Он принял меч

      День обещал быть холодным, и особенно это ощущалось после теплой баньки. У Индро в голове крутилось множество вопросов: где же был Богута, как так вообще все вышло? Но Ян оставался непреклонен — расскажет потом, когда старик вернётся. До вечера было ещё время, отрываться друг от друга не было никакого желания, и друзья придумали себе забаву — устроить тренировочный спарринг. Раздобыли деревянные мечи, ушли к реке, и, из доспехов надев одни лишь нагрудники да шлемы, начали кружить на полянке, думая, какие удары применить.       Началась игра — выпад, другой, парирование. Стартовали мягко, разминаясь. Ян всегда был техничен, выверен в движениях — сказывалось воспитание и обучение, Индро — более груб, готовый сорвать привычный прием, лишь бы задеть противника. Было даже забавно думать, что боевого опыта у них примерно поровну: может, у Индро даже и больше. Сотник Бернард, конечно, обучал всех своих подопечных по одной и той же классической методе, и видно было, как хорошо Ян ее запомнил — он выглядел и впрямь как рыцарь из книжки, каждая поза, каждое движение ноги…       Не то, что оруженосец: по их импровизированному полю он ходил больше по-простому, готовый в любой миг принять стойку для очередного схождения учебных клинков. Поймав подходящий момент, Индржих бросился на пана, внезапно, срывая их танец, заставая Птачека врасплох. Удар слева, запоздало принятый плашмя, эффектный перевод клинка вправо, и вот уже Ян теряет баланс, отталкивает клинок предплечьем, совсем забыв, что на нем нет латной перчатки. Индро лишь перехватил оружие в позицию полумеча, и, будь бой настоящим, Ян был бы уже пронзен насквозь в область шеи: прямо между пластин, в уязвимое место; в реальности же лишь затупленное острие коснулось влажной кожи.       Этот бой в их игре закончен, думал довольный собой оруженосец, одолевший господина. Только вот в Яне проснулся азарт, и они снова начали кружить, и позиция была сходу невыгодной — поединок начался так же внезапно, как закончился предыдущий. Шаги назад, вправо, блок, следующий за парированием. Появился шанс перевести оружие вновь в позицию полумеча, на этот раз навершием вперёд, и ударить пана, пусть и мягко, по шлему.       — Да как ты так быстро освоил клинок?! — возмущался Ян, начиная дышать чуть чаще.       — Я хотел выжить, — отвечал ему друг, мрачнея. Каждая минута, проведенная с оружием в руке, увеличивала его шансы на выживание в суровом мире. На Яна не было такого давления никогда, ему и не понять. В голубых глазах промелькнуло сочувствие.       — Ты каждый подход заканчиваешь полумечом? — спросил пан, уже намного мягче, — Это весьма предсказуемо.       — Почти каждый, если противник в латной броне. Даже кривая дубина лучше против доспеха, чем лезвие.       Начался новый подход. Ян не любил проигрывать, и, похоже, начинал воспринимать их шутливую игру как серьезный поединок. Теперь он следил за своими движениями ещё внимательней, и алкоголь в их крови будто и перестал мешать. Теперь паныч знал, чем прием закончится, и сам перешёл в полумеч, когда расстояние между ними сократилось после пары выпадов. Здесь он смог обхитрить противника, зацепив гардой край нагрудника, притягивая Индро к себе ещё ближе, выбивая его из равновесия. Закончил он необычный прием толчком ноги в бедро, сбивая друга с ног окончательно. Вот теперь Птачек был явно доволен: смог использовать свой более длительный опыт, одолеть противника.       Около речки появились первые зеваки. Посмотреть, как люди благородной крови тренируются, получалось не слишком часто, если ты простой работяга, и вот выдался случай.       Юноши же продолжили кружить, раунд за раундом. Залитые потом, тяжело дышащие, ни один из них не хотел признавать поражения. Индржих выиграл явно больше поединков, но после каждой своей победы Ян предлагал ему сдаться: ответом ему был только зубовный скрежет. В один из подходов, Птачек, раздосадованный неудачным положением, просто отбросил оружие и ринулся на противника в захват. Момент, другой — и оба валяются в грязи: Ян сверху, с кулаком, занесенным над лицом Индро. Времени на реакцию было совсем ничего: Индржих попытался вывернуться, отбить кулак, и после неаккуратной возни все же смог скинуть с себя пана, завалить его в грязь, прижать, завести его руку за спину. Народ вокруг смотрел, шумел, но в голове была лишь одна мысль: о том, насколько приятно было подчинить наконец строптивого пана. Стало еще приятней, когда с шумным выдохом Ян расслабился, и подарил сопернику лишь один многозначительный взгляд.       — Все, слезай. Ты победил, — проговорил Птачек тихо, задыхаясь.       Индро повиновался нехотя, и секунду спустя внезапное удовлетворение даже испугало его. Почему ему так понравилось вжимать пана в грязь?       — Вот увидишь, я ещё уделаю тебя в стрельбе, — произнес Ян, уже отдышавшись.       Пан поднялся, снял бацинет и стёганый койф. С его висков обильно тек пот, лицо было измазано в грязи. Не самый благородный вид, странноватый взгляд.       — Пан Птачек, мне проводить тебя до купален? — спросил Индро, сбрасывая и свой шлем.       — К черту. Сначала выпью вина.       Сладкое вино лилось в глотку куда активнее и быстрее, чем следовало. Все ещё грязные и потные, они лишь ненадолго заскочили в корчму. Похмелье быстро перерастало в новую пьянку, но самым жутким было то, что удовлетворение от доминирования над Яном никуда не делось, и чем сильнее вино брало контроль над головой, тем сильней хотелось это повторить. Было ли это отголоском их прошлого соперничества? Своеобразной местью за то, что прилюдно Индржиху суждено всегда оставаться подчинённым?       — Ян, я надеюсь, ты не собираешься продолжать пить до победного? — начал Индро, чтобы отвлечься.       — А что, если и собираюсь? — ответил тот, скосив глаза в сторону друга.       — Нам все еще нужно почистить броню. Будет плохо, если она заржавеет.       — Нам? — удивился Ян, — Может, тебе и пора, а я предпочту предаться пьянству, оставив мелкие хлопоты оруженосцу, — Ян отсалютовал кружкой.       Подобное положение дел задевало. Ян так мстил ему за победу? Что, общее время в постели ничего не значит для этого человека? Кажется, пан заметил недовольство своего подчиненного, и пояснил, совсем тихо:       — Не обижайся. Я бы помог, правда. Но есть две проблемы. Во-первых, кроме как протереть тряпкой, я ничего и не смогу сделать, потому что просто не умею. Во-вторых, ты мой оруженосец. Это одна из твоих обязанностей. На нас будут очень странно смотреть, если я все время буду разделять твои дела.       Эти слова немного успокаивали, но, словно бы в ответ на этот укол, Индро всерьез захотел посоревноваться с ним и в стрельбе — авось, уделает его и у мишеней, отыграется за вечер, что он проведет, начищая для господина сталь.       Настало время провести немного времени с Волком в небольших конюшнях около корчмы. Индржих сидел на соломе, начищал два шлема и нагрудника, а верный конь размеренно жевал сено и время от времени тыкался своим пушистым носом хозяину куда-то в ухо. Протереть влажной тряпицей, сухой оттереть остатки грязи, натереть маслом… Процесс ухода за доспехом был настолько привычен, что Индро мог его выполнить с закрытыми глазами — еще будучи подмастерьем кузнеца, Индро часто брался за заботу о стали. С такой работы начинался путь многих подмастерьев, даже до ковки простых вещиц, вроде наверший для молота, кирок или подков.       Дневная забава оставила на бацинете Яна небольшую вмятину; несколько похожих появились на нагруднике самого Индро. Предстояло починить еще и броню: благо, мелкие вмятины можно исправить, правильно приложив молот, проложив между сталью и орудием мягкую ткань. И это не считая возни с ремешками — все следовало проверить, где нужно — прошить или заменить кожу полностью, вправить погнутые застежки. К счастью, хотя бы сами ремни были целы, а вот на нагруднике Яна застежки были немного погнуты. Еще немного износа, и тот мог просто отвалиться прямо во время боя. Было грустно осознавать, как плохо паныч следит за своими вещами: между прочим, крайне дорогими.       Немало времени ушло и на поиск инструмента, и на саму работу, и освободился Индржих лишь к вечеру, когда уже почти полностью стемнело. Он устал, проголодался, и был полон обиды — он провел вечер в компании лошади, в то время как Птачек — в компании местных выпивох и служаночки с глубоким декольте.       Держа броню в руках, голодный и недовольный, Индро поднялся в комнату к своему пану, ожидая, после всего случившегося, надменности и неприятной беседы. Получалось все так глупо, так странно… Однако вместо неприветливого и наглого пана он увидел юношу, с тоской смотрящего в окно. Лицо его засияло, когда Индржих вошел и разложил аккуратно его доспех.       — Индро! Наконец ты здесь. Я так устал от компании этой грудастой дуры… — Ян встал, подошел к столу, поднял скатерть, накрывавшую что-то на столе, — Я позаботился о твоем ужине. Здесь конина, овощи, вино на двоих… Что скажешь?       Живот предательски заурчал, и улыбка против воли тронула его губы. Умудрился ведь найти пан своему оруженосцу чуть ли не самое дорогое мясо на рынке — коней забивали редко, и на мясо не растили почти никогда.       — Спасибо, Ян. Но впредь следи за доспехами получше, в некоторых местах они уже почти начали ржаветь.       — Ну, давай, утоли уже свой извечный голод!       Такую команду Индро выполнил с удовольствием. Мясо было жестким, но крайне вкусно приправленным, и пока он ел, Ян смотрел на него с мягкой улыбкой. Было даже как-то неловко трапезничать, когда пан лишь понемногу отпивал вина.       — Я подумал, мы могли бы заняться твоим образованием… Хотя, возможно, тебе стоит все же отмыться как следует, прежде чем мы начнем, — пан пристально посмотрел на своего подопечного — Индржих лишь отмыл самые грязные места в бадье, даже толком не переоделся. Он так привык: все время в дороге, банька попадается далеко не всегда, но для более искушенного человека такое, верно, было неприемлемо.       — Боюсь, что купальни уже закрыты на ночь, пан. Придется довольствоваться тем, что имеем.       Лицо Птачека озарила хитрая улыбка.       — Как скажешь, мой дорогой друг. Займемся тогда образованием другого рода…       — О чем это ты? — Индро напрягся.       — Заканчивай с ужином, делай еще пару глотков вина, и пойдем со мной.       На улице было уже более чем прохладно, людей в округе не видать, и, следуя за своим паном, Индро дошел до реки Сазавы. Местечко тот выбрал укромное, со всех сторон окруженное кустами. Ян начал скидывать с себя одежду, обнажился полностью, и потребовал того же от Индржиха. Тот нехотя подчинился, и вот оба они стояли совершенно голые на берегу реки, дрожа от ночного холода. В неярком лунном свете можно было наконец рассмотреть пана во всей красоте. Несмотря на кусачую погоду, Ян явно был несколько возбужден, кожа была покрыта мурашками, и в отблесках виднелся легкий рельеф его тренированного тела. Все бы ничего, если бы еще он не требовал лезть в ледяную воду.       — И ты даже не боишься, что твое достоинство уменьшится? — попытался отговорить его от дурацкой затеи Индро.       — Определенно уменьшится, но ты ведь поможешь вернуть ему привычный вид, разве нет?       Такой ответ вызвал у Индро лишь смущение, и Ян, улыбнувшись, приказал заходить в реку.       Вода была чертовски холодной, Индржих шипел сквозь зубы, стараясь стерпеть холодрыгу. Птачек тоже не выглядел слишком счастливым, но несколько смелых шагов, и оба оказались в воде примерно по пояс. Индро собирался ополоснуться и скорее уже вылезать, но Ян, опустившись по плечи в воду, придержал его за руку.       — Ты ведь боишься глубины? — спросил он совсем тихо. Их лица разделяла лишь пара ладоней расстояния.       — Ты же знаешь, что я не умею плавать. Конечно, курва, боюсь. Не заставляй меня сидеть здесь дольше, чем следует, мы себе все отморозим к чертовой матери.       — Подними ноги над дном, — не унимался Ян, — Держи меня за руки и просто оставайся на плаву.       Нехотя Индро сделал, как просил его пан. Он и без того дышал часто и поверхностно: от одного холода, а теперь сердце его колотилось от ужаса — под ногами ничего не было; казалось, что вода утянет на дно, к горлу подступала паника. Старая рана в плече начала ныть, будто вновь ему приходится плыть вперед, наперекор своему страху, только бы выжить, увидеть следующий рассвет.        — Тшш, расслабься. Я не отпущу тебя, — шептал Ян, сжимая его ладони под водой, — Вода сама тебя поддержит.       Птачек потянул его за собой на глубину. Индржих, разумеется, не сдержался и вновь коснулся ногами дна: но оказалось, что вода уже подступила к подбородку, а до песка получалось дотянуться лишь кончиками пальцев. Паника ударила вдвое сильнее, чем прежде, Индро почувствовал, как начал погружаться на дно.       — Смотри на меня, Индро! Расслабься, держись за мои руки, — Ян уже плыл, совершенно не тревожимый глубиной, и расстояние между ними было еще меньше. Индро перехватился руками за его плечи, пытаясь вытащить себя наверх, — Пока я рядом, с тобой ничего не случится. Просто расслабься, доверься мне. Хоть раз, Индро!       Они погрузились еще глубже в воду. Дно окончательно ушло из-под ног, но, собрав всю волю в кулак, оруженосец попытался успокоить свои нервы, послушаться пана, умевшего, в отличие от него самого, совершенно спокойно плавать. На удивление, стоило ему чуть расслабиться, оба их тела приподнялись над поверхностью.       — Дыши глубоко, держи побольше воздуха в груди.       И снова, стоило послушаться, как стало чуть легче. С полной грудью воздуха вода будто сама пыталась их вытолкнуть.       — Вот так, уже лучше, правда?       — Да, чуть легче.       Ян перехватился ладонями за его талию, притянул ближе к себе.       — Только как мы назад на берег попадем, а?       Мягкое течение утягивало их в сторону от места, где они зашли в воду. Подкатила новая волна ужаса, но мягкие руки Яна успокаивали, ограждали от паники. Он лишь улыбнулся, взял Индро за ладонь одной рукой, очень крепко, и поплыл в сторону берега. Юноша держался, как мог, помогал ему единственной техникой, какую знал — дергался под водой по-собачьи. Буквально несколько гребков, и под ногами снова ощутилось дно.       