястью. Только сейчас боль начала пробиваться сквозь туман ярости.        — Что я наделала? — прошептала я дрожащим голосом.        И вдруг стало тихо. Но не снаружи — внутри. Всё опустело, словно кто-то оборвал провод к сердцу, выдернул чувства с корнем. Всё, что ещё минуту назад кипело под кожей — злость, страх, отчаяние — исчезло, оставив за собой выжженную, мёртвую пустоту.        Я механически включила воду, как будто так и надо. Капли гулко били по чаше раковины, смывая разводы крови, которая, смешиваясь с холодной водой, стекала розовыми струйками в слив.        Потом просто стояла, подставив руки под ледяной поток. Долго, пока пальцы не начали неметь, пока не стало ясно: да, я ещё здесь. Физически ещё жива. Остальное — под вопросом.        В ванной витал металлический запах крови и чего-то невидимого — того, что остаётся после истерики. Отголоски крика, застрявшие в стенах. Жгущее чувство напряжения.        Несмотря на то, что ночь ещё не наступила, внутри была одна-единственная потребность — исчезнуть. Исчезнуть из этой комнаты, из этого дня, из самой себя. Лечь. Закрыть глаза. И не просыпаться. Хотя бы до утра. Хотя бы одну ночь. А если повезёт — никогда.        Осколки стекла остались валяться на полу. Я даже не попыталась их собрать — на это не было ни сил, ни желания. Внутри была лишь глухая пустота. Та, в которой мысли тонут, не успев сформироваться.        Я добрела до спальни, словно в бреду. В комнате царил полумрак: за окнами уже стемнело, и сквозь занавески пробивался лишь тусклый свет фонарей. Всё казалось слишком далёким, нереальным, будто это был очередной кошмар.        Переодеваться не стала. Просто рухнула на кровать, свернулась клубком, прижав колени к груди, и с головой укрылась лёгким покрывалом.        Я закрыла глаза, и мир тут же исчез. Растворился, как будто и не существовал вовсе.

***

Темнота.        Она не просто окружает меня, она дышит, живёт собственной жизнью. Пульсирует где-то на границе восприятия. Она заполняет лёгкие, щекочет кожу, проникает под веки, течёт по венам. Здесь нет ни звуков, ни запахов, ни образов — абсолютно ничего. Всё застыло, замерло в кромешной тьме.        Я стою босыми ногами на чём-то твёрдом, но поверхность подо мной не отражает света. Не шуршит, не скрипит, не отзывается под весом тела. Пустота под ногами такая же безликая, как и всё вокруг.        Вдруг впереди вспыхивает слабое мерцание. Линия света, узкая, как лезвие ножа, разрезает мрак. Я делаю шаг вперёд. Затем ещё один. Тусклый свет падает на высокий предмет. Впереди я вижу фигуру. Себя. Или… нет?        Я приближаюсь. Передо мной большое зеркало без рамы, выше моего роста. Оно парит в воздухе, словно ничего не весит.        Моё отражение смотрит мне прямо в глаза. Но в его глазах нет привычной усталости или огонька жизни. В них только холод, пробирающий до костей. Зрачки похожи на осколки льда, губы слегка сжаты. Челюсть напряжена, подбородок чуть вздёрнут. Лицо моё, но в то же время чужое. Моложе. Оно словно вырезано из той же темноты, что окружает меня.        На плечи накинут длинный чёрный плащ. Он закрывает одежду, но не скрывает руки, запачканные тёмной, почти чёрной кровью. Она стекает по тонким пальцам, капает на пол, глухо отзываясь в давящей тишине. Я чувствую запах железа — плотный, кисловатый, липнущий к ноздрям.        Сердце начинает биться сильнее. Я резко отступаю назад, отворачиваюсь — и тут же замираю. Меня окружают новые зеркала, такие же высокие, парящие в воздухе. Их много. Все они висят в молчаливом круге, и из каждого на меня смотрит то же отражение. Всё та же я, но не я. Те же холодные глаза, те же сжатые губы, та же тёмная кровь на руках.        В одной руке отражение сжимает кунай. Лезвие словно жаждет нанести удар, будто ему нужно больше крови.        Паника охватывает грудную клетку, её длинные руки дотягиваются до каждого органа, крепко сжимая их. Я с размаху бью по кулаком по ближайшему зеркалу. Стекло с визгом рассыпается, брызгая осколками в стороны. Я не чувствую боли — только лихорадочное желание разрушить это лицо.        Второе зеркало.        Третье.        Стеклянная крошка заполоняет пространство вокруг. Кожа на ладонях рвётся под натиском ударов, кровь смешивается со стеклом.        Осталось одно зеркало, самое первое. Я собираю всю силу, что есть, концентрирую чакру в кулаке и бью. Гладкая поверхность встречает кулак, но на зеркале ни трещины. Отражение криво усмехается, крепче сжимая кунай. Я стараюсь не смотреть ему в глаза, но оно притягивает меня, как магнит.        Руки дрожат. Из ссадин торчат мелкие, сверкающие осколки. Кровь течёт по запястьям. Я прикусываю губу, заставляя себя двигаться прочь от зеркала. И тогда вижу дверь.        Словно вырезанная в воздухе, она стоит в нескольких шагах от меня. Я бегу к ней. Хватаю за ручку, дёргаю. Дверь поддаётся. Я врываюсь внутрь, и в ту же секунду оборачиваюсь. Там, где только что была дверь, теперь стоит гладкая, чёрная стена. Как будто никакой двери никогда не существовало.        Впереди всё та же темнота. Но теперь она кажется плотнее, будто сгустилась ещё сильнее. Я делаю шаг. Руки вытянуты вперёд, пальцы ощупывают пространство, выискивая хоть что-то.        Моё запястье касается холодной поверхности. Гладкой, слегка влажной.        Зеркало.        Я отдёргиваю руку. По спине пробегает дрожь. Над головой загорается тусклый свет, едва разгоняя тьму, и я понимаю, где нахожусь. Это лабиринт. Зеркальный. Бесконечный, пугающий, но в то же время страшно манящий.        Иду вперёд. Постоянно упираюсь в отражение, в лицо, которое преследует меня как тень. Я слышу шаги за спиной, но когда оборачиваюсь — никого нет. Только зеркала. Они становятся всё ближе, всё плотнее. Кажется, ещё немного, и лабиринт схлопнется, зажимая меня между холодным стеклом.        Время тянется. Пространство искажается, не поддаётся логике. Я больше не знаю, где начало, где конец. В очередной раз наткнувшись на тупик, я оседаю на пол. Прижимаю колени к груди, слушаю собственное сбивчивое дыхание.        Тишину разрывает голос.        Он звучит резко, твёрдо. Это мой голос. Только другой. Грубее. Сухой, острый, как бритва.        — Беги, — приказывает он.        Я поднимаю голову. Отражение напротив заносит кунай. Лезвие блестит, отражая тусклый свет, словно делает его ярче. Мне кажется, что сейчас оно пронзит стекло и вонзится в меня. Я зажмуриваюсь, инстинктивно поднимаю руки…        Зеркало трескается. Сначала — одно. Затем — другое. Хруст, звон, удары. Осколки разлетаются в разные стороны, больно режа кожу. Боль пронзает плечо, щёку, бедро. Я мгновенно поднимаюсь. Бегу сквозь сыплющиеся обломки, сквозь звон, похожий на крик.        Лабиринта больше нет. Передо мной снова возникает дверь, в этот раз распахнутая настежь. Из-за неё струится свет. Он обжигающе яркий, тёплый, как летнее солнце после затяжных дождей.        Я бегу к нему, не чувствуя ног. Стекло всё ещё режет кожу, но мне всё равно. Свет зовёт. Свет — это выход.        Я врываюсь в него, не оборачиваясь.