Замерзшие, они вышли на берег. Индро хотел повалиться на землю прямо здесь, благодарный Богу, что тот создал не только одни моря, но и сушу. Ян мягко улыбался.       — В следующий раз будет проще, обещаю. И мы выберем для практики водичку потеплее, — он немного засмеялся, торопясь собрать свои вещи.       — Вот ты падла! — выругался Индржих совсем тихо, сверкая глазами на своего дрожащего пана, — Мы могли бы просто ополоснуться! Обещай, что не потянешь меня больше на глубину!       — Потяну. Но только тогда, когда ты сам будешь держаться спокойно на воде.       Птачек был неисправим. Индро это раздражало, бесило, а потом, раз за разом, приходило осознание, сколько он делает от чистого сердца. Пан, затаскивающий своего оруженосца под луной в воду, чтобы тот преодолел себя, научился. Это было тяжело, но, стоило признать, необходимо. Не могло так тянуться всю жизнь, чтобы воин не мог в случае чего переплыть реку, не обоссав свои портки от ужаса. Разве что выбор времени для обучения оказался сомнителен.       Нагишом, насквозь промерзшие, они добежали назад до корчмы. По счастью, никто их, вроде бы, и не видел. Благо, в комнате было тепло и сухо. Они обтерлись, привели себя в порядок, и решили отогреваться вином, прячась под одеялом на тесной кровати.       Было все ещё странно прикасаться так свободно друг к другу. Ян смотрел Индро прямо в глаза, и отблески пламени свечи играли в его взгляде. Он был так близко, и странность происходящего между ними вновь накрывала с головой. Это была игра, которая не хотела заканчиваться, шалость, соперничество за власть друг над другом. Сначала Индро вжимал его в грязь и наслаждался собой, затем Ян, как хитрый лис, затащил его на глубину, где сам Индро оказался бессилен. Несколько движений, немного ласки, и ночной грех мог повториться. Хотелось и самому начать сближение, но смущение мешало пересечь черту дозволенного вновь.       Немного согревшись вдвоем в постели, Индржих отстранился и начал одеваться. Кажется, Яна это расстроило, но он последовал примеру своего друга, и вскоре начал натягивать рубаху и брэ. Ситуация стала еще более неловкой, и тишина давила. Пришлось ее все же нарушить.       — Ян, я все хотел спросить… Как так вышло, что я тебе не безразличен?       — Что ты имеешь в виду? — удивился пан, натягивая свой любимый золотой пурпуэн, — Я никогда не был к тебе безразличен.       Индро к тому времени успел натянуть гамбезон, окончательно прогнав холод ночи.       — Да, но… раньше я был тебе соперником, товарищем, а не… любовником.       Словно в подтверждение своих слов, Индро коснулся его локтя, и Ян лукаво взглянул на него.       — Хах, мне что, не может приглянуться мужчина? — съязвил он, приближаясь совсем близко: так, что ярко виднелся чуть более темный узор в его голубых глазах.       — Но не складывается ведь, — отвечал Индро тихо, разглядывая лицо пана перед собой, вновь сомневаясь в себе и своих чувствах, — Ты бегал за каждой юбкой, громче всех кричал о своей популярности у дам. И тут… вот это? Ютиться в одной постели со своим оруженосцем?       — Не думаешь же ты, что для меня все это — лишь чтобы спать с тобой? — Ян моментально зазвучал серьезней, отодвигаясь. Пламя свечи игралось в его глазах.       — Конечно, не думаю, — заверил Индро, подняв брови, — Только мы ведь действительно были просто друзьями. Что изменилось?       — Всё-таки хочешь услышать мою грустную историю. Хорошо, — он отодвинулся дальше, сел на край кровати и сделал большой глоток вина, — Знаешь, каково это, когда на твоей шее затягивают петлю? Даже не отвечай, я знаю, что ты не в курсе. Мало кто переживает подобное, чтобы рассказать свою историю.       Индржих уже начал жалеть, что вынудил его рассказать. Он упер взгляд в пол, перехватил свои руки. Хотелось быть рядом, и в то же время неясно было, приемлемо ли такое. Наступила неловкая пауза. Видно было, как Ян порывается начать рассказ, лишь чтобы остановиться, едва издав звук. Он перехватывал себя за локти, глотал еще вина, и в конце зажмурился, опустил голову вниз. Напряжение в его лице отступало постепенно, пока эмоции не испарились совсем.       — Я знал, что умру, — продолжил наконец пан, — Я понимал, что мне остались последние минуты, а потом и секунды, жизни. Они тянулись так непозволительно долго. Я думал о том, сколько ещё смог бы сделать, если бы мне была отпущена ещё хоть минута сверху. Даже если это была бы какая-то глупость, шалость, это стоило бы того, чтобы пожить ещё хоть немного. А если бы мне позволили жить, отпустили бы? Что, если случилось бы чудо? Я мог бы изменить свою жизнь. Стать достойным человеком, уважаемым паном. Перестал бы пить, гулять по девкам, добился бы всего — и это чувствовалось так ясно, почти наяву… пока палач не затянул петлю. Я понял, что не будет чуда. Не будет волшебного спасения, и я… смирился. Бог не послал мне ничего. Я возненавидел его в этот миг, ведь я согласился на миссию в Троски, чтобы стать лучше, чтобы доказать, что я не бесполезен, а он позволил мне погибнуть вот так, на виселице. И даже без шанса на исповедь, Бог обрёк меня на Ад. А петля сжимала шею все сильней.       Ян коснулся ладонью своей шеи, зажмурился вновь, прямо как в тот день, в тот миг, когда он стоял на эшафоте. Индро не выдержал, сел рядом, взял его за руку. Действие получилось само собой, естественно, хоть и было таким непривычным. Ян продолжал свой рассказ.       — А потом… потом я услышал твой голос. Все оставили меня. Все до единого: остался только ты. В своей рвани, в грязи, ты крикнул, ты вытащил как-то больного капитана. Во мне зажглась надежда — такая призрачная, но ты подарил ее мне. И ведь правда — не задержи ты этого урода камергера на то недолгое время, я бы уже болтался внизу, — Ян повернулся, посмотрел Индржиху прямо в глаза. Он был так близко, провел пальцами по скуле, — Ты стал моим ангелом. И в тот миг все перевернулось навсегда. Я не мог смотреть на тебя иначе, только как на лучшее, что есть в моей жизни. И когда ты сказал, что сделал, что сделал, не потому, что я твой пан, а потому что и я тебе не безразличен… это было последней каплей. Я не сразу осознал, каковы мои чувства, но с каждым днём мечтал о тебе все сильнее, не желал расставаться. Индро, тот миг на виселице был самым удачным в моей жизни. Я принял смерть, отсчитывал мгновения, а затем я родился заново. Я родился новым человеком.       Индржих смотрел ему в глаза, так близко от его лица. Пан был искренен, он наконец готов был говорить начистоту. Они вновь касались друг друга руками, мягко, медленно.       — Знаешь, а это даже забавно… Выходит, сама смерть свела нас вместе, — Индро усмехнулся, — Для меня все поменялось, когда ты тащил меня раненого, в бреду. Не каждый стал бы так рисковать. И я ведь чуть не погиб…       — А потом в Сухдоле. Чтобы я набрался смелости признаться тебе, понадобилась вера в то, что мы оба умрем, — Птачек тоже улыбнулся.       — И мне понадобилась эта вера, чтобы броситься в огонь и быть с тобой в ту ночь.       Они обнялись. За последние полгода в их жизни произошло столько ужасных событий. Солдаты, конечно, свыкаются с подобным рано или поздно, ожесточаются в процессе. Но для этих двоих ещё не пришло время принять жестокость в свое сердце.       — Знаешь, мне ведь все ещё снится петля на шее, — сказал Ян тихо, прижимаясь, — Снится, что осталось жить всего несколько мгновений. Снится, что ты уходишь, и я вижу твое тело, распятое на кресте в пражском лагере следующим утром.       — Но ты ведь сам говорил, что плохой день — всего лишь плохой день, разве нет?       — Говорил, конечно. Я не хотел... чтобы ты посчитал меня слабым, да и нужно было как-то продолжать жить, но…       — Но война оставляет следы, — закончил Индро за него, — Я знаю.       В сердце зазвучала тоска по многим погибшим. Пан и его верный бастард — оба играли со смертью, и выиграли, приобрели друг друга. Но многие эту схватку проиграли, и каждый день люди проигрывают эту войну с бесконечностью. Жизнь могла быть другой: родители могли бы быть живы, Индржих мог стать обычным кузнецом — наивным, не ведающим тягот боли, ран, смерти. Он тосковал по самому себе прежнему — по мальчишке, который плевал по утрам в потолок и мечтал посмотреть мир. Он тосковал по потерянным близким, и в этот раз снова, как и при разговоре с отцом, жажда мести не залила его разум кровавым потоком.       Когда они разорвали объятья, то просто, не сговариваясь, приложились к своим кубкам. Заливали собственное горе, собственные беды. Не было времени для страсти, лишь для братского единения. Не сейчас, не после таких откровений.       К утру нужно было тихо уйти в свою комнату. Пан оставался в своей постели, готовясь к пьяному сну. В его взгляде темнела тоска, и Индро ее разделял — завтра вновь нужно будет притворяться, продолжать их глупую игру.       На следующий день Ян спал непомерно долго. Индро успел не только позавтракать, но и наточить клинок, а закрытая прошлой ночью дверь так и не открывалась. Отцовский меч выглядел, как и всегда, просто великолепно. Безусловно, это оружие было лучшей работой Мартина — аккуратные грани, идеальный баланс, искусное украшение. И Индржих был первым, кто обагрил его лезвие кровью… Так не должно было случиться. Не должно было случиться и много чего ещё — но случилось. И теперь приходилось играть теми костями, которые выпали на стол.       Праздное существование около очередной таверны начинало его утомлять. В Сазаве было несомненно лучше, чем в Чертовом Логове — и, тем не менее, хотелось, чтобы Богута приехал как можно скорее, и они с Яном могли, наконец, заняться делом. В ожидании оставалось лишь сидеть за столом да пьянствовать — не бросит же он своего пана одного?       Сидя за кружкой утреннего пива в общем зале, Индро прислушивался к разговорам окружающих. В основном ничего интересного не было слышно: ругались о цене продуктов, жаловались на повседневную жизнь, детей, жену… Внимание ко всему этому почти улетучилось, как один из мужчин сказал нечто, заставившее Индро встрепенуться.       — А ты видел того парня, что заезжал сюда недавно? Марка?       — Это который в белом доспехе? Если да, то видал. А что с того?       — Странный он был какой-то...       — Да брось. Рыцарь, заезжий, дела небось какие важные у него. Не такая уж невидаль… Давеча — пару месяцев тому — в этой же корчме останавливался похожий тип: Ульрих, кажется, его звали.       — Ага, а этот, черт его, в самой Сазаве, вроде, остановился. Господи Иисусе…       — Да не все ли тебе равно, где он остановился?       — Не люблю просто, когда вооруженные чужаки заезжают… У меня тут все-таки дети! К Ульриху тому я тоже, знаешь ли, старался не подходить, и семью не подпускал — ну его к черту.       Индржих напрягся. Этот Марк, помимо того, что это же имя называл Мариус, очень походил на его заклятого врага. И он подбирался все ближе. Пора было будить Яна.       Долго Индро стучал в дверь, прежде чем Птачек, явно похмельный, открыл. Выглядел пан помято, разлепил только один глаз, и был совершенно не одет. Индржиха, впрочем, это волновало мало.       — У нас проблемы.       — Чего? Что такого могло случиться, чтоб я заслужил такое пробуждение? — голос у Яна был весьма хриплый, и он недовольно вернулся в кровать, пока его оруженосец запирал дверь.       — У меня есть подозрения, что Эрик в Сазаве. Или, во всяком случае, где-то рядом.       — Этот мерзкий хер? — переспросил Ян, протирая глаза, — И что с того?       — То, что я уже не в первый раз про него слышу. Он меня выслеживает.       — Он вроде и обещал нечто вроде того. Я не удивлен, — пусть Птачек и сказал фразу так, будто его ничего не беспокоило, в глазах, тем не менее, промелькнула тревога, — Расслабься. Будем чуть меньше пить. Внимательней смотреть по сторонам. Все будет хорошо.       — Нам следует или выследить его самостоятельно, или уехать отсюда, пока не поздно. Сколько ни следи, а не всегда выйдет спастись от кинжала в ночи, — Индржих звучал крайне мрачно.       — В прошлый раз он вызвал тебя на честную дуэль, и даже сдержал слово.       — Ты не понимаешь…       — С каких пор ты начал трястись из-за того, что какой-то мудила решил тебя прикончить? — Ян протер глаза ещё раз, попытался привести себя в чувство.       — С тех пор… как начал волноваться о тебе.       Эрик явно хотел причинить боль, и верный друг, погибающий в муках — вполне в его стиле. Птачек за Иштвана — плата может показаться ему очень разумной. Ян на это замечание лишь вздохнул, и Индро продолжил:       — Мне он захочет смотреть в лицо, прежде чем попытается убить. А тебя зарежет как свинью, даже не задумываясь.       — Индро, я не принцесса, которую нужно вечно спасать, — Птачек вздохнул ещё раз, — Мы не уедем. И следить не начнём. Нам нужно дождаться Богуту, хотим мы того или нет.       Индржих начал вскипать. Эрик достаточно безумен, чтобы гоняться в землях лоялистов за своим врагом вместо честной службы своему господину, а Ян возьми да упрись в свое мнение. И более того, точно так же, как Радциг, отказывался говорить, в чем, собственно, дело.       — Может, расскажешь мне, зачем все это? — Индро начал поднимать голос, выливая на друга свои обиды, — Сколько можно держать меня в неведении? Я переживаю о твоей безопасности, что, между прочим, и должен делать, как твой оруженосец и телохранитель, а ты молчишь, как рыба об лед!       — Ладно, ладно, — поднял Ян ладони, раскрывая глаза шире, сдавая позиции моментально, — Ты бы и сам все скоро узнал, а я… — он помедлил, — Ладно. Я отправил Богуту в Польну. Никакой связи, помимо указанного места встречи, у меня с ним нет. Пропустим его сейчас — искать будем хер знает где и хер знает сколько.       — Мы можем уехать из Сазавы на время, вернуться через неделю…       — Чтобы Эрик встретил нас не в городе, а в глуши?       Аргумент был весомый.       — Ладно, — согласился Индржих, а затем присел все же на стул, развернув его к кровати, — А что тебе нужно в Польне?       — Хм, а ты и не знал? Польна — одно из моих наследных владений, отец получил его в обмен на другое поселение еще до покупки Ратае над Сазавой. Какое-то время в Польне жила моя матушка. Мое наследие — не только Пиркштайн, но и те земли, и после свадьбы я должен получить все. Если кратко… мы с Богутой решили, что было бы неплохо узнать, что там вообще творится. Деловую переписку с Польной держал всегда сам Гануш. Ну, как сам, — хмыкнул Ян, — Через писаря, жиртрест неграмотный. Но меня, как ты можешь представить, детали мало интересовали. А с тех пор, как матушки не стало… я и не знаю ничего о Польне.       — Да ты богаче, чем я думал, — заявил Индро, оглядывая пана по-новому. Пропасть между ними, еще недавно, казалось, уменьшившаяся, вновь грозилась разверзнуться.       — Пока что у меня и лишнего гроша в кармане не водится, не волнуйся. Я даже не прикупил себе новой брони и коня. Словом, у Богуты задание простое — выяснить, кто правит, что им сообщал Гануш о моем вступлении в наследство, как к этому относится нынешний регент в Польне. Ну и если что-то еще связанное с делом выяснит, это не помешает.       За окном взвыл ветер. С улицы занесло запахи еды и вина, и Индржих лишь вздохнул. Ян, расслабленно сидящий обнаженным на кровати, всегда был противоречивым человеком. Но еще недавно он был словно проще: единственный из всех дворян не стремился в политическую игру — а теперь и он вынашивал свои собственные планы.       — Ты вроде бы хотел избежать свадьбы любой ценой. Мы все еще могли бы убежать. Вдвоем, — произнес Индро совсем тихо, поглядывая на Яна с надеждой. Конечно, этому не суждено быть — не одного Птачека тяготил долг — но будущее вновь начало пугать. Пан лишь медленно покачал головой, да поднял на Индро взгляд — тяжелый, в который вложено было больше, чем Индржих мог осознать, — Что в тебе переменилось?       — День казни был не единственным трагичным днем в моей жизни, — ответил Ян, опустив взгляд, и был таков.       Днем Индржих прогуливался вдоль реки Сазавы, стараясь унять свой пыл. Ян вступал в политику, вновь что-то недоговаривал, хоть и обещал быть честным. Это раздражало: хотелось, чтобы все снова стало простым и понятным. Лучше бы ему сказали, куда разить, и он бы разил, не задумываясь, что правильно, а что нет. При этом взглядом приходилось следить за каждым углом — вдруг Эрик где-то рядом? На поясе вновь висел отцовский меч, готовый в любую секунду оказаться в крепкой ладони.       Мальчишка, ухаживающий за лошадьми в корчме, подбежал прямо к Индро. Конечно, лицо у него было знакомым, но такой интерес к всего лишь оруженосцу заставил напрячься. Паренёк был совсем уставшим, с красными щеками — видать, уже набегался за сегодня.       — Индржих из Скалицы, тебя ищет пан Птачек. Он велел немедленно отправиться в его комнату.       Индро ещё не совсем успел снять нервное напряжение, но что делать — пришлось повиноваться воле своего пана.       Дверь в его комнату отворилась с небольшим скрипом — пора бы смазать, чтобы не выдавала время, в которое они расходятся. Птачек сидел за столом: рядом — новые чернила и перо, несколько книг, пергамент. Воздух в комнате был несколько затхлым, пахло воском и неприбранной постелью. Одет пан был крайне легко — светлая нижняя рубаха, брэ, чуть торчащие из-под темных шоссов. Он даже не потрудился обуться.       — Наконец ты вернулся. Я послал к писарю в Сазаву… что ж, это тебе. Пришло время написать Радцигу.       Индро смутился, но все же запер дверь и уселся рядом с Яном.       — Здесь несколько моих книг — как примеры. Пергамента должно хватить, чтобы ты потренировался, а затем сделал чистовой вариант.       — Может, всё-таки передам все устно? — понадеялся Индро.       — Не упирайся, все равно придется учиться. И потом, до приезда Богуты у нас не так уж много дел, — Ян пододвинул чистый лист пергамента Индржиху в руки, и открыл одну из книг, — Эта на чешском. Трактат по истории Богемии. Но это пока не важно. Все, что от тебя требуется — переписать все буквы правильно, по строчке на каждую.       Началась долгая, кропотливая работа. Получалось не слишком красиво, хотя стоило признать, что концы каждой строчки выглядели чуть лучше, чем их начало. Когда Индро выкручивал буквы не в ту сторону, или когда у него не получалось поймать удобное движение кисти для каждого символа, Ян приходил на помощь — показывал, как правильно, по несколько раз, объяснял, как пишет сам. Он был на удивление терпелив, а вот сам Индржих после нескольких листов прописей страшно замучился. И это был не конец — дальше он, словно вернувшись в монастырь, переписывал целые листы исторического трактата — только в этот раз под диктовку. И это было намного сложнее — не все слова написаны так же, как слышатся. Количество ошибок росло, и Птачеку было уже сложно объяснить, по какому принципу стоит писать ту или иную букву. Основным аргументом было «просто запомни», только вот запоминать нужно было почти каждое слово.       Время шло, свет из окна уже был слишком тусклым; работали при свечах.       — Нет, нет, здесь ты снова не в ту сторону пишешь букву: смотри, — Ян тоже уставал, и на этот раз просто взял руку Индро в свою, — Расслабь кисть.       Двигая рукой Индро, он начал выводить красивые буквы. Не настолько красивые, как если бы писал сам, но лучше, чем выходило у оруженосца. Нежная кожа, крепкий хват… хотелось уже закончить уроки, и явно не одному Индро — Ян придвинулся ближе, коснулся носом его шеи. От теплого прикосновения на собственной коже жаром охватило сразу все нутро. Ян был привлекателен, и тем более — когда находился так близко.       — Извини, не сдержался, — прошептал он, и его дыхание опалило кожу. Он коснулся губами, языком. Начало кружить голову от близости, — К черту письмо, я… желаю тебя, Индро.       Все тело мгновенно отреагировало сладким спазмом, напряжение волной пробежало по коже. Теперь будто и не было иного выхода — они слились в поцелуе, и прошло совсем немного времени, прежде чем Индро, выливая на Яна свои дневные обиды, завалил его на постель — грубее, чем прежде, а Ян, словно в отместку за свое бессилие, расцарапал любовнику всю спину.       Следующим вечером случилось наконец то, чего они оба так ждали — на дворе корчмы появился Богута на своей старой кобыле. Старик явно устал с дороги; одежда его была покрыта слоем пыли, а на гарде меча красовались несколько пятен засохшей крови. На удивление, Птачек, узнав о прибытии гостя, занервничал. Он привел себя в порядок, убедился, что выглядит представительно — довольно странный ритуал, подумалось Индро — Богута не казался ему такой уж значимой фигурой.       Индро увидел прибывшего с балкона — общего у их комнат, а Ян встретил гостя внизу, и сразу же повел наверх — для разговора: очевидно, приватного. Встретились они уже в комнате Птачека. Индржих рассчитывал на какую угодно реакцию, но не на ту, что в итоге увидел. Богута зашёл в комнату со своей штатной, несколько замученной улыбкой — но стоило ему увидеть юного бастарда, как улыбка эта испарилась. Он посмотрел на юношу несколько секунд, словно в ступоре, и прикрыл глаза ладонью.       — Ах, да… — начал Ян с крайне обеспокоенным видом, щеки его залил румянец, — Совсем забыл сказать — мы с Индро помирились!       Некоторое время Богута молча смотрел то на одного, то на другого, и Индржих ни черта не понимал.       — Пойду закажу самогонки, — сказал старый священник и вышел — очевидно, к корчмарю.       Индро глянул на Яна крайне многозначительно. Что-то тут было нечисто — в обычный день Богута был бы рад его видеть. Только одно знание могло заставить старика реагировать таким образом.       — Что ты ему наплел? — как мог строго спросил Индржих своего друга.       — Ну… я… — пан мялся, щеки его раскраснелись ещё сильнее.       — Ян! — рявкнул Индро, ударяя кулаком по стене. Страшно раздражало, что каждое слово из Птачека приходилось вытаскивать клещами.       — Ладно-ладно, каюсь. Я все распиздел.       Значит, все же это случилось. Хотелось то ли придушить Яна, то ли врезать ему — окончательное желание еще не успело принять форму.       — Курва! И ты ещё на меня орал, что я сказал Терезе?! — Индржих начинал раздражаться еще сильнее. Пан не только совершенно зря устроил сцену в тот день, но еще и был несправедлив.       — Это другое! Она женщина, им вообще нельзя доверять!       Ян отвечал крайне взбудораженно, но старался говорить при этом тихо. В воздухе повисло тягучее напряжение.       — Да вообще никому нельзя доверять, кусок ты идиота! Чем больше людей знает, тем скорее потянутся слухи.       — Знаю, знаю. Но теперь мы ничего с этим не сделаем, верно? Богута согласен, во всяком случае, не сдавать нас… Был согласен, пока думал, что мы окончательно разбежались…       От мысли, что священник мог передумать, становилось дурно. Он уже нарушал тайну исповеди, чтобы сдать преступника. Двое юношей, предающихся греху, тоже были преступниками в глазах духовенства.       — Черт. Зачем ты вообще ему все рассказал? — Индржих начал ходить взад-вперед по комнате, пытаясь унять свои тревоги. Птачек дышал прерывисто, затрудняясь с ответом.       — А ты зачем рассказал все своей Терезе?       — Хотел строить отношения на правде. И вообще, не переводи тему.       — А я… — начал пан, и почти сразу же замолчал. Индро подождал немного, и вновь сорвался на ругань.       — Вываливай уже!       Ян опустил глаза, почти задрожал, голос его стал намного тише.       — Я думал, что лучше бы тебе не спасать меня тогда с эшафота…       Индржих не понял, что его друг имел в виду, но выглядел тот более разбитым, чем он мог ожидать — будто это был первый раз, когда Ян наконец позволил себе показать слабость. Как можно хотеть, чтобы не было спасения? И разве это причина сдавать самого себя другим? Только вот почему-то именно сейчас перехотелось кричать на пана.       — Давай просто спустимся, выпьем с ним. А потом уж решим, что сделаем, — пошел Индро на мировую.       К тому времени, когда Ян и Индро спустились, старик уже успел осушить первые пару стопок. Они присоединились к нему за столом. После первого искушения алкоголем Богута был куда больше настроен на диалог — впрочем, не переставая время от времени кидать на своих собеседников странные взгляды.       — До чего я докатился, упаси меня Господь, — запричитал Богута, опустив взгляд в свою кружку, — Ладно, не важно, — махнул он рукой, — выпейте тоже, молодые люди. Я не намерен рассказывать свои вести трезвым.       — Да ты вообще ничего не намерен делать трезвым, — заметил Индро, принимая первую стопку самогона. Пойло, как и обычно, жгло горло, в нос ударил едкий запах спирта. Не морщиться после выпитого было отдельным искусством, и сейчас было самое время его продемонстрировать. В конце концов, что-что, а хорошую пьянку Богута всегда уважал, и Индржих надеялся, что это уважение окажется сильнее неприязни к их с Яном греху. Сам Ян опрокинул в себя свою стопку, заметно при этом поморщившись. То-то и видно — винный пьяница.       — В точку! — ответил старик, поспешно поднимая еще одну рюмку. Судя по всему, он старался как можно быстрее напиться, — Твое здоровье, Индржих. И да сохрани Господь твою душу.       — Поздно уже, боюсь, — кисло подметил Птачек, закусывая выпитое соленьями.       — Пути Господни неисповедимы. Может, вы, дураки, найдете еще прощение, — Богута влил в себя еще одну стопку — крайне поспешное пьянство, — Ох, хуже монахов, честное слово…       — Не усердствуй, отец, — заворчал Ян сильнее, — Оно само так получилось.       — Ага, а мне стопки сами в рот прыгают, да девки на хер насаживаются против воли, — хмыкнул старик, и юный пан залился румянцем в ответ.       — Расскажи лучше, как добрался. Мы давно уж не виделись, — попробовал Индро переменить тему, пока их тайны не стали достоянием общества.       — Ничего необычного. Дорога долгая. Погода портится. Ворье пытается грабить. Эх, не люблю я лишнее смертоубийство, но вновь пришлось.       — Понимаю, — отвечал Индржих, вспоминая своего последнего убитого, — Лучше бы не приходилось.       — Это верно. А так — ничего интересного и вправду не произошло.       — Даже в городе? — встрепенулся Птачек.       — Это потом, не при всех. Индржих, ты лучше расскажи, что случилось с твоей предполагаемой свадьбой, — проговорил Богута, разливая всем еще по стопке.       Так вечер и продолжался — Индро рассказывал о своих любовных неудачах, о мелочах, что с ним произошли до воссоединения с Яном. Все было приправлено изрядным количеством самогонки, и быстро становилось заметно, что Ян не слишком хорошо выносит такой формат пьянки, да и у самого Индро начало заметно тянуть в правом боку. Богута немного расслабился: принялся вслух вспоминать об очередных красавицах, что он умудрился подцепить, о славных попойках — все как в старые добрые времена. Только иногда он вспоминал, кто перед ним сидит — и тут же заливался новой стопкой.       — Так бллл... все. С меня дстаточно, — пьяно заявил Ян, вставая из-за стола. На улице к этому времени уже заметно похолодало и потемнело, — Бгута, если ты еще в сстоянии — забрай свое пойло и пойдем ко мне в комнату. Мне нжен отчет.       Втроем они переместились в комнату к пану, но вместо вещания отчета Богута просто продолжил бухать. Индро тоже был навеселе: алкоголь притупил вновь накатившую было тревогу, и потому он просто травил шутки со старым священником, почти забыв, что тот в курсе их тайны. А вот нетерпение Птачека росло с каждой минутой — он больше не пил, лишь сидел и ждал, иногда предпринимая вялые попытки вытащить из старика информацию.       — Нееет, сначала я должен рассказать Ижриииху, как я тебя нашел! — заявил Богута, когда пан в очередной раз попросил его перейти к отчету.       Индро даже воодушевился.       — И правда, как ты его нашел? Я сто-о-олько времени провел в Кутна-Горе, а Яна — ни следа! Если бы не пошел покупать книги, так и пришлось бы уехать с пустыми руками…       — Не смей, Богута, — взъелся Ян, переходя на агрессивный шепот, — Я тебе запрещаю.       — Ну уж нет! Этого не запретишь. Кому я еще смогу эту историю рассказать, кроме него?       — Еще как запрещу! Ты пообещал мне служить! — Птачек начал ходить кругами по комнате: было похоже, что он протрезвел в момент, и Индро стало его даже жаль. Но пьяное любопытство пересиливало здравый смысл.       — Да ладно тебе, Ян. Это же я. Я все пойму…       — И вообще, пан Птачек, ты такую тайну на меня свалил, а тут хоть шанс душу отвести, — добавил Богута, заливаясь на пару с Индро очередной стопкой.       Птачек фыркнул, посмотрел сначала на одно пьяное лицо, потом на второе, и молча вышел из комнаты в ночную прохладу. Индржих забеспокоился — видимо, произошедшее и правда его волновало. Хотелось подскочить, догнать и успокоить, но Богута перехватил подорвавшегося было оруженосца за руку, и пьяная голова решила, что можно и остаться — совсем ненадолго: только историю выслушать. Тут и теплее, и горячительное было еще… Только вот тревога уже поселилась в сердце, и подаренное алкоголем счастливое забытье покинуло Индро.       — Пущай бежит, никуда он не денется, — с зевком на устах проговорил Богута, устраиваясь поудобнее, — Проветрится, опомнится, успокоится…       — Лады. Валяй. Что же там случилось такого в Кутна-Горе, что он убежал, как ужаленный?       Вглядываясь в собеседника, Богута приоткрыл рот — с усмешкой, собравшись было начать свой рассказ, а потом, по некой причине, медленно его закрыл, отвернулся и тяжко вздохнул. Теперь Индржих совсем перестал понимать смысл событий, что произошли за последние пару минут.       — Ладно, может, паныч и прав. Не сказать, что то было формальной исповедью, но…       — Ты издеваешься что ли? — заворчал Индро в ответ, — Вот так обещаешь интересную историю, и пр… прер… прерываешься в последний момент?!       — Таинство покаяния. Ах, мальчишки… — старик покачал головой, словно осуждая самого себя за грешные порывы души, — Одно могу сказать тебе: то же, что сказал и ему — прекращайте весь тот блуд и грех, в который вы окунулись.       Индржих гневно фыркнул, и закусил собственный язык, боясь сболтнуть лишнего. Кажется, они подошли именно к той беседе, которой он так надеялся избежать.       — И что ты мне скажешь? Что церковь великая такое запрещает, что это грех страшный, и ждет меня Адское пекло?!       — Эх, дурень, — лишь вздохнул отец Богута, — Если б я так рассуждал, то давно сожрал бы сам себя с потрохами.       — Тогда говори, как рассуждаешь сам, — шумно выдохнул Индржих себе под нос, усмиряя немного свой пыл.       — Давай начну издалека, юноша, — священник прочистил горло и продолжил, — Видишь ли, я, сам будучи грешником, как бы сказать… разделяю веру в Господа и церковь. Я ведь далеко не единственный клирик, погрязший в грехе. Даже самые высокие церковные чины принимают весьма… активное участие в смертных грехах, иногда — во всех разом. И тот грех, в который ты окунулся — не исключение.       — Ну так если церковь наша — о, каков сюрприз! — не свята, так какого хера ты говоришь мне, как жить? — вновь возмутился Индро, распаленный алкоголем, изначально готовившийся защищаться от нападок, — Какова разница, если что так, что эдак — все равно в пекло?       — Потерпи, дай мысль высказать, — Богута вновь вздохнул, — Видишь ли, законы — что мирские, что церковные, пишутся людьми, отнюдь не самыми лучшими. В конце концов, к чему, например, целибат священнику? Не у всех конфессий есть такое правило, так, что ж, одни будут наказаны за наличие девки, а другие — нет?       Индржих решительно не понимал, к чему клонит его собеседник, и просто устало моргал, смотря ему в лицо и ожидая продолжения.       — Ну так вот. Ты вот, например, вряд ли посещаешь все должные службы, и не поверю ни разу, что по утрам молишься должным образом, да пред принятием пищи. Пост ты уж точно не соблюдаешь. Опустим пока твои… иные прегрешения. Тем не менее, человек ты лучше многих. Помогаешь тем, кто в нужде. Приходишь на помощь беззащитным. Быть может, тот урод, что бьет супругу нещадно, что животину калечит, что предает братьев своих и лжет друзьям — молится почище тебя. Быть может, он уже отмолился на исповеди, и ждет дороги в Рай. Но лучше ли он по существу?       — Так Бог рассудит, нет разве? — вмешался Индро, немного успокоившись, — Только вот я не так уж и хорош…       — Хорош ты или нет — решать не тебе. Но ты прав — Бог рассудит. Так если на Страшном Суде все решится, то к чему все эти земные условности? Быть может, у Бога свое понятие о праведном и о грешном, и нам, рабам его, знать его положено здесь, — он указал на свое сердце, — глубоко внутри — не из книг, да не из уст других грешников? Как ни крути, а даже Святое Писание — и то написано человеком.       — К чему ты клонишь, Богута? — спросил Индржих уже напрямую, не выдержав.       — К тому, что мне лично, быть может, и не нравится, чем вы там занимаетесь по ночам, но я не считаю вас с Яном плохими людьми за то, что вы творите. Быть может, даже и Бог вас не осудит, только вот… прекращайте все же свои глупости.       — Я не понимаю…       Все слова старика звучали полной бессмыслицей. С одной стороны, облегчением было слышать, что он не стал относиться к ним хуже, и совершенно неожиданной была мысль, что за такой кошмар он может быть прощен высшими силами. Но, если хоть на секунду предположить, что это человек, а не Господь, придумал, что двум мужчинам нельзя быть вместе, то к чему тогда прекращать? Если их отношения, если их чувства могут считаться чистыми, искренними — то почему не отдаться им с головой? Если нет стыда, нет лжи пред Богом, то зачем останавливаться? Если рассудить, то так, казалось, все и логичней. Разве может Дьявол заставить чувствовать такую искреннюю радость, разве может злая сила дать тепло от доверия человеку? Впрочем, скорее всего, Богута прав не был. Не просто так его отлучили от церковного сана, в конце-то концов…       — Эх, Индро… — вздохнул Богута, и снова покачал головой, — Все ты поймешь, и поймешь сам, без назиданий. Но я все же скажу заранее. Грешны вы али нет, но жизнь себе попортите, и попортите сильно, если будете вместе. Жить-то вам не на небе, а здесь, среди смертных. И вечная тайна, вечное притворство сожрут вас изнутри, заставят тлеть вечным жаром, пока не сломаетесь. И я такой судьбы ни одному из вас не желаю, а потому — прекратите, пока не поздно. Не должно тебе, друг, отдаваться ему, как женщина отдается мужчине. Это тебя не украшает, и стыдиться ты будешь всю жизнь, будь хоть сотню раз праведен пред Господом.       — Но я… — удивился Индржих, широко раскрывая глаза.       На лице Богуты отразилось явное облегчение.       — И слава Богу, — он перекрестился, тяжко выдохнул и продолжил, — Тем паче — завязывай. Откажись от своего пана, и не смей ему отдаваться. Пусть это останется шальной детской игрой между вами. Он помучается, побесится; быть может, даже всплакнет в подушку — но заживете вы лучше: как братья, не как любовники. И будет вам мир.       Растерянный, Индро встал, поблагодарил Богуту за беседу и вышел в ночную прохладу — догнать Яна и объясниться.       Его он нашел на мосту через Сазаву. Пан стоял, облокотившись на поручни, и грустно смотрел на течение. Вокруг в порывах ночного ветра пролетали желтые листья, и время от времени его плечи напрягались от холодного воздуха. Индро подошел — встал рядом, не зная, что сказать. Повисло долгое, вязкое молчание, словно воздух вокруг вдруг обернулся патокой. В голову невольно лезли воспоминания о том, как все было раньше — проще, понятней. Они были друзьями, шутили, веселились, поддевали друг друга. Панычу не из-за чего было страдать, и его оруженосец не волновался, что обидит его или расстроит. А потом все перевернулось — не в один момент, а постепенно: словно котел долго наклонялся, прежде чем содержимое не перелилось через край.       — Ну что, наслушался о моем позоре? Доволен? — фыркнул Ян, даже не смотря на него.       — Не наслушался. Богута решил сохранить твою тайну.       — Надо же, — удивился пан. Он немного отодвинулся от перил и смотрел уже не вниз, а куда-то в сторону города, скрывая свое лицо от друга. Должно быть, их разлука и впрямь тяжело отразилась на нем. Что он чувствовал тогда? Что такого поведал Богуте, что теперь смотрел так одиноко вдаль?       — Мне жаль, что я сделал тебе больно.       — Это в прошлом. Я не хотел, чтобы ты относился ко мне, как к размазне, — потому и не хочет, чтобы Индро знал, что стряслось в тот день, не так ли?       — Я и не отношусь к тебе так. И никогда не буду, — Индржих задумался и понял, что в нем начинает закипать злость, — Знаешь, как мне стыдно, что я не умею плавать? Или что пишу я как курица лапой? Это же не повод избегать тебя.       — Это другое, Индро. Навыки можно подтянуть. А вот мой дрянной характер никуда не денется. Жаловаться священнику, что тебе свет больше не мил… — Ян горько усмехнулся, — И из-за чего? Из-за мужчины, который посмел променять меня на девку. Вот я учудил.       Пан приоткрывал завесу тайны — хотя бы в благодарность за это стоило его поддержать. Неужто и впрямь Индро был ему настолько важен? Важнее собственной души, собственного существования? Одно стало ясно — пошел к черту Богута с его наставлениями. Как можно оставить такого человека, как Ян Птачек?       — Помнишь, я сказал, что мы со всем справимся вместе? Ну так вот — ни черта не поменялось.       Индржих оглянулся опасливо по сторонам, убедился, что никого рядом нет, и взял Яна за руку. Тот слегка вздрогнул от прикосновения, но ладони не отдернул — зато наконец взглянул на своего друга. Звездный свет отражался в его глазах так ярко, что на секунду захотелось послать весь мир к черту и обнять его прямо здесь. Увы, даже ночью это было рискованно.       — Дадим старому алкашу проспаться, потом послушаем, что он узнал в своем Польне, — продолжал Индро, — И не смей думать, что такие мелочи заставят меня от тебя отвернуться.       Ян слабо улыбнулся в ответ, и с горечью в глазах отнял руку от Индржиха.       По возвращении в комнату они застали Богуту за продолжением вечернего пьянства. Теперь очевидно было количество выпитого — старик едва мог сидеть прямо. Неприятнее всего было то, что останавливаться или продолжать в другом месте он отказывался наотрез, а у Яна с Индро не было никакого желания пить дальше — оба и без этого были датые, а Яна ещё и начинало крутить похмелье. Поначалу Индржих малодушно хотел уйти спать в свою комнату и оставить друга разбираться с проблемой самостоятельно — однако и Птачек не желал оставаться ночевать в присутствии не желающего остановиться священника. Тут обоих, словно бы одновременно, осенило: можно оставить Богуту здесь, а самим отправиться в комнату к Индро. Мысль казалась оруженосцу гениальной пару минут, а потом до него дошло, насколько подозрительно они себя вели в последние дни, только вот Ян уже решение принял и отступаться был не намерен.       В комнате Индржиха было чуть теснее, столик заметно меньших размеров, но, самое неприятное - не было окна. Из-за этого Ян, стоило ему войти внутрь, почувствовал себя не слишком уютно, да и к тому же внутри пахло затхлостью. Несколько минут пришлось сидеть с открытой дверью, чтобы хоть как-то проветрить помещение.       Ян, не церемонясь, разделся и залез в кровать, оставив Индро в сомнениях. Может, безопаснее было поспать на полу? Но пан уже брал его за руку и тянул к себе.       Было так странно оставаться с ним в одной постели, чтобы лишь выспаться. Наверное, поэтому оба так долго не могли уснуть. Поначалу они просто лежали на спине, тесно прижимаясь боками — кровать явно была мала для двоих. Понемногу, однако, удалось пристроиться поудобнее, что подарило наконец долгожданный комфорт. На душе стало тепло — особенно когда Ян повернулся на бок и положил свою голову на плечо Индро. Это было приятно, интимно — пожалуй, даже более интимно, чем все, что происходило между ними ранее. Можно было погладить его по волосам, обнять, вдохнуть его запах — пот, алкоголь, и еще что-то сладкое. Было так странно — Индржиху редко доводилось отдыхать вот так с кем-то в одной постели, не говоря уже о том, чтобы этим кем-то был мужчина. Ян прижимался к его плечу щекой, грубоватой от щетины, гладил рукой его грудь. Пришло какое-то томное умиротворение — несмотря даже на то, что весь мир был против их связи.       Наверное, в иную ночь Индро бы ждали кошмары — но не сегодня. Теплота отношений, что медленно преобразовывались в нечто более близкое, отгоняла даже самые темные страхи.       — Просыпайся, старый козел! — вопил Ян следующим утром, пиная ногами Богуту.       Священник мычал нечто невнятное в ответ: он уснул прямо на полу в окружении пустых бутылок и пары пятен пролитого на пол бухла. Видок у него был, мягко сказать, не самый приличный — так и не отмывшийся с дороги, а теперь еще больше помятый после ночи, проведенной в крайне неудобной позе, с отекшим лицом. Индржих бы посмеялся над тем, какого человека Птачек выбрал своим верным слугой, если бы не знал, насколько Богута ценен на самом деле.       Вид самих парней также оставлял желать лучшего: голова Индро пухла, удержать взгляд на чем-то одном и не шевелиться было единственным облегчением, и, судя по страдальческому выражению на лице Яна, тот чувствовал себя немногим лучше. Тем не менее, оба они оставались хотя бы немного способными к нормальному существованию — не то, что старик, который пил еще черт знает как долго, пока они уже видели десятый сон.       — Сомневаюсь, что это сработает. Давай я лучше сбегаю ему за прохладным пивом, — предложил Индро, успокаивающе кладя руку другу на плечо.       — Чтобы пьянка продолжилась, и он опять ничего не рассказал про Польну?       — Не волнуйся. Я все улажу.       Ян фыркнул в ответ, но добро на опохмел святого отца все же выдал.       Утро в корчме только начиналось: работа служанок текла лениво, так что пива прямо из глубины погребов пришлось подождать. Девушка, разносящая напитки, смотрела на раннего посетителя как-то странно, и Индржих начал волноваться, что их с паном начали примечать — особенно после того, как оба они с утра вышли из одной комнаты. Чтобы не способствовать ее размышлениям, Индро решил пофлиртовать с ней — похабно улыбнулся, бросил парочку взглядов на ее декольте. Судя по ее реакции — сработало; как минимум, отвлекло барышню от лишних мыслей. Оставалось лишь надеяться, что ничего хоть отдаленно похожего на правду в них не было изначально.       