***

Сквозь веки пробивался яркий луч — тонкий, но настойчивый, он жёг глаз, словно хотел вытащить меня из сна насильно. Я зажмурилась крепче, сжавшись в комок под одеялом, прячась от утреннего света, но утро не отступало.        Наконец я нехотя открыла глаза. Мир показался слишком светлым — комната была залита солнечным светом, ослепительным после той вязкой тьмы, в которой я только что была. Занавеска лениво колыхалась от лёгкого сквозняка. Ветер тянул в комнату запахи утренней жизни: тёплый хлеб с подрумяненной коркой, травяной чай и что-то бархатисто-горькое, терпкое.        Живот громко заурчал, возвращая к простым, живым ощущениям. Я медленно потянулась с затаённой надеждой, что тело послушно откликнется. Но вместо этого его пронзила резкая боль.        Шея протестующе дёрнулась. Мышцы в плечах горели от перенапряжения, будто я провела ночь в бою. Порезы на ладонях пульсировали, тянули и ныли. Я села, сдерживая стон. Простыня подо мной была покрыта пятнами крови — крошечные алые островки на белом, будто кто-то рассыпал лепестки красной гвоздики. Ранки на костяшках запеклись, но при малейшем движении снова открывались и саднили.        Я соскользнула с кровати и, шатаясь, направилась в ванную. Пол в коридоре казался странно холодным под босыми ногами, и каждый шаг давался с усилием.        — Вот же… — выдохнула я сквозь зубы, остановившись на пороге.        На полу ванной валялись осколки зеркала. Их острые края поблёскивали в свете лампы. Рама висела косо, удерживаясь на одном-единственном гвозде, словно и она устала и собиралась вот-вот сдаться.        Из груди вырвался тяжёлый вздох, без раздражения, просто от усталости. Механически и без лишних эмоций я начала убирать последствия вчерашнего срыва. Щёткой смела осколки, стараясь не порезаться — и всё равно один особенно острый кусочек зацепил кожу на пальце. Тонкая царапина, небольшая капля крови. Я даже не моргнула. Выкинула всё в мусор. Следом туда же — раму.        Теперь душ. Спасение от всего.        Поток пошёл сначала холодный, отчего я вздрогнула, затем он стал тёплым, приятно обволакивающим кожу. Вода стекала по телу, смывая запёкшуюся кровь, боль в затёкших мышцах, напряжение ночи. Я облокотилась лбом о холодную кафельную плитку и слушала, как стучат капли. Мир сузился до этого звука. Вполне сошло бы за медитацию, но не умиротворяющую — скорее, просто очищающую.        После душа переоделась в комфортную одежду — белую футболку и струящиеся льняные штаны бордового цвета — и испытала некоторое облегчение от того, что не было необходимости надевать форму. Как будто так должно стать легче.        Живот заурчал ещё требовательнее. Я неохотно посмотрела на кухню, но быстро отвернулась. Стены давили, как те зеркала из сна. Выход оставался только один — выбраться наружу. Найти место, где вкусно пахнет, где слышен смех, где не преследует отражение из разбитого стекла.        Что это был за сон? Что за версия меня была в этом отражении? Что всё это значило?        Снова вопросы. Снова тугой клубок запутанных мыслей.        Как же всё это надоело…        Я натянула обувь, закинула на плечо сумку и вышла из дома, захлопнув за собой дверь чуть сильнее, чем позволяли нормы приличия. Солнце слепило. Тепло сразу легло на плечи. Улицы были живыми: кто-то торговался на рынке, кто-то гулял с детьми, кто-то спешил по делам. Мир жил. А я — была его частью. Пока шла в сторону центра деревни, старалась вдыхать как можно глубже. Ощущать под ногами землю. Слушать голоса. Быть здесь.        Пока это было единственное, что я могла сделать.

***

Я добрела до небольшого кафе, куда часто приходила с Какаши. Здесь всегда было по-особому уютно, а разговоры за чашкой горячего чая ощущались глубже. Время словно замедлялось, давая нам вдоволь насладиться беседами.        Дверь тихо скрипнула, и над ней отозвался колокольчик. В нос ударил тёплый запах риса, соевого бульона и свежей выпечки. Он обволакивал, как старое покрывало, пахнущее домом. Всё здесь было знакомо до мельчайших деталей: тёмные деревянные балки под потолком, выцветшие бумажные фонари, висящие в углу, скрип пола, предательски выдающий каждый шаг.        Меня встретила хозяйка — Масами Итикава. Ей было около семидесяти, но двигалась она так проворно и плавно, словно чувствовала себя не больше, чем на двадцать. Её длинные седые волосы, всегда собранные в тугой пучок, не знали беспорядка. Она казалась частью этого места, как и те фонари, что тихо покачивались от сквозняка.        — Доброе утро, Харука-сан, — мягко приветствовала она.        — Доброе утро, Масами-сан, — я вежливо кивнула и направилась к столику у окна, который мы с Какаши обычно занимали. Казалось, здесь ничего не менялось с момента основания этого места, будто оно вовсе не поддавалось времени. Атмосфера дышала покоем. Свет пробивался сквозь занавески на окнах, ложась на деревянные столешницы тёплыми пятнами. Где-то на фоне шипела кастрюля, и негромко щёлкали палочки. За стеклом улица уже жила своей обычной утренней жизнью — шумной, спешащей, но здесь, внутри, было будто другое измерение.        Я заказала мисо-суп с тофу и чашку жасминового чая. Масами кивнула и скрылась на кухне. Я осталась одна, глядя в окно, не фокусируясь ни на чём. В голове было удивительно пусто — редкое, почти пугающее состояние. Мысли, обычно вьющиеся роем, вдруг притихли.        Я даже не заметила, как Масами вернулась. Только когда пар от супа коснулся лица, я моргнула и подняла взгляд.        — Что-то Какаши-сан давно не заходил, — заметила она, ставя передо мной тарелку. — Он на миссии?        Слова задели. Я растерялась и не сразу нашлась с ответом.        — Он… в больнице, — наконец сказала я, притягивая к себе тарелку. — Неудачная миссия.        Масами покачала головой, выражая сочувствие без лишних слов.        — Передавай ему, чтобы скорее возвращался. Я приготовлю для него самый вкусный мисо, — её голос был наполнен искренним участием.        — Обязательно, Масами-сан, — я слабо улыбнулась.        Суп выглядел аппетитно — тёмный бульон с нежными кусочками тофу и зеленью, едва заметно колышущимися в лёгком пару. Аромат был почти невыносим — пронзительный, домашний, обволакивающий. Живот вновь заурчал.        Я начала есть с неожиданной жадностью, будто не ела целую неделю. Каждая ложка прогоняла изнутри холод, оставшийся от вчерашнего срыва. Бульон был горячим, солоноватым, со знакомой терпкостью мисо. Он будто заполнял пустоту, лечил изнутри, утешал лучше любых слов. На какое-то мгновение я почувствовала, как что-то внутри оседает, приходит в равновесие. Колокольчик над дверью звякнул. Я невольно подняла взгляд и увидела, как в кафе вошла Куренай. За ней — Асума. Он привычно почесал затылок, окинул помещение взглядом и, кажется, сразу заметил меня.        Мне ужасно не хотелось, чтобы они видели меня такой. Уставшей, с разбитыми костяшками, с тусклым взглядом, выжженной изнутри. Но было поздно.        — Харука! — Куренай сразу направилась ко мне. Её голос прозвучал как всегда звонко, но в нём было больше тепла, чем веселья.        Пока Асума остался у стойки, вежливо беседуя с Масами, она без стеснения села напротив.        — Выглядишь… не очень, — она сморщилась, пытаясь сохранить лёгкий тон, но тревога в её взгляде была очевидна.        — Чувствую себя ещё хуже, — призналась я, глядя в тарелку.        — Что-то случилось? — голос Куренай стал тише, заботливее.        — Я… — начала я, но тут же замялась. Сердце глухо ударило. Рассказывать о вчерашнем срыве не хотелось. — Просто устала. Плохо сплю.        — Снова кошмары? — она придвинулась ближе, склонив голову набок.        Я молча кивнула. Не хотелось объяснять, вновь нырять в ту тьму.        К столику подошёл Асума. Он внимательно посмотрел на меня, во взгляде читалась осторожность. Казалось, он хотел что-то сказать, но передумал. Лишь кивнул в знак приветствия и сел рядом с Куренай.        — Какие планы на день? — спросил он, лениво откидываясь на спинку и закидывая руки за голову. Движение было слишком расслабленным — как будто нарочито небрежным, чтобы разрядить обстановку.        — Заскочу на рынок, куплю продуктов, — ответила я, отпив глоток чая. — В холодильнике пусто. Даже не помню, когда в последний раз готовила.        Куренай кивнула, но в её глазах проскользнула тревога. Она слишком хорошо меня знала.        — А вы? — я окинула их взглядом. — Пойдёте обниматься в кустах в парке?        Куренай вспыхнула, мгновенно покраснев. Асума отвёл взгляд, стараясь скрыть смущённую усмешку. Масами вовремя подоспела с их завтраком, ставя тарелки на стол с чуть слышным стуком.        — Вечером ухожу на миссию, — отозвался Асума, не поднимая глаз. — Разведка у границ Звука.        Я бросила взгляд на Куренай. Её лицо стало более серьёзным. В глазах промелькнула тень, которую она тут же постаралась спрятать, но я заметила. Она переживала. Сильно.        — От них были какие-то сигналы? — спросила я, делая очередной глоток чая.        — Нет, — Асума покачал головой. — Всё тихо. Хокаге считает, что это затишье перед бурей.        — Надеюсь, она задержится, — произнесла я, глядя в чашку. На поверхности чая плавал лепесток жасмина, покачиваясь, как лодочка на воде.        Мы ещё немного поболтали, но разговор уже не казался лёгким. Он был скорее попыткой сохранить иллюзию нормальности.        Когда я наконец поднялась, распрощалась и направилась к выходу, воздух за дверью показался другим — прохладнее, свежее, будто сама деревня вдыхала вместе со мной. И пусть мысли вновь начинали кружить, я сделала шаг вперёд.