Пиво Богута принимал с большим удовольствием: даже сподобился открыть глаза. Пришлось провести рядом с ним какое-то время: поддерживать прямом положении, да как смог подняться на ноги — отвести в купальни, где старый развратник, конечно, не пропускал ни одной юбки. Девушки, впрочем, хихикали, как и положено, да и у Индро выдался шанс отмыться как следует. Богута, разве что, позеленел немного в лице, когда увидел красноватые царапины, украшавшие спину его вчерашнего собутыльника. Было неимоверно стыдно вот так открыто щеголять со следами любви от Яна, но и деваться некуда. Девушки шептались, видно, считая, что его незаинтересованность в их услугах вызвана горячей любовницей — той же, что и спину расцарапала. Приходилось через силу нахваливать воображаемую барышню. Кажется, Богута догадывался, что одним разговором ничего не решить — все равно господин и его оруженосец продолжат грешить, как и подобает глупым юнцам. Старику было тяжело это принимать, и он справлялся, как мог, выдавая на каждое наглое вранье Индро многозначительные усмешки.       В комнате Яна наконец наконец начинало пахнуть свежестью — тот заставил служанку прибраться как следует. Девушка уже заканчивала уборку, расстилая чистые простыни, когда Индржих и Богута, тоже заметно посвежевшие, вернулись к своему пану. Птачек сидел за столом над бумагами — писал письмо. Как и подобает господину, он обратил лишь один короткий взгляд на вошедших, и они, переглянувшись, устроили небольшой концерт для служанки — поклонились, поприветствовали пана формально.       — Все, застилай быстрее и выходи. У меня гости, — бросил Ян небрежно, и девушка торопливо закончила работу и, поклонившись, вышла. Стоило двери захлопнуться за ее спиной, как Птачек позволил себе взглянуть на Индро, подарить ему улыбку. Впрочем, стоило его взгляду переметнуться на Богуту, как та испарилась с лица.       — Я все еще жду отчет из Польны. И я должен был получить его еще вчера: однако кое-кто решил устроить пьянку до победного.       — Не серчай, пан. Ты взвалил на меня большую работу и еще более крупный секрет. Придется тебе мириться с некими моими... м-м-м... вольностями.       — Да-да. Я знаю. И оплачивать твои пьянки-гулянки тоже придется мне, — Ян протер глаза и пересел на кровать, — Бери стул, присаживайся. Хватит уже оттягивать.       Индржих заколебался. С одной стороны, как оруженосцу пана, ему следовало бы стоять у двери. С другой стороны, он, как его друг — и чего скрывать в этой компании? — любовник, мог бы и присесть на кровать рядом. Только вот вряд ли Богуте понравилось бы лицезреть их двоих так близко друг к другу. Поразмыслив, он выбрал вариант где-то между: взял себе стул, отставил его в сторонку, чтобы быть лишь слушателем.       — Не могу, к сожалению, ничем тебя обрадовать, пан Птачек, — начал старик, усаживаясь поудобнее, — На данный момент Польна находится в состоянии, я бы выразился, застоя. Я провел там несколько дней: местные жители говорят, что в последние годы и не строили ничего, в поселение не вкладывались, новых специалистов, учеников — толком и нет. Не устроили грабеж и разруху — и на том спасибо.       — А что с замком? Правители?       — После заточения старого Индржиха имение перешло к его старшему сыну — тоже Индржиху. Надеюсь, мой пан, ты и сам догадываешься, что это значит.       Ян нахмурился, опустил голову. Индро же, услышав сразу о двух своих тезках, почувствовал, что запутался, и решил вставить свою пару грошей:       — А кто они?       — Старый Индржих — Индржих Третий, если точнее, — начал объяснять ему Птачек, — отец моего дядюшки Гануша. Вообще-то, Гануш мне и вовсе не дядя — старший кузен, но я так долго пробыл под опекой, — он скривился, — что привык его так называть. Индржих Четвертый — его старший сын: стало быть, Ганушев старший брат.       — Есть еще Ченек, он младший из троих, — добавил Богута, — Он, кстати, тоже был в Польне. Не знаю, насколько тебе интересна его судьба…       — Мне интересна судьба всей моей семьи, Богута.       — Тогда скажу, что он безземельный. Один из высокопоставленных рыцарей в Польне.       — Решил остаться на службе у брата? — спросил Индро, пытаясь поддержать разговор.       — Ха, не смеши меня, — отвечал Ян, искривив губы, — Чтобы у шляхты, и так благородно? Скорее всего Индржих прижал его — либо отказываешься от управления имениями, либо… не знаю даже, чем он выбрал ему пригрозить. Верю лишь, что довод нашелся легко. Его жизнь, жизнь его семьи, репутация… Не так важно.       — Но ведь это твои земли, Ян, — продолжал оруженосец, удивляясь, насколько безрадостно звучал его пан.       — Мои. Верно, — ответил тот еще более угрюмо.       — И, я боюсь, Гануш и Индржих уже занимаются их дележкой, — сказал Богута тихо и спокойно, поглядывая на Яна — не вспылит ли. Нет — тот только шумно выдохнул, — Индро, насколько я понял за время поездки, среди трех братьев именно Гануш оказался самым амбициозным. Вплоть до пленения отца он ошивался рядом, в Ратае, в то время как старшему сыну, Индржиху, доверили управление дальним наделом. Ченек тоже хотел быть подальше от отчего взора, но проиграл — уже амбициям Индржиха. У Гануша же дела идут лучше всего: отца нет, регентство перешло в его пользу, у него под задницей два замка и обширные территории; в стране — хаос, и юный кузен, которому недостает опыта…       — Богута, я уже понял, в какой я жопе. Хватит, — буркнул Ян.       У Индро появлялось все больше вопросов.       — Так это Богута тебя надоумил, что все паны такие… не знаю даже, в спину готовы любому ударить?       — Он просто помог мне открыть глаза. В глубине души я всегда это знал.       Захотелось утешить Яна. Прошедшая ночь пробудила в Индро еще больше нежности к этому молодому человеку, но, увы, хоть Богута и был на их стороне, подобный порыв можно было удовлетворить только наедине.       — Вы говорите, старого Индржиха пленили. Но я ни разу не слышал об этом от Гануша…       — А с чего бы ему волноваться о судьбе своего престарелого отца? — хмыкнул Богута, поворачиваясь на стуле, — Видишь ли, после смерти Яна Ежека регентом — официально — долгое время был именно Индржих Третий. Вся его линия неплохо разжилась после этого назначения. А теперь, когда он где-то в Вене…       — Я осиротел, когда был совсем маленьким, Индро, — добавил Ян, даря ему очень мягкий взгляд, — Я не помню отца. Да и маму помню уже плоховато. Долгие годы и Ратае, и Польна были под полным контролем Индржиха, но он и правда уже очень, очень старый. И был уже очень старым, когда я пешком под стол ходил, а сейчас… Важные решения он, пожалуй, принимал сам, но мелочью в Ратае занимался всегда Гануш. Под «мелочь» попадало и мое воспитание. Пока его отец старел, Гануш подхватывал все больше власти в моем поселении — пока я ездил на охоты да ждал пиров, ну и пока за юбками бегал, само собой. Я бы удивился, если, получив наконец полную власть над городом, он попытался бы вызволить престарелого отца. С момента его пленения имя первого моего формального опекуна, пожалуй, не звучало в Ратае вовсе.       — Не попытаться спасти своего собственного отца?! — изумился Индро, широко раскрыв глаза, — Я так много отдал бы, чтобы мой был еще жив…       Боль ударила в грудь яркой молнией. Если бы Мартин только был жив, все было бы совсем иначе.       — Твой отец — Радциг, и он жив и здоров, — напомнил Богута, — Видишь ли, Индро, разница в том, что ты любил Мартина, но некоторые, я бы даже сказал — большинство — любят собственное обогащение куда больше, чем собственных отцов. Гануш отнюдь не исключение: тем более, что его отец даже до пленения был недалеко от встречи с Господом. Я почти уверен, что из плена его отправят домой уже в саване.       — И давно он в плену?       — Уже около года, — ответил Ян, — Но это все лирическое отступление. Богута, расскажи мне все, что ты выяснил про Индржиха Четвертого.       — Ох, пан Птачек. На аудиенцию я к нему не попал; но из того, что услышал от служек и стражников — для него ты все еще подопечный Гануша. О твоей грядущей свадьбе ему уже известно: ожидаю, что Индржих явится лично, как один из гостей. Но этот слух ко мне поступил только от некоторых — широкой огласки точно не было. И ни слова о том, что поселение должно перейти в твое полное владение.       — Курва, — ругнулся Ян, сжимая кулаки. Жилка проступила у него на виске, в глазах бушевала тихая ярость.       — Я бы даже сказал — наоборот. Вместо развития поселения, на что местные, как я уже упомянул, периодически жалуются, твой кузен занимается укреплением связей с местными панами. Он часто устраивает пиры, зовет гостей, а твое имя стараются лишний раз не упоминать, — Богута вздохнул, его голос зазвучал тише, — Боюсь, паныч, это именно то, о чем я тебя предупреждал.       — И что мне делать? — Ян опустил голову, обхватил ее руками, — Я чувствую себя совершенно беспомощным.       — Пока король в плену — надеяться, что Гануш сдержит слово, но, сам понимаешь… А потом… я еще подумаю, что потом.       — Я верю, что Гануш исполнит свой долг, — встрял Индро, — Он хороший человек, какой бы грязью вы его сейчас ни поливали.       — Ты наивен настолько, что это даже мило, — улыбнулся Ян, но улыбка то была горькая, — Мой простодушный селянин.       — Ты его еще дамой сердца своей назови, тьфу, — скривился священник, и взгляд его стал невольно что-то искать на столе. Зная Богуту, это «что-то» определенно было выпивкой.       — Вот захочу и назову! — вспылил Ян — впрочем, моментально покраснев, и Индро разделял его смущение.       — Ох, мальчишки… — покачал Богута головой, — Ладно, пан, твой первый приказ я выполнил. Что дальше?       — Индро рассказал мне кое-что интересное, — Птачек, кажется, попытался взять себя в руки и ответить так, будто и не ткнул его старик по больному, — Гануш и Радциг хотят, чтобы мы не появлялись в Ратае до начала октября. Мне это, мягко скажем, не нравится. Учитывая ситуацию в Польне, все и правда не слишком радужно.       — Это… нехорошо. Что собираетесь делать?       — Думаю, мы с Индро отправимся в Ратае инкогнито. Подслушаем, что говорят стражники, горожане. Может, вызнаем что интересное; если повезет — то и увидим чего.       — Идея крайне дерьмовая, пан Ян, — цокнул Богута языком, и почесал пальцами подбородок, — Если пан Гануш и впрямь задумал нечто против тебя, то тебе там точно делать нечего. Лишь нарвешься на его гнев, еще и Индро подставишь. Вдвоем туда лезть — еще большее безумие. Выставят вас вон, как мелких щенков, и будут правы. Пока у тебя политической силы нет, так что лучше притворяйся паинькой.       — Тогда, может, ты поедешь? В Польне ты справился хорошо.       — Тоже не лучшая идея. Паны все еще думают, что я служу им и присматриваю за вами обоими. Если я объявлюсь в Ратае без вас, это будет либо халатность с моей стороны, либо предательство. И то, и другое испортит мои отношения с ними. Вряд ли ты этого добиваешься.       Богута зевнул, сложил руки на груди. Не смотря на него, Ян поднялся, начал мерить комнату шагами. Разумеется, Индро знал, что ему следует делать — как всякий раз.       — Тогда я поеду один. Доставлю письмо, отдам стражникам, и смешаюсь с толпой, — предложил он уверенно. У этого решения, впрочем, был и тайный смысл — он должен был лично убедиться в том, что эти два придурка неправы. Не могут его отец и Гануш быть такими ублюдками. Просто не могут.       — Индро, я хотел оставаться с тобой рядом, разделять дела и опасности, — пан поднял на него взгляд, в котором таилась тоска, будто они уже вновь были разлучены.       — Но он прав, пан Птачек, — обратил на себя внимание Богута, — Если попадется, скажет, что им двигало любопытство — но так, во всяком случае, он не подставит тебя самого. А в такой щекотливой ситуации, где ты можешь потерять законное наследство… твои руки должны оставаться чисты, насколько возможно. В конце концов, пан Радциг, если что, простит сына, да и пыл пана Гануша уймет.       — Да блядь! — взвился Ян, сжимая кулаки вновь, — Сколько еще я должен привторяться и «вести себя хорошо»?! Сколько можно отнимать у меня право на собственные решения?!       — Я теперь — твой человек. И мой долг, по моему разумению — не просто слепо следовать указаниям, но и направлять тебя на верный путь, — отвечал Богута совершенно спокойно, не испугавшись панского гнева ни капельки, — Что толку мне от службы тебе, если ты будешь ничем не лучше всех прочих представителей шляхты?       — Тише, Ян, — сказал Индро совсем мягко, — У тебя впереди достаточно времени для этого.       — Замечу, что у любого господина есть советники, — добавил Богута, вознося палец вверх, — Слушать советы — путь хорошего правителя. Пока ты не готов это принять, люди будут считать тебя глупым мальчишкой.       — Да чтоб вас, — буркнул Птачек, складывая руки на груди. Он тяжело дышал, раздувая широко ноздри. Видно было, какого труда ему стоит соглашаться — даже в таких мелочах. Им с Индро явно нужно было поговорить наедине — пусть хоть выговорится нормально.       — Он прав, — заметил Индро: как бы ни было жаль Яна, сейчас важнее принять верное решение, — Тот человек, которым ты хочешь быть, боюсь, существует только в сказках.       — Ага, прямо как святоши Радциг и Гануш. Прямиком со страниц саги о короле Артуре, — в голосе Птачека слышалась язвительность, но взгляд его немного смягчился.       — Ну что, пан? Что решил? — вопрошал Богута, уже поднимаясь со своего стула, — Я намерен остаток дня посвятить выпивке и девушкам. Возможно, раньше вы бы разделили мои увлечения, но теперь…       Ян взглянул на Богуту крайне устало, а старик лишь ухмыльнулся ему в ответ.       — Да будет так. Индро, поедешь завтра один в Ратае. Я уже подготовил текст письма, тебе осталось лишь его переписать своей рукой. И ещё, Богута. Когда Индро нас покинет, мы поедем… хм. Давай в Самопеш, — Ян бросил на Индро многозначительный взгляд, — Да, я не позабыл об Эрике.       — Он где-то рядом? — нахмурившись, уточнил Богута.       — Вероятно, в Сазаве или где-то недалеко, — продолжал Ян, потирая лоб, — Даже лучше, если мы уедем все вместе, и разделимся по дороге. Не будем вызывать лишних подозрений. Пока Индро занимается соглядатайством, мы с тобой отсидимся в самопешской корчме: подумаем, что предпринять дальше.       — А вот это уже мудрая мысль, пан, — старик широко улыбнулся и потянулся, явно предвкушая пьянку и девок, — Что ж, юноши, тогда не буду вам мешать… обсуждать дело.       