***

Земля под ногами будто стала вязкой, отчего движения казались слишком медленными. Дорога до рынка занимала не больше десяти минут, но каждый шаг давался с трудом — не столько физическим, сколько каким-то внутренним. В груди снова нарастало знакомое чувство тревоги, как будто кто-то невидимый зашептал мне на ухо, что всё снова сорвётся. Что ничего не изменится. Что я просто хожу по кругу. Я попыталась стряхнуть это состояние. Сделала глубокий вдох. Один. Второй. Не думай. Просто иди. Я заставила себя обратить внимание на то, что окружало меня.        Слева, на пороге деревянного дома с облупившейся краской, старушка аккуратно прищепками прикрепляла постиранные простыни к бельевой верёвке. Она не торопилась, неспешно передвигалась между корзиной и верёвкой. Ветер подхватил одну из простыней, она на миг взвилась в воздухе, но быстро успокоилась, тяжело повиснув.        Справа, у лавки с напитками, медленно шёл ребёнок лет двенадцати. Его круглые щёки были покрыты крошками, а в руке он держал пакет с чипсами, который шуршал при каждом шаге. Чоджи, кажется. Из клана Акимичи. Он шёл без спешки, сосредоточенно поедая очередную чипсину с важным видом.        Чуть дальше, под балконом, бок о бок шли парень и девушка. Парень что-то говорил, оживлённо жестикулируя, и вдруг, словно между слов, взял девушку за руку. Она резко замолчала, покраснела и чуть отвернулась, пряча улыбку. Они казались таким контрастом — его лёгкость и её стеснительность — что я невольно задержала на них взгляд.        Мир продолжал жить, несмотря ни на что.        Я снова сделала вдох. На этот раз он вышел глубже, свободнее.        Мысли переключились на что-то более обыденное — список покупок. Нужно было взять свежую рыбу. Какаши любит рыбу на пару, с минимальной приправой. Курицу — лучше филе, без костей. Овощи: морковь, баклажаны, лук-порей, сладкий перец, немного шпината. И фрукты — что-нибудь сочное и яркое, как антидот от всего серого. Манго, хурму, яблоки, пару гроздей винограда. Я перешла через узкий мостик, под которым журчал ручей — его вода как зеркало отражала пробившееся сквозь листву солнце. Вдалеке уже слышался шум рынка, будто он жил своей особой жизнью — звенящей, наполненной голосами, запахами и движением.        Я ускорила шаг.        Не дойдя до рынка, я уже уловила знакомую смесь запахов: влажный, терпкий аромат морской рыбы сливался с пряной тяжестью копчёного мяса и липкой сладостью спелых фруктов. Где-то сквозь это разнообразие пробивалась горечь жареного кунжута и жар, разогревающий воздух над воками с лапшой.        Шум становился всё отчётливее — рынок жил своей бурлящей жизнью, как настоящий организм. Торговцы перекрикивали друг друга, расхваливая товар. — Свежая скумбрия, утренний улов!

— Дыня, сладкая как поцелуй!

— Помидоры — сочнее не найдёте!

Все эти фразы сливались в пёструю, гудящую симфонию. Я нырнула в толпу, позволив себе раствориться в этом хаосе. Здесь было тесно, пахло потом, специями и деревом старых прилавков. Люди ходили вразнобой, кто-то толкался, кто-то извинялся, кто-то смеялся. Дети визжали от восторга у киосков с сладостями, старики жались к стенам, чтобы не попасть под горячую руку спешащих домохозяек.        Первым делом я направилась к рыбному прилавку. За ним, как всегда, стоял Исэ, с лицом, загорелым до цвета старой бронзы, и руками, пахнущими морем.        — Харука-тян, тебе как всегда? — подмигнул он, уже вытаскивая из ящика сверкающий кусок тунца.        — В этот раз мне нужно что-то для готовки на пару, — я окинула взглядом витрину. — Окунь есть?        — Для тебя — только лучшее, — он ловко завернул рыбу в промасленную бумагу. — Какаши в порядке?        — Пока в больнице, — коротко ответила я.        — Передай, что если не выздоровеет к пятнице — я съем этого окуня сам, — подмигнул он.        Я усмехнулась, поблагодарила и направилась дальше, в сторону лавки с мясом. Там стояла крепкая женщина по имени Хана. Говорили, что когда-то она была куноичи, но оставила это дело ради мирной жизни.        — Выглядишь так, будто неделю не спала, — пробурчала она вместо приветствия.        — Примерно так и есть, — пожала плечами. — Есть куриное филе?        — Свежайшее, сама утром разделывала, — она ловко отрубила нужный кусок. — Никаких костей, обещаю.        — Как жизнь?        — Как курица на разделочной доске — то спокойно, то клюётся, — фыркнула она, и мы вместе рассмеялись. Купив мясо, я свернула к овощам. Там, как всегда, стояли двое стариков-близнецов: один говорил слишком громко, другой слишком тихо. Я набрала морковь, лук-порей, баклажаны, красный перец, немного шпината и пару пучков зелени. Пока я укладывала всё в сумку, громкий из братьев начал жаловаться, что «шиноби слишком худые стали», а второй шепнул: «Ты, Харука, ешь побольше». Я пообещала им, что съем целую кастрюлю рагу, и, получив одобрительное цоканье, отправилась к фруктам.        Здесь всё было ярким, сочным, словно нарочно выставленным для художника: жёлтые манго, почти прозрачный виноград, огненная хурма и яркие, красные яблоки. Девушка-продавец — совсем юная, кажется, только недавно начала помогать матери — застенчиво улыбнулась и подсказала, какие плоды спелые, а какие лучше оставить «до завтра». Я выбрала по чуть-чуть — как для себя, так и для Какаши. Он не признавался, но я знала, что он любит виноград: всегда ест его так, будто случайно оказался рядом и решил «просто попробовать».        На выходе с рынка я задержалась у палатки с готовой едой и взяла два больших онигири с тунцом — один себе, другой для Какаши. Просто на случай, если больничная каша снова окажется несъедобной.        Когда я вышла обратно на улицу, солнце стояло уже высоко. Сумки оттягивали руки, но в груди было спокойнее. Мир по-прежнему казался надломленным, но теперь — менее враждебным.

***

По пути домой, когда я обогнула фруктовую лавку и уже свернула на знакомую улочку, раздался знакомый топот. В следующую секунду в поле зрения ворвался клубок энергии и оранжевой ткани. Я инстинктивно шагнула влево, и он только слегка задел меня плечом.        — Опять ты? — строго бросила я, всматриваясь в нахохлившуюся фигуру.        — Ой, грозная тётя! — воскликнул Наруто, растерянно потирая затылок. — Я вас снова не заметил!        Он, кажется, ожидал шквала ругани. Глаза у него расширились, как у ребёнка, пойманного с конфетой до ужина. Я хмуро уставилась на него, выдержала паузу… а потом едва заметно улыбнулась, тепло, чуть устало.        Наруто моргнул, явно удивлённый.        — Давайте я помогу вам донести продукты? — предложил он с виноватым видом, посмотрев на мои руки, обнимающие забитые доверху бумажные пакеты.        Я кивнула и протянула ему один из них — с фруктами. Он бережно взял его, как будто внутри лежали взрывные печати. Он почти сразу же заговорил, и голос его звучал, как бурлящий ручей.        — Когда я стану Хокаге, я буду всем помогать, даттебайо! И буду сильнее всех! И никто не останется один, слышите? Даже старики, даже те, у кого нет семьи!        Я кивнула с лёгкой улыбкой, наслаждаясь его неподдельной уверенностью.        — А ты готов к выпускному экзамену? — спросила я, чтобы поддержать разговор.        Он фыркнул.        — Ирука-сенсей опять ругался. Сказал, что я не делаю домашку! Но она ску-у-у-чная… — Может, и скучная, — я чуть прищурилась, но голос остался мягким. — Но Ирука просто хочет, чтобы ты стал лучше. Он на самом деле верит в тебя.        Наруто резко вскинул голову и уставился на меня так, будто я только что сказала, что он на самом деле умеет летать.        — Вы… вы знаете Ируку-сенсея?        Я кивнула.        Он сузил глаза с подозрением и тут же начал пытаться выпытать подробности.        — А что он про меня говорит? Он что, жалуется? Или хвалит? Или… или он сказал, что я его любимый ученик?        Я засмеялась и покачала головой.        — Это тебе скажет сам Ирука.        Наруто затих всего на секунду, словно обдумывая мои слова, а потом вновь заговорил, на этот раз ещё громче и с ещё большей уверенностью:        — Ну тогда он точно скажет, что я лучший! Потому что я стану Хокаге, сильнее всех предыдущих! Даже сильнее, чем Первый! И Второй! И Третий! И даже Четвёртый! — он расправил плечи, будто уже носил плащ Хокаге, развевающийся за спиной. — А ещё… я сделаю так, чтобы у всех было по рамену на обед! Каждый день!        Я усмехнулась, покосившись на него.        — Главное — не забыть добавить овощи.        — Овощи? — он скривился. — Ну разве что чуть-чуть…        Он на мгновение задумался, потом поднял на меня взгляд.        — А вы… кем были до того, как… ну… стали такой? — Такой? — я приподняла бровь.        — Ну… типа… взрослой. Строгой. С сумками, — он махнул рукой.        — До того, как стала взрослой, я была ребёнком, — ответила я с невозмутимым лицом.        Он закатил глаза.        — Ну это понятно! Я про ниндзя! Вы что, не были гениальной ученицей, как я?        — Хочешь сказать, ты гениальный ученик?        — Конечно! Просто… пока никто этого не заметил!        Я рассмеялась.        — Ну, звучит знакомо. Знаешь, многие великие шиноби начинали именно так.        Он вскинул голову с надеждой.        — Правда?        — Правда. Только им приходилось много работать. Ошибаться, подниматься и снова идти вперёд.        — Ну, я и так всё это делаю! — с воодушевлением заявил он. — Я всё время падаю… но всё равно бегу дальше!        Я остановилась на мгновение и посмотрела на него внимательнее. Его лицо, всё ещё детское, светилось решимостью, от которой некуда было деться. Он напоминал бурю в человеческом обличии — неудержимый, прямолинейный, вечно в движении.        — И ты будешь хорошим Хокаге, Наруто.        Он застыл, уставился на меня, будто не ожидал услышать это всерьёз.        — А вы… правда так думаете?        — Думаю, в тебе есть то, что нужно. И если ты не сгоришь по дороге… то обязательно станешь тем, кем хочешь.        Он снова расплылся в широкой улыбке и поднял пакет повыше:        — Тогда я сейчас доставлю эти продукты как настоящий герой, даттебайо! Смотрите! Осталось всего пару кварталов!        — Только не беги, — сказала я. — А то врежешься в кого-нибудь.        — Ну ладно, — проворчал он, — но только потому что вы мне нравитесь! Вы не кричите.        — Это потому что я боюсь, что ты оглохнешь, — сухо ответила я, но уголки губ всё же дрогнули.        Мы продолжили путь, и, хотя ноги по-прежнему ныли от усталости, на душе стало чуть легче. Наруто болтал без умолку, перескакивая с темы на тему, а я просто шла рядом, слушала — и чувствовала, как что-то внутри сдвигается с мёртвой точки.