И Богута покинул комнату, коротко поклонившись; заметно было, как он едва сдерживал смех. Новая волна негодования, кажется, захлестнула Яна. Он весь напрягся, вытянулся, словно тетива, и расслабился вновь лишь спустя несколько секунд. Стоило Индржиху запереть за гостем скрипнувшую дверь, как Ян тяжело опустился на кровать и обхватил голову руками. Захотелось подойти к нему — как-то утешить, что-то сказать, но Индро остановил этот порыв — больше из привычки, чем из надобности. Прошлой ночью пан был с ним нежен: может быть, он и не прочь касаться своего оруженосца не только во время всяких непотребств. Выдохнув, Индро все же к нему подошёл, сел рядом — очень близко: бедро коснулось чужого — а потом и вовсе положил руку ему на плечо.       — Эй, ну чего ты? — спросил он у своего господина, — Вот увидишь, уже через день-другой я вернусь к тебе с хорошими новостями. Знаю, вместе поехать было бы веселей — но и это не так уж плохо.       — Индро, ты не понимаешь…       — Ну так объясни мне. Разве я рядом не потому, что мне не плевать на тебя?       Ян повернулся к своему оруженосцу, внимательно всматриваясь в его лицо. На мгновение показалось, что он хочет прильнуть ближе, поцеловать — но либо это было лишь секундное видение, либо пан сдержал свой порыв.       — Что бы я ни сделал, я делаю через жопу. Принимаю решение сам — и оно оказывается дерьмовым. Сколько я позорился перед Богутой в Кутна-Горе, как смеялись надо мной Жижка, Черт и остальные… Даже ты, и то согласен не со мной, а с Богутой.       — Потому что он прав, Ян, — заметил Индро так мягко, как мог, сжимая свою ладонь на его плече, — Гануш разозлится, если увидит тебя в Ратае. К тому же, вдвоем нас будет проще заметить. Мое отношение к тебе не может изменить истины.       — Эх, Индро. Я знаю. Просто мне обидно.       Голова Яна вновь опустилась; он чуть отвернулся, вглядываясь в пыль, ярко видную в лучах света из окна. Индржих притянул его ближе к себе, положил вторую ладонь ему на бедро.       — Ты справишься. Я верю в тебя, — в эти тихие слова Индро постарался вложить все свои чувства к Яну: дружеские, братские, нежные. В глубине души пан всегда был хорошим, справедливым человеком. Раньше казалось, что именно добрую натуру скрывает за собой маска превосходства, но на деле выходило, что за ней таились скорее ранимость и неуверенность. И сейчас Яну нужно было снова поверить в себя.       — А верил бы ты в меня, если б слышал, что я говорил Богуте? — голос пана прозвучал совсем глухо, с насмешкой, казалось, над самим собой.       — Конечно, верил бы, — ответил Индро, не прекращая улыбаться куда-то ему в ухо, — Только вот ты будешь считать иначе, пока не расскажешь мне все — пока не увидишь на деле, что ничто не заставит меня от тебя отвернуться.       В глазах Яна отразилась тень страха. Он поднялся с кровати, отошел к окну. Его плечи, прикрытые красным капюшоном, опустились, пальцы, сжимавшие подоконник, беспорядочно дергались. Воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь шорохами с улицы, случайными звуками ветра. Давили ли стены этой комнаты на юного пана сейчас так же, как на его оруженосца?       — Ты всегда делаешь все так… правильно. Образцовый сын: трудился, учился, и вот — теперь стал прекрасным мужчиной, героем войны, которому готовы доверить любую, даже самую опасную, задачу. Всегда выполняешь роль так, как задумано, не оступаешься. А там, где не слушаешь советов — делаешь это уместно, и твое решение — всегда верное. А я… — Ян, так и не отворачиваясь от окна, опустил голову, — А я сделал такое множество дурных решений, что из-за меня погибли люди. Из-за меня ты рисковал своей жизнью. Из-за меня ты вовлечен в грех.       — Ох, Ян, знал бы ты, как неправ. Я? И не совершал ошибок? Не смеши, — Индржих попытался усмехнуться, но получилось криво, будто он не верил себе сам.       — И даже говоря тебе эти слова, я ошибаюсь, — голос пана был невероятно мрачен; он шумно сглотнул, сильнее опуская голову, и следующие его слова прозвучали уже совсем тихим шепотом, — Я хотел умереть в тот день. Пить до победного, так много и так быстро, чтобы больше никогда не проснуться. Я, кажется, уже был на полпути. У меня не осталось ничего. Ни владений, ни уверенности, ни гордости, ни даже тебя. Мне больше нечего было терять — поэтому я распиздел все Богуте. Смысл скрываться, если будущего нет? Сам не знаю, зачем я попросил у него службу. В любом случае, хотя бы смог выговориться. Рассказал ему все, что чувствую — к себе… и к тебе тоже. Я… — Ян тяжко вздохнул и зажмурился, прежде чем смог продолжить, — Хныкал, как маленький ребенок, потому что был уверен, что я ценен для тебя как никто — и, и… ошибся. Ты ведь уехал к своей ненаглядной Терезе. Но Богута, вместо похода за ближайшим инквизитором… пожалел меня. Помог понять, что впереди есть цели, достойные преследования. Поэтому я не откажусь больше от свадьбы, пусть она мне и не усралась. Поэтому буду драться за свои наделы.       — Ян, я… дурак не меньше твоего, правда, — воспоминания о собственных ошибках нахлынули огромной волной. Издевательство, пусть и из добрых побуждений, над Терезой, пытка, которую он устроил человеку Жижки, сожжение Малешова, бедолага Барбос… Ян Птачек, оставленный в одиночестве и тоске, пока Индро смел радоваться и надеяться на правильную жизнь. Живот скрутило от отвращения к самому себе, но рассказать это Яну — друг обо всем уже давно знал. Было, правда, кое-что, о чем Индржих не говорил раньше еще никому. Он перешел на тихий шепот, с трудом решаясь на рассказ, — Я убил Маркварта.       — Чего? Это был ты? — удивился Птачек и, развернувшись, посмотрел на Индро с сомнением.       — Да, это был я. Представь себе, сколько идиотских решений я принял за один день? Полез в постель к своему господину, пошел во вражеский лагерь убивать солдат, а как понял, что мой заклятый враг прячется где-то совсем рядом, не сдержался. Пошел, оставляя за собой трупы, в самый центр, пробрался к нему в комнату…       — Ты мог погибнуть! — взвился Ян.       — Да! Мог погибнуть. Мог обречь тебя на скорбь. Мог обречь весь Сухдол на смерть! Но все равно пошел. И даже не смог сразу перерезать ему глотку. Фон Аутлиц оказался… не таким, как я представлял. Лишь старик, умирающий в своем кресле; в одиночестве, вдалеке от семьи и друзей. А я — весь в крови. Убийца в ночи, не жалеющий чужих жизней…       На секунду показалось, будто друг хочет придушить его голыми руками — напряженный, хмурящийся, сжимающий кулаки. Но затем ладони его опустились, тело расслабилось.       — Значит, ты все же отомстил за родителей, — сказал Ян, и голос его наполнился отчаяньем, — И каково это — исполнить свою цель?       — Отвратительно, — ответил Индро честно, — После той ночи я больше не знал, ради чего двигаться вперед. Маркварт помнил моих маму и папу. Помнил их лица. Помнил меня. И ходил на исповедь за грехи, которые он свершил. А я… с ненавистью в душе убил стольких людей, и не помню их лиц. Ни единого лица… Помню только тех, кого выслеживал специально. Коротышку, Иштвана… Помню, как красная пелена застилала глаза, как хотелось уничтожить. С Марквартом было не так. Когда я убивал его, я хотел ненавидеть, но не мог. Я позволил ему уйти достойно, стоя на ногах. До сих пор не знаю, правильно ли я поступил в ту ночь. И его глаза — то, с каким осуждением он смотрел на меня — я видел еще долго после того, как он отправился в мир иной.       Ян Птачек, стоящий еще у окна, коснулся пальцами своих губ. На его лице отражалось множество эмоций одновременно, и Индржих не мог их разобрать, как ни старался. Юный пан сделал несколько шагов в одну, в другую сторону, словно пытался найти что-то в комнате, но так ничего и не сделал.       — Индро, мы оба с тобой — полные идиоты. С этим я вынужден согласиться. А сейчас… оставь меня. Мне нужно побыть одному. Письмо только забери: оно на столе. И зайди ко мне завтра перед тем, как уедешь: не хочу расставаться, не попрощавшись.       — Я хотел бы остаться еще ненадолго.       — Нет, прости, — Ян подошел ближе, с виноватым взглядом на грустном лице, — Я не со зла, просто после твоих слов я, кажется, еще больше запутался.       Индржих поднялся, шумно выдыхая. Снова захотелось злиться на этого человека — хоть он и понимал, что и не за что. Ян успокоится, поразмышляет, и все будет как прежде. Ему и самому было известно чувство нужды в одиночестве — так смысл осуждать за такое пана? Но осадок легкой обиды все равно оставался — прогнали оруженосца, как ненужную игрушку.       Забрав письмо, пергамент, перо и чернила, Индро вышел за дверь, оставив своего пана наедине с собой, вновь смотрящего в окно.       Богута уже вовсю пьянствовал и приставал к местным девкам — не сказать, чтобы Индро был удивлен. Впрочем, присоединяться к старику и его развлечениям он пока не хотел, так что отправился в свою комнату — переписывать письмо. Оно не содержало в себе ничего удивительного — просто складно выраженная мысль: мол, пан Птачек согласен жениться, и ждать их обоих следует в срок. Чтобы пристойно переписать этот текст, Индро понадобилось две попытки.       День постепенно превращался в вечер, вечер — в ночь. Вновь холодало на улице, люди вновь надевали снятые куртки, кто-то кутался в плащ. Богута грелся своим излюбленным способом — он уже был сильно пьян, и явно успел посетить сеновал как минимум с одной дамой. Поначалу Индржиху не хотелось пить, и он занялся делом — подготовил свою одежду к выезду, отполировал клинок и проверил всю упряжь и копыта у Волка. Но поток обязательных и не очень дел иссякал быстро, и гнетущая душу мерзость только сильнее всплывала наружу. Разговор с Яном заставил его вспомнить самые отвратительные моменты собственной жизни, и он заранее знал, что не будет ему спокойного сна. Мысли раз за разом возвращались к бутылке — может, стоит все-таки выпить? Можно было присоединиться к Богуте, только вот, положа руку на сердце, этого совсем не хотелось. Хотелось остаться с бутылкой наедине: быть может, где-то на ее дне найдется утешение?       Невероятным усилием воли напомнив себе, что наутро нужно выезжать по делам, Индро отказался от этой мысли в последний момент. Бутылка вина и немного солонины к нему на закуску уже были куплены: поколебавшись, он отставил их в сторону. Что ж, останется на дорогу.       Ночью, разумеется, пришли кошмары.       Пахло кровью. Пахло гнилью. В руках у Индро был отцовский меч, и острие его было воткнуто в грудь умирающему солдату в пражских цветах. Мужчина прерывисто дышал, глаза его закатывались. Руками он пытался схватить клинок и вытащить из себя, но лишь резал руки, оставляя свежие струйки крови на лезвии. Сам Индржих обливался потом, дыхание его было тяжелым: позади была битва, и вокруг рядами лежали мертвые и умирающие. Здесь были и пражане, и половцы, и солдаты в цветах панов Липы. Но живой — и обещавший остаться таковым дольше пяти минут — был лишь он один. Убедившись, что последний враг мертв, Индро поплелся вперед, не разбирая дороги. Бацинет сдавливал голову, нагрудник тянул вниз. Но тяжелее прочего был сам меч — словно огромный булыжник, выточенный в форму изящного оружия. Каждый шаг давался с трудом — тела под ногами все не кончались, и он почти падал, спотыкаясь об них. Кружа совсем низко над полем брани, кричали вороны, ожидая скорый пир. Тошнило.       Шаг за шагом Индржих выбрался на окраину поля, и только там смог хоть немного вздохнуть. Но не пришло утешения — только боль, пронзающая в самое сердце: глубоко под нагрудник. Впереди, под сенью высоких деревьев, среди яркой травы и цветов, в ослепительных лучах солнца стоял стол — чистый, заставленный пищей. Не бедняцкой едой, но и не яствами с пира — умеренный ужин, достойный уважаемого человека. За столом сидела семья — красивая женщина, две юные девочки разных возрастов, и несколько мужчин постарше. Вокруг бегала счастливая собака, так похожая на Барбоса. Во главе стола же сидел его враг — Маркварт фон Аутлиц. Он улыбался, шутил с мужчинами и время от времени бросал нежные взгляды на игравших детей. Не знай он его лицо так хорошо, Индро и не подумал бы, что это — его заклятый враг: простой человек, живущий полной жизнью. Невольно юноша посмотрел на свои руки — грязные, окровавленные. В руках у Маркварта, напротив, был крест: чистый и светлый. Не в силах больше стоять, удерживая тяжесть клинка в своих руках, Индро упал на колени.       Маркварт посмотрел ему прямо в глаза. Остальные фигуры за столом словно покрылись дымкой, застыв во времени. Они были лишь тенью, и только фон Аутлиц — явью.       — Здравствуй, Индржих из Скалицы, — сказал мужчина. В его голосе не было и тени ненависти, — Я не могу позвать тебя за стол в таком виде.       — Мне и не нужно разделять с тобой трапезу, — отвечал Индро грубо, и тут же почувствовал, как из его собственного рта потекла кровь.       — Это так. Но не трапезу ты желаешь со мной разделить, а нечто иное, — враг улыбнулся, поднялся со своего стула и обнажил собственный клинок — изящный одноручный меч: тот был короче, чем полуторный меч отца — но так ли нужно командиру оружие, превосходящее все другое в бою? — Видишь это? — указал Маркварт на свой клинок и обвел рукой всех за столом, — Я держу в руке то, что ты обожаешь, и то, что ненавидишь. И он чист. Вся кровь отмыта, все жертвы прощены. Мне дозволено насладиться Раем.       — Заткнись! — заорал Индржих, стараясь подняться — но вместо этого лишь сильнее утопая коленями в грязи.       — Где твоя Тереза, Индржих из Скалицы? Чего ж ты не удержался за ту, которой нужен? Сам ведь знаешь, что только она могла открыть тебе путь, о котором ты всегда мечтал.       Фон Аутлиц вернул свое оружие в ножны, и подошел к супруге. На мгновение она словно выплыла из дымки, окружавшей всех остальных людей, и посмотрела на мужа таким взглядом, что Индро не смог сдержать вой боли. Они взялись за руки, нежно улыбаясь друг другу.       — Нет пути в Рай, выстроенного на лжи! — вскричал Индржих, защищаясь.       — Но есть покаяние. Есть молитвы. У тебя был выбор — всегда. Ты ведь хотел бы быть отцом. Любить своих детей — не меньше, чем Мартин любил тебя. А что теперь? Сколько крови ты прольешь за своего пана? — Маркварт лишь качал головой, в своей раздражающе чистой одежде, а Индро сжимал зубы, стараясь не выть от отчаянья.       — Ты не знал их. Ни Мартина, ни пана Птачека.       — Пана Птачека? Не прячься, не здесь. Мне ведомо все, что ведомо тебе, — враг усмехнулся, вся семья его снова была покрыта туманом. Маркварт подошел ближе. Достаточно было протянуть руку, чтобы вцепиться ему в тунику, утянуть за собой в грязь, но Индржих не мог и не смел поднять рук, — Ответь лучше, и не мне, а себе самому: сколько еще ты сможешь развлекаться с Яном, прежде чем потеряешь его? Прежде чем его сразит враг, или, что куда вероятней, прежде чем он отдаст всего себя делам и семье? Настоящей семье — не тебе.       — Я не мог иначе…       — Не лги. Мог. Но выбрал путь, в котором у тебя нет будущего, о котором ты всегда мечтал, — Маркварт присел на корточки, и глаза его поравнялись с глазами самого Индро. И в глазах врага отражалась вся бездна его жизни — с трудностями, тяготами, заботами, но в конце концов — с тем счастьем, что было наградой за выполнение долга, — Ты ведь не плохой человек, Индржих из Скалицы. Так скажи мне хотя бы это: ты все еще не научился прощению?       Индро открыл глаза. Все его тело покрывал холодный пот, одеяло было скомкано и сброшено с кровати. Он поднялся, не понимая, где он, ожидая увидеть врага за дверью. В комнате было темно, но только открыв дверь, он понял — на улице по-прежнему была глубокая ночь. Влажное тело тут же остыло от холодного воздуха, и он уселся вновь на кровать, закутываясь потеплее. Его трясло. Давно не бывало кошмаров, а таких подробных — и того давнее. Непонятно было, как теперь заснуть; как провести ночь, не сойдя с ума. Конечно, Индро было известно средство справиться с собственными мыслями, с демонами в голове. Так удачно прикрытое брошенной перед сном рубахой, укрытое от глаз — бутылка дешевого, кисловатого вина. Избавление. Неизвестно, сколько времени оставалось до рассвета — да Индро и не желал проверять, как высоко луна висит в небе. Он верил, что обязательно успеет напиться и отоспаться за то недолгое время, что у него оставалось в запасе. Обязательно. Успеет же? Сомнения закрадывались в голову, а следом за ними возвращались сцены из ночного кошмара. Стоило попытаться отказаться от глупой затеи, поставить обязанности вперед желаний, как возвращались тяжелые мысли. Маркварт в кошмаре знал все слишком точно, слишком явно. Да, Индржих мечтал о настоящей семье. Но он изменщик. Он содомит. Он недостоин прощения Господа. Да что уж Господь, даже прощение женщины ему никак не заслужить. Да и как простить себя самого даже за то, что он натворил? За убийства. За насилие. За невинные жизни, отнятые его рукой, за кинжал, чья рукоять колет не слабей острия. За меч, вес которого тянет в преисподнюю. Его передышка, его удовольствие с Яном — не навсегда.       Бутылка словно сама оказалась в дрожащей руке. Индро пил из горла, не отдавая себе отчета в том, как быстро сводящая язык жидкость течет внутрь. Он пил и был по-прежнему трезв, но пока согревающая жидкость растекалась по телу — мысли его были лишь о выпивке. Как быстро подействует? И он выпил еще; несколько минут, и почти вся бутылка оказалась внутри. Только поднявшись на ноги некоторое время спустя, он понял, что достиг цели. Его уже начало шатать: быстрее, чем обычно. Зато даже получилось улыбнуться. Да, теперь он сможет уснуть. Нужно было лишь подумать о чем-то прекрасном, и он вспомнил хорошие моменты. Как гордился своими боевыми успехами, как любил женщин, да даже как горячо вздыхал его пан, когда они вместе предавались сладкому греху. Тяжелые думы отходили на второй, а потом и на третий план. Нужно было ложиться скорее спать, прежде чем будет уже слишком поздно. Но сначала нужно допить бутылку. Там же осталось всего ничего? И он выпил. Всего лишь не оставлять на потом жалкие капли, которыми все равно не напиться. Закусил солониной. Если подумать, то ведь и солонины осталось еще предостаточно. Странно вот так оставлять закуску на потом, разве нет? Да и фантазиям о хорошей жизни хотелось предаться еще. Только вот выпивка кончилась. Конечно, посреди ночи никакой торговец и никакой корчмарь не продадут ему ничего горячительного. Но наверняка ведь у Яна есть что-то в запасах? Может, даже Богута позабыл у него в комнате бутылочку самогонки?       Дверь в комнату Птачека отворилась с немалым шумом. Попадать отмычкой в замок было совсем не так просто, когда сам замок расплывался перед взором, а руки норовили двинуться не туда, куда Индро их посылал. Ян, до того, видимо, мирно спавший в своей постели, подскочил, когда его друг ввалился внутрь. Фигура в темноте резко потянулась рукой куда-то вниз: для чего — за кинжалом? Пожалуй, что так — ведь стоило Яну узнать посетителя, как его плечи обмякли.       — Индро? Что ты делаешь? — Ян присмотрелся, протер глаза, — Ты пьян?       Индржих лишь приложил палец к губам, призывая пана к тишине, и пошел рыться у него на столе и под столом в поисках догонки. И правда, в темном уголке стояла какая-то бутылка. Судя по весу — даже не пустая. Раздумывать не пришлось — содержимое мигом отправилось внутрь. Самогонка, жгучая. На секунду перехватило дыхание от большого глотка; тело, оказавшееся неподготовленным к такому количеству спиртного так сразу, проняла легкая дрожь. Солонина перебивала неприятное послевкусие — но закуске требовалось время, и пришлось съесть несколько кусков. Все это время Ян, не отрываясь, смотрел на него — и совершенно непонятно было, что он сейчас чувствует: Индро слишком плохо его видел, размытого и в темноте, чтобы разобрать выражение его лица. Зато он видел его обнаженный торс, выделявшийся белизной в ночном сумраке комнаты — видел и не мог отвести взгляд. С усилием присмотревшись внимательней, он смог разглядеть напряженные мышцы, придающие рельеф тонкой коже. У пана было приоткрыто бедро, и одеяло спущено так низко, что сползи оно еще на пол-дюйма, и из-под густых волос на лобке покажется член.       Мысли, пошлые и горячие, начали закрадываться в голову. Он же шляхтич, голубой крови — так ведь и у Индро уже был опыт с панночками. Роза, Стефания… Может, с Розой было не так уж и весело, а вот ночь с пани Стефанией предстала перед глазами во всех подробностях. Тогда Индржих был неопытен — все произошло еще до того, как между ними с Терезой расцвели настоящие чувства — и не менее настоящая близость — а Стефания так истосковалась по ласке. Она была заметно старше, наверняка опытней, да и по статусу значительно выше — кто знает, каким утехам она предавалась с другими мужчинами, помимо своего мужа? На трезвую голову стыдно было вспоминать, как именно они занимались любовью, но сейчас Индро был пьян, эмоции менялись так быстро и непредсказуемо, что стыду в его мыслях не было места. Да не мог Индро, не покривив душой, сказать себе, что удовлетворение некоторых чуть более... необычных требований этой женщины — таких, что даже она сама не сразу их высказала — не возбуждало его. Чем пан Ян хуже?       Только сейчас Индро осознал, что он так и не оделся, и выбежал вламываться в комнату к пану в одних лишь брэ. В голове словно повернули арбалетный рычаг — тугой тетивой, одна мысль за другой, начало накатывать возбуждение. Он сейчас собирался сделать нечто такое, о чем раньше и помыслить не мог: извращенное настолько, насколько вообще себе можно представить: и плевать, что об этом подумают все — даже сам Ян. Один шаг, второй — и вот Индро уже стоял над постелью пана. Колено на кровати, ладонь на его груди, вжимающая тело в перину. Ян начал было сопротивляться, но Индржих настаивал, не сбавляя напора, и тот поддался.       — Что ты делаешь? — спросил его пан так тихо, что можно было бы и не расслышать. Явно хотел добавить что-то еще, но Индро ему не позволил.       — Хочу тебя.       Ян задышал чуть быстрее, живот его почти не вздымался. Нависая над ним, Индро мог наконец насладиться открывшимся ему видом. Удивленный юноша: нагой, лежащий в постели, поддающийся ладони на неспокойной груди. Рычаг в голове провернулся еще раз; ткань, прикрывающая собственное достоинство, приподнялась. Поцелуй накрыл пана около пупка, и Индро содрогнулся в предвкушении, проходя губами и языком по коже на его животе — и чуть ниже, в углублении, где бедро переходило в пах. Кожа там была совсем нежная и тонкая, было невозможно удержаться и не укусить. Ян вздохнул, коснулся рукой головы своего любовника, провел пальцами между непослушных прядей волос.       — Индро, дверь…       Но оруженосцу было уже наплевать. Стоило стянуть одеяло вниз, как член пана приподнялся, уже наполовину готовый к бою. Все перед глазами чуть плыло, движения были размазанными, и не было места сомнению. Индро ждал лишь его вздохов, его прерывистых движений, и пан одарил его щедро, стоило коснуться напряженного члена: лаская губами, приоткрывая головку рукой. Не чувствовалось ни вкусов, ни запахов: только возбуждение, только напряжение в собственных брэ. Индро старался двигаться плавно, проходясь языком по самым чувствительным местам, вбирая в рот его достоинство наполовину, выпуская иногда и захватывая снова. Ян дрожал, хватался за его волосы, надавливал рукой, умоляя продолжать, и вздыхал каждый раз, когда движение приносило особенно много наслаждения. Его бедра подавались вперед — похоже, не спрашивая самого пана — ноги дрожали, капля смазки давно превратилась в тонкую струйку, тут же принятую внутрь без тени отвращения. Пан не выдерживал, тяжелое дыхание начало перемежаться тихими стонами, и каждый звук заставлял ласкать его сильнее, а затем и самого себя свободной рукой. Еще немного: то быстрее, то медленнее, языком по нижней стороне, и Ян не сдержался, заливая любовнику губы своим семенем, напрягая живот, крепко хватая его за волосы. Это было последней каплей, и Индро не выдержал и сам, заливая собственную ладонь.       Он сплюнул, размазал свое семя по его бедру. Ян лежал, откинув голову на подушку, тяжело дыша, весь в поту. Ни один не находил нужных слов; только взгляды их встретились, но и этого было достаточно.       Через слегка приоткрытые ставни пробивался первый, еще совсем мягкий, свет нового утра. В голове пульсировало — от пьянства и от пережитого удовольствия.       — Тебе скоро выезжать, а ты все еще пьян, как черт знает что, — тихо сказал Ян, как только немного отдышался, — Было глупо так напиваться. Безответственно. От тебя пасет за версту.       Индржих зевнул. От алкоголя — и не только — глаза начали закрываться сами. Он обтер руку еще разок, вытер губы. Это вызвало еще один легкий укол возбуждения, и, судя по выражению глаз напротив — не у него одного.       — Я чуток посплю, и все будет в порядке, — ответил он наконец, и голос звучал непривычно: захотелось прочистить горло. И Индро просто поднялся и пошел в сторону выхода, так и не расслышав последнее тихое «Не уходи».       Ощущения от тряски в седле были, прямо скажем, отвратительными. Каждый пожелтевший куст, мимо которого их троица проезжала, расплывался невнятным пятном, а вполне ровная дорога казалась лентой, трепещущей на воздухе. Погода над Сазавой была облачной, но непохоже было, что путников в дороге застигнет дождь.       Лязг доспехов, закреплённых на седле Волка, делал все ещё хуже. От постоянной качки и громких, лишенных всякого ритма, звуков, тянуло блевать. Ян посматривал на своего оруженосца искоса, с видимым осуждением за предыдущую неразумную ночь. Напиться прямо перед делом, свершить извращение, не запирая двери, в одних брэ бегать в комнату своего пана… Богута, чье ложе располагалось около конюшен среди самого простого люда, утверждал, что ничего не слышал и не видел — но другие могли.       «Индро, мы не можем так рисковать. Твое счастье, что уже уезжаем. Я начинаю замечать косые взгляды» — так и сказал ему Птачек, когда они только отъехали от корчмы. Индржиху было неимоверно стыдно — за все. Но особенно стыдно за свой интимный проступок. Опускало ли это его в глазах пана, лишало ли его мужества? А как мог он выглядеть в глазах Богуты, который наверняка догадывался обо всем: не мог же он не заметить смущенных взглядов, которыми перебрасывались пан и его оруженосец? Да и после ночи с пани Стефанией он думал о том же. Разве достойно мужчины касаться языком таких мест?       Недолго оставалось ему терзаться — Ян и Богута согласились проводить его до Ледечко, и дальше предстоял пеший путь уже в Ратае. Ледечко, тем временем, уже виднелось на горизонте. Индро поначалу собирался спешиться, подготовиться к одинокой дороге и отдать коня прямо посреди поселения, но Птачек решил иначе.       — Будет глупо разделяться прямо в центре. Если кто-то отсюда пойдет в Ратае, может и рассказать. Богута, предлагаю тебе выпить кружечку пива и встретить меня у северного выезда. А я пока провожу своего оруженосца.       Вместе с Яном они проехали сквозь поселение. Люди уступали пану Птачеку дорогу; некоторые кланялись, и он иногда дарил им короткий взгляд — показать, что заметил простого человека, проявившего к нему уважение. Что-то укололо внутри: придется всю жизнь оставаться его тенью: следовать рядом, незамеченным — будто бы без лица.       Перейдя речку вброд и поднявшись на холм, они наконец остановили коней. Деревенские дома остались позади; впереди, вдалеке, виднелся Пиркштайн, выглядывающий из-за стен Ратае. Хотя, конечно, Верхний замок с этого места видно было несколько лучше.       Ещё недавно они вдвоем вот так же сидели верхом и смотрели вперёд — на Троски, предвкушая ожидающие их приключения. Теперь же Ян не улыбался; не щебетал, как тогда — серьезно оглядывал собственные владения, которые стремился наконец заполучить в свою власть.       — Что ж, тебе пора, — промолвил Ян совсем тихо, прикрывая глаза, — Я буду ждать.       — Я вернусь как можно скорее, — обещал Индржих, спешиваясь. Он ослабил подпругу Волка, привязал один повод к передней луке седла, а второй отдал Яну в руку. На мгновение их пальцы задержались в прикосновении. Пан не хотел отпускать его ладони — это читалось в его взгляде — но как мог он позволить себе рисковать, сидя в седле в прямой видимости со стен собственного замка? — Даже не скажешь ничего едкого напоследок?       — Едкого? — опешил Птачек, — Могу сказать лишь одно — audentes fortuna juvat. Я верю, что ты отлично справишься со своей задачей. Я лишь хотел бы быть с тобой рядом в этот момент.       — Ну ладно тебе. Мог бы и поддразнить — как в старые-добрые.       — Мне казалось, что моя благосклонность нравится тебе больше… селянин, — усмехнулся пан, и на душе стало светлее. Кому понравится видеть, как близкий человек смотрит в будущее с мрачной тревогой? Лучше пусть дразнит и улыбается.       