***

Когда мы подошли к моему дому, Наруто вдруг сбавил шаг и остановился прямо у порога. Он помялся, переминаясь с ноги на ногу, будто боялся перейти невидимую границу.        — Можешь зайти, — сказала я, открывая дверь и бросив на него быстрый взгляд через плечо. — Поставь сумку на кухонный стол. — Точно можно? — он всё ещё колебался, будто подобного приглашения не получал никогда.        — Конечно, — подтвердила я и шагнула внутрь.        Наруто неуверенно проследовал за мной. В прихожей он застыл на месте, разглядывая интерьер. Свет падал сквозь окно, ложась мягкими пятнами на пол и стены. В воздухе стоял слабый аромат сушёных трав и чего-то печёного — остался с утра, наверное.        — У вас тут… уютно, — наконец сказал он, немного хрипловатым голосом. — Не то что у меня.        Слова прозвучали небрежно, но я почувствовала, как внутри сжалось. Что-то кольнуло в груди. Он был всего лишь ребёнок. Шумный, несносный, неугомонный — но ребёнок. И он не должен был говорить такое с такой будничной тоской.        — Наруто, — позвала я мягко, и он поднял глаза. — Хочешь пойти в Рамен Ичираку? Там сегодня, кажется, как раз акция на удон с яйцом.        Он на мгновение оживился, глаза вспыхнули, как у щенка, услышавшего слово «гулять», но тут же потух.        — У меня… совсем нет денег, — пробормотал он, опуская взгляд.        — Я угощаю, — сказала я просто.        Он посмотрел на меня с такой неожиданной тревогой, будто не мог поверить, что всё так просто.        — Правда? — спросил он, чуть нахмурившись.        Я кивнула и улыбнулась. На сердце было тяжело — не потому, что я собиралась потратить деньги, а потому, что для него эта улыбка, видимо, значила больше, чем я могла себе представить.        — Правда.        Он распахнул глаза и в следующую секунду кинулся ко мне с неожиданной силой. Я на автомате подхватила его в объятия, сжала крепко, чувствуя, как худенькие руки обвили меня в ответ. Он пах улицей и чем-то остро-соленым — будто и вправду был сделан из стихии.        — Спасибо! Спасибо! Спасибо! — пробормотал он, спрятав лицо у меня в боку. — Вы самая лучшая!        Я чуть склонила голову и задержалась в этом объятии на секунду дольше, чем обычно позволяю себе. Потом аккуратно отстранилась.        — Ну что, будущий Хокаге, поможешь мне разложить продукты?        — Конечно! — бодро откликнулся он, с новой энергией схватив ближайший пакет. — Только скажите, куда что класть!        Мы вместе разложили всё по местам: рыбу — в холодильник, курицу — в морозилку, овощи и фрукты — на полку у окна. Я объясняла, что и зачем беру, и он кивал, запоминая всё с видом серьёзного ученика. Наруто не удержался и стащил одну виноградинку, ловко запустив её в рот.        — Проверяю на яд! — объяснил он с важностью.        Я только покачала головой, подавляя смех.        Закончив, мы оба вымыли руки. Наруто тут же потянулся к двери.        — Всё! Пошли! А то вдруг рамен разберут!        — Кто-нибудь вообще может его есть так же часто, как ты? — усмехнулась я, запирая за собой дверь.        — Конечно! Когда я стану Хокаге, я прикажу открыть Ичираку в каждой деревне!        Я только покачала головой, стараясь не улыбнуться слишком широко.        И мы пошли по залитой ярким светом улице — он впереди, я следом, с чувством, что этот день вдруг стал легче. Только потому, что рядом шёл кто-то, кто верил в простые вещи: рамен, дружбу… и мечту.

***

Рамен Ичираку был полон ароматов: горячий бульон, жареный чеснок, свежая лапша. Воздух дрожал от пара над кастрюлями, и на мгновение всё остальное в мире словно отступило. Когда мы с Наруто подошли, Теучи уже заметил нас из-за прилавка.        — Ого, кого я вижу! — воскликнул он, вытирая руки о фартук. — Привет, Наруто! И тебе добрый день, Харука!        — Привет, Теучи-сан! — радостно ответил Наруто. — Мне, пожалуйста, большой рамен с мисо, яйцом и побольше свинины!        — Мне то же самое, — с лёгкой улыбкой сказала я, присаживаясь рядом.        Теучи кивнул, уже наливая бульон в глубокие тарелки.        Наруто почти подпрыгивал на табурете от нетерпения, а когда перед ним поставили тарелку, он с радостным боевым кличем набросился на еду, громко всасывая лапшу. Я не удержалась и рассмеялась, наблюдая за ним. Такой голодный, но такой счастливый.        Я ела медленно, наслаждаясь вкусом, но больше — этим моментом. Глядя на Наруто, я думала о том, как мало ему нужно для счастья. Тарелка горячего рамена. Доброе слово. Кто-то рядом. И при этом он продолжал сиять, как солнце, не сломленный, не озлобленный. Ребёнок, который упорно шёл к своей мечте — быть признанным.        — Теучи-сан, а вы знали, что я скоро стану Хокаге? — вдруг заявил Наруто, наклоняясь через стойку.        — Правда? — Теучи усмехнулся, не отрываясь от кастрюли. — А я думал, ты сначала Академию закончишь.        — Это по плану! — отмахнулся Наруто. — Я просто готовлюсь заранее. У настоящего Хокаге всё должно быть под контролем, даттебайо!        — А ты уже составил команду? — поддразнила я.        — Пока нет… — Наруто почесал затылок. — Но вы можете быть моим советником по рамену!        — Почётная должность, — кивнула я, смеясь. — Тогда я буду настаивать, чтобы в деревне построили ещё три лавки Ичираку.        — Ого, вот это план! — Теучи рассмеялся. — Мне бы тогда помощников побольше.        — Берите Ируку-сенсея! — предложил Наруто. — У него лицо всегда серьёзное, значит, с лапшой справится.        — Думаешь, он согласится? — с сомнением спросила я.        — Если вы попросите, то точно! — Наруто хихикнул и снова уткнулся в тарелку.        Он ел с такой радостью, что заражал ею всех вокруг.        Наруто доел до последней капли, шумно втянув остатки бульона, и довольно откинулся назад, поглаживая живот. Он заёрзал на табурете, почесал бок и с шумным выдохом закрыл глаза на пару секунд, будто переваривал не только рамен, но и всё произошедшее с ним за сегодня.        — Хочешь ещё одну тарелку? — спросила я, всё ещё доедая свою, наблюдая за ним с улыбкой.        Он резко распахнул глаза и уставился на меня, будто я предложила ему целую гору сладостей.        — А можно? — в его голосе звучала осторожная надежда, как у ребёнка, который привык к отказам и не до конца верит, что заслужил «да».        — Конечно, — кивнула я просто.        Теучи, шинковавший овощи, обернулся к нам с широкой улыбкой.        — Ого, да ты решила его побаловать, да?        Я слегка пожала плечами, всё ещё улыбаясь.        — Нам всем иногда нужно, чтобы случилось что-то хорошее.        Он взглянул на меня уже серьёзнее, с каким-то тихим уважением, и кивнул.        — Тогда вторая тарелка — за мой счёт. Подарок, — Теучи весело подмигнул Наруто.        Я взглянула на Наруто. Он сидел с раскрытым ртом, округлившимися глазами и выражением абсолютного изумления. Секунду он просто молчал, будто ждал, что это шутка.        — Правда?! — выкрикнул он наконец, вскакивая с табурета. — Спасибо, Теучи-сан! Спасибо, грозная тётя!        В порыве благодарности он чуть не опрокинул табурет, потом поспешно водрузил его на место и уселся обратно, радостно болтая ногами.        Пока Теучи ставил вариться новую порцию, Наруто повернулся ко мне с лукавым прищуром и хитрой улыбкой.        — Знаете… вы не грозная тётя… вы — щедрая тётя, даттебайо!        Я рассмеялась, качая головой:        — Спасибо, — ответила я, играя с палочками в руке.        Он вдруг замер, нахмурился и поджал губы, будто что-то вспомнил.        — Ой! Я же даже не спросил, как вас зовут! — воскликнул он, хлопнув себя по лбу. — Простите!        — Харука, — ответила я.        Он повторил имя, словно пробуя его на вкус:        — Харука… Красивое имя.        Я невольно отвела взгляд, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются. Он говорил это так искренне, без всякого умысла — просто потому, что подумал и решил поделиться.        В этот момент Теучи вернулся с новой тарелкой. Запах свежего бульона сразу окутал нас тёплым облаком, и Наруто, подпрыгнув на месте, с радостным писком схватил палочки и жадно принялся за еду, будто ел впервые за неделю. Лицо его светилось, а глаза сияли. Он ел с такой страстью, будто перед ним стояло не просто блюдо, а сама мечта.        Я смотрела на него — светлого, живого, настоящего — и внутри разливалось тихое, ровное тепло. Как от чашки чая в холодный день. Он был совсем один, но в нём не было ни капли жалости к себе. Только бесконечное, упрямое движение вперёд.        Когда он доел, то едва не сполз с табурета, тяжело опёрся локтями на стойку и довольно протянул:        — Спаси-и-и-бо…        Он выглядел объевшимся, счастливым и чуть-чуть сонным. Как котёнок, который наелся до отвала и теперь готов свернуться клубочком.        Я рассчиталась с Теучи, обменялась с ним коротким взглядом — он кивнул, тепло, с уважением, — и мы вышли на улицу.        День был солнечным и шумным. Уличная жизнь бурлила: прохожие болтали о чём-то, дети носились с воздушными змеями, кто-то вешал на лавку новые амулеты — серебряные колокольчики звенели, как ручей. В воздухе витал запах соевого соуса, жареной рыбы и пыли.        — Что будешь делать теперь? — спросила я, глядя, как он пинает камень, лежавший у дороги.        Он почесал затылок.        — Не знаю… Может, просто поброжу. Понаблюдаю за чужими тренировками.        — Поиграй с друзьями, — предложила я, почти на автомате, и тут же осеклась.        Он пожал плечами, не обиженно — спокойно, как будто обсуждал погоду.        — У меня нет друзей.        Я остановилась. Посмотрела на него внимательнее. Его лицо не выражало боли, он просто принял это как часть своей жизни. Маленький мальчик без семьи, без поддержки — и всё равно светился. — Хочешь… я буду твоим другом?        Он замер. Затем медленно повернул голову и посмотрел на меня так, будто весь мир внезапно стал другим.        — Правда?!        Я улыбнулась.        — Почему бы и нет, — ответила я, пожимая плечами.        Он выпрямился, гордо расправив плечи, будто в груди у него загорелся огонь.        — Тогда, когда я стану Хокаге… я подарю вам весь рамен в мире!        Я рассмеялась. Не сдержанно, не вежливо, а по-настоящему — так, как смеются, когда на сердце вдруг становится легко.        — Хочешь, мы пойдём ко мне и поиграем в ироха-каруту? — предложила я, внимательно глядя на него. — А потом я могу научить тебя готовить что-нибудь вкусное.        — Конечно! — глаза Наруто тут же загорелись, но спустя мгновение он нахмурился, подозрительно прищурившись. — А почему вы делаете всё это для меня? Вы что, хотите меня украсть?!        Я тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью.        — Хочу сварить вкуснейший бульон, — ответила я с притворной серьёзностью. — Зачем, по-твоему, я купила столько овощей? Ты — главный ингредиент!        — А-А-А-А-А! — заорал он на всю улицу так громко, что кот, нежившийся на солнышке, спрыгнул с подоконника, а несколько прохожих вздрогнули и обернулись. Один шиноби даже выронил связку свитков.        — Я шучу, Наруто, — быстро произнесла я, поднимая ладони в примирительном жесте. — Правда. Просто мне тоже не помешает компания.        Он на секунду замер, будто прислушивался к тону моего голоса, а затем расслабился и кивнул, снова став самим собой.        — А у вас тоже нет друзей? — спросил он немного тише, но с прежним интересом.        — Есть, — ответила я после паузы, задумавшись. — Просто… сегодня они все заняты. Такое бывает.        — Взрослые всегда заняты, — буркнул он, пнув очередной маленький камешек, который весело заскакал по дороге.        — Когда ты станешь Хокаге, ты тоже будешь занят. Даже сильнее, чем кто-либо другой, — заметила я, весело подняв брови.        — Неправда! — горячо возразил он. — Я сделаю так, чтобы Хокаге не нужно было работать! Только сражаться, есть рамен и играть с друзьями, даттебайо!        — Ловлю тебя на слове, — я подмигнула.        Он засмеялся, и мы двинулись дальше, неспеша шагая по солнечной улице, утопающей в дневной суете. Его голос звучал без остановки — он рассказывал обо всём сразу: о тренировках, о Хокаге, о странных соседях, о том, как однажды подрался с котом и победил. Он перескакивал с темы на тему, жестами дополняя каждую историю, иногда подпрыгивая от возбуждения. А я слушала его и улыбалась. Где-то глубоко внутри всё ещё ворочались тяжёлые мысли, грызущие сомнения и недавние тревоги, но теперь они словно отступили на второй план, отодвинутые живым, солнечным голосом этого мальчишки. И мне было искренне, удивительно легко. Потому что рядом со мной шагал тот, кому по-настоящему нужна была просто доброта. И я была рада, что могу это ему дать.