Индро ушел вперёд, надеясь, что похмелье отпустит его до того, как он пройдет через ворота Ратае. Ян Птачек долго смотрел ему вслед, прежде чем развернул коней и направился к Богуте.       Чересчур быстро приближалась ратаевская мельница. Чем лучше она виднелась, тем сильнее из глубин души поднимались и воспоминания, и фантазии. Маркварт из недавнего сна был более чем прав — Индржих хотел семью. И уж что-что, а детей Ян не способен ему подарить. Не говоря даже обо всем прочем: господин, которому служишь — далеко не та пассия, о которой не стыдно рассказать отцу. Тем временем, его несбывшаяся надежда на семейное счастье — Тереза — была где-то рядом: наверняка, как и обычно, занята дневными делами. Продолжала ли она плакать вечерами? Его не было всего пару недель, хватило ли этого времени, чтобы подарить ей покой?       И странно даже, как за столь короткий срок душу без остатка заполнил другой человек. Хотя, пожалуй, «без остатка» все ещё было лукавством. У Индро оставалось немало сомнений относительно своего будущего. Даже если и не Тереза, то, быть может, другая девушка была бы выбором лучшим? Только как найти ту, что готова принять его грехи? Вот и оставалось — либо ложь близким, либо Ян. И каждый раз, как в голову закрадывались сомнения, выбор оказывался в пользу его пана.       К счастью, мельницу удалось пройти незамеченным. От этого было и приятно, и тяжко на душе — любопытство тянуло постучаться в дверь, поговорить; хотя бы узнать, что с ней происходит, в порядке ли она. Но разум, пусть по-прежнему затуманенный пьянством, победил, и Индржих направился дальше.       Вся надежда была на Ярослава и Янека. Обыкновенно они несли привратную службу — любимый пост у этих двоих; дело свое парни знали, и потому чаще других бывали назначены охранять городские ворота. Работа непыльная — стой себе целый день, перекидывайся с другом ленивыми шутками, не пускай в замок чернь. Лишь дважды ждала их реальная встряска — в день сожжения Скалицы, и когда они вызвались задержаться в Кутна-Горе: поглядеть на старого друга, да и большим городом насладиться подольше. Конечно, они и представить себе не могли, как все закончится: мучительной осадой, опасной вылазкой и чудесным спасением. Но из всех стражей Радцига именно эти двое с большей вероятностью могли поддаться на уговоры — и помочь земляку шнырять в замке незамеченным.       Однако была и ещё одна преграда — стражи у внешних ворот. Эти могли и узнать, и доложить. И даже не отцу, а сразу Ганушу. Можно было попробовать отвлечь их, ослабить их бдительность, но вероятность успеха была невелика, так что Индро остался внизу — вне их поля зрения — размышляя. Нужно было отдать письмо — это можно было сделать и не таясь — но если делать это в открытую, то стражи у ворот должны быть уверены, что посыльный ушел восвояси.       Шаг за шагом, в голове понемногу рождался план — словно клинок, принимающий свою форму под ударами молота. В Пиркштайн был еще один вход, припрятанный густой растительностью, незаметный со стороны и мало кому известный. На вершине холма, куда вела спрятанная от глаз лестница, всегда стоял хотя бы один стражник, и там караулили именно люди Радцига, а не Гануша. Был шанс нарваться на кого-то из знакомых среди его гарнизона. Увы, Ярослав и Янек стояли чаще у передних врат, но, быть может, удача и правда будет на стороне Индро? Или, быть может, ему самому стоит повернуть госпожу Фортуну к себе ликом?       Спокойным, уверенным шагом он поднялся к южным вратам Ратае. Как и ожидалось, стража припомнила его лицо. Несмотря ни на что, внутри Индро еще теплилась надежда, что опасения Богуты и Яна — пустой звук. Однако стоило бросить взгляд на мужчин, стоящих у врат, как сразу стало ясно — им давали отдельные указания на его счет.       — Индржих, ты ли это? — спросил тот, что стоял чуть ближе к нему, подозрительно прищуривая глаза, — Какими судьбами?       — Я должен доложиться пану Радцигу, — Индро достал запечатанное письмо из небольшой сумки с самыми нужными пожитками, помахал им перед глазами стражников, — Передам письмо — и мигом назад.       Те переглянулись, очевидно, решая, что делать.       — Мы можем передать письмо. Соловей предупреждал, что у тебя важное задание, и ты не должен его прерывать, — ответил второй, перекладывая алебарду в руки поудобнее.       — Ну, что ж, я уже здесь. Пара минут до Пиркштайна вряд ли сильно меня задержит, — судя по взглядам, которыми обменивались эти двое, они по-прежнему были в сомнениях. Видимо, инструкции от начальника стражи были не слишком подробными — однако все равно следовало быть осторожным, — Письмо для пана Радцига лично. Либо ему в руки, либо одному из его доверенных людей. Передать людям из чужого командования права не имею, не в обиду вам.       — Ладно, проходи. Но чтобы без визитов в корчму! Не знаю, что у тебя за задание, но вернуться к нему нужно как можно скорее. Задержишься — пойдем тебя искать.       — Я мигом! — заверил их Индржих, прошмыгивая через ворота и направляясь в Пиркштайн быстрым шагом. Придется выполнить обещание, и появиться на глаза вновь. Лишь бы получилось исполнить задуманное.       Сердце стучало быстрее — времени на все беседы было крайне мало. Вход в замок приближался с каждым шагом, и приходилось лишь надеяться, что дозор будут нести знакомые люди. Вот мостик над пристанищем бездомных — раньше там ютились скалицкие ребята, а сейчас, по счастью, почти никого и не осталось — кто в Прибыславицу уехал, кто в другие места, а кто-то успешно устроился здесь, в Ратае-над-Сазавой. Еще несколько шагов, и вот уже заветная дверь. Важных шишек не было рядом — и то благо. И на воротах стояли, к великому облегчению, самые доверенные люди — Ярослав и Янек. Индро едва подавил улыбку и направился к ним, слегка сбросив темп.       — У меня послание для пана Кобылы, — сходу заявил он, протягивая завернутое письмо в руки Янеку. Оба парня выглядели удивленными, но письмо Янек принял без колебаний.       — Индржих? Разве тебе положено здесь… — начал было Ярослав, но Индро лишь сурово глянул на него, и тот замолк.       — И инструкции устно, — продолжил Индржих: громко, чтобы прочие стражники слышали. Затем он наклонился к уху Янека и быстро прошептал, — Как отдашь письмо, сменись на страже тайного входа. Буду через час. Никому не сообщай, кроме Ярослава.       На лице парня, выглядевшего несколько старше из-за отрощенной на пару с Ярославом бороды, отразилась внутренняя борьба. Оба они были подданными Радцига, но и под началом Индро служили. Янек не был дураком: чуял, что что-то здесь нечисто, и сейчас, похоже, терзался решением, какому из начальников он верен больше. Внутри Индржих молился, чтобы эти двое вспомнили, как отправлялись на вылазку под его началом, как он прикрывал их стрелами с замковых стен, как он ночью спускался к пражскому лагерю, чтобы дать шанс спастись всем, рискуя собой… И Янек коротко кивнул. Этого было достаточно.       Ганушевы стражи у входа в сам город облегченно вздохнули, увидев, как Индржих уходит восвояси. Только вот путь его лежал не обратно к господину, как, должно быть, эти ребята предполагали, а на северо-восток — в обход городских стен, вдоль ручья. Если не знать, что здесь стоит искать тайный ход — и не увидишь. В какой-то момент пришлось разуться, задрать шоссы до колен и топать прямо по ручью, раздвигая в стороны густую растительность. Наконец Индро обнаружил прямо в склоне искомый проход, обрамленный каменным сводом. Вода была стылой, а течение довольно быстрым — страшновато было поскользнуться на неудобных и склизких от водорослей камнях и шлепнуться в холодную воду прямо в одежде. По счастью, ловкости Индро хватило, чтобы избежать этого, и, отодвинув очередной росток рогоза, он заметил нужный ход и шмыгнул прямо в него. Просушив ноги и обувшись, он бесшумно прокрался вверх по тоннелю и встал недалеко от места, где по обыкновению стояли стражники — прикрытый дверным проемом, он оставался незаметен. Осталось лишь дождаться, пока неизвестного мужика на посту сменит Янек.       Минуты тянулись невероятно долго. Сидеть тихо и не шевелясь становилось трудно, мышцы начинало ломить. К счастью, вскоре послышался знакомый голос — Янек выполнил обещание и пришел сменяться на пост сюда. Когда второй стражник закрыл за собой дверь, Индржих осторожно высунулся. Нельзя сказать, что Янек выглядел довольным — явно понимал, что ввязывается в сомнительную аферу.       — Ну, давай. Выкладывай, быстро, — прошептал стражник, подходя к гостю поближе.       — Мне нужна помощь, — начал Индро, понизив голос до шепота, — Дело секретное, само собой. Если вкратце — мне нужно провести в Пиркштайне несколько дней — разумеется, скрытно; никто не должен узнать.       — Зачем? — спросил Янек так же тихо, округляя глаза. На секунду показалось, что он сомневается, стоит ли продолжать, — Пан Радциг велел нам выпроваживать тебя побыстрее, если ты явишься.       — Знаю, — вздохнул Индро, — мне отец сам сказал, чтобы я пока тут не светился. Но мне правда нужно в замок попасть.       На лице Янека виднелось все больше и больше сомнений. Еще немного, и долг перевесит любую преданность старому другу — и Индржих поспешил объясниться подробнее:       — Я не затеваю ничего против отца, не волнуйся. Ты знаешь меня чуть ли не всю жизнь. Я всегда был верен пану, и уж тем более я ему верен после того, как узнал, чьей я крови.       — Я могу попросить аудиенции у пана Радцига от твоего имени, если хочешь, — попытался найти общее решение стражник.       — Так не пойдет, увы. Отец не должен знать, — заметив, что Янек нахмурился сильнее, Индро пояснил, — Мне всего лишь нужна информация, которую я не раздобуду больше нигде. Радциг все равно потом мне все поведает, не волнуйся. Я только узнаю пару вещей чуть раньше срока, невелика разница…       — Индро, я очень тебя уважаю, но… Не знаю. Если пан Радциг и так тебе все расскажет, то зачем торопиться? А если не расскажет, то, получается, ты меня подставляешь.       — Янек, это очень важно для меня. Вспомни — я готов был рисковать своей шкурой ради всех вас, ради короля, ради отца. Ничего не изменилось. Просто поверь мне — ты не навредишь никому, если поможешь мне. А если уж меня вдруг поймают — клянусь, тебя точно не сдам.       Несколько минут стражник напряженно размышлял. Он протер перчаткой лицо, вздохнул, решая, кому верен больше.       — Ладно. Я помогу, чем смогу, Ярослав — тоже. Но учти: я понятия не имею, как тебя прятать.       — Если я верно помню, — начал Индро, поглядывая в сторону входа, — пройдя через эту дверь, мы окажемся в казармах. Рядом — кладовая с доспехами и оружием для стражи. Я переоденусь стражником, а ты поможешь сделать так, чтобы меня не выдали.       — Рисково, — щелкнул языком Янек, — Не все ребята готовы держать рот на замке.       — Знаю. Но это лучшее, что я смог сообразить.       Стражник снова пристально посмотрел на односельчанина и бывшего своего командира, словно бы все еще сомневаясь, а затем дернул головой в сторону двери. Они прошли внутрь. Как оказалось, Янек не сплоховал — в коридоре якобы отдыхал Ярослав, а на деле — стоял на стреме. Индро даже выдохнул с облегчением — об этом он товарища не просил, хотя, несомненно, стоило. Только Ярослав их заметил, как Янек вернулся на свой пост.       Лишь стоило Янеку прикрыть дверь за своей спиной, как Ярослав тут же защелкнул замок внутренней двери, даря им несколько минут наедине. Помещение было небольшим; в нем располагались несколько кроватей — комната прислуги, по соседству с которой находилась казарма. Пришлось повторить свой план еще и Ярославу, и тот сомневался даже больше своего лучшего друга, но деваться было уже некуда — Янек пообещал, провел внутрь. Оставалось лишь помогать.       И часа не прошло, как у Ярослава все было готово — в кладовой получилось переодеться в форму скалицкого стражника, но главное — самые надежные люди были предупреждены, что Индро — свой, и никому нельзя о нем сообщать. Таким образом первые два этажа Пиркштайна оказались открытыми для перемещения, а вот с третьим следовало быть осторожным, потому что именно там чаще всего и находились все важные лица, включая, конечно, отца. А еще там находился обеденный зал, где Радциг вел приемы.       План был, конечно, все еще сыроват. Попасть в покои отца не составило бы проблем, при условии, что получится вызваться на сторожевой пункт у его двери в тот момент, когда его не будет в замке. Куда более сложной задачей оказалось подслушивать беседы в обеденном зале. Первой мыслью было, опять же, встать в стражу у двери, пока внутри идут переговоры, однако Индржиха могли узнать в лицо, и все пошло бы прахом. Но по завершении первого, ознакомительного, дня в Пиркштайне решение родилось само собой — услышать все происходящее в зале можно было с кухни, располагавшейся прямо под ним. Неудивительно — Индро оказался не первым, кто решил следить за беседами панов, и в углу потолка кухонь обнаружилось небольшое отверстие, сквозь которое можно было расслышать каждый звук, что раздавался внутри. Следовало, к слову, не забыть передать потом Яну, чтобы эту дырку заделали.       Первая ночь прошла в кладовой, на жестком полу, около ящиков со снаряжением. Именно там Ярослав с Янеком решили прятать его ночами. Конечно, значительная часть прислуги уже знала, что среди стражи скрывается человек. Однако скалицкие ребята оказались и впрямь надежными — судя по всему, наверх пока никто ничего не сообщил, да и, казалось, не собирался.       К сожалению, уснуть не получалось так долго, что, будь в этом помещении окно, Индржих наверняка увидел бы занимающийся рассвет. Впрочем, неудивительно — волнение, что его обнаружат, не оставляло душе покоя, и даже когда он устал достаточно, чтобы больше не терзаться переживаниями, жесткий пол и затекшие мышцы не давали как следует расслабиться.       Отключиться получилось только на пару часов, и к моменту, когда уснуть все-таки удалось, Индро был уже в таком состоянии, что ни о каких снах, хороших или плохих, не могло идти и речи.       На завтраке несколько человек смотрели на Индро с явным подозрением, но друзья заверяли, что все идет так, как должно. К счастью, пару раз удалось улучить момент, чтобы узнать кое-что и от Ярослава. Как выяснилось, вскоре здесь ожидали делегацию из Кунштадта — настолько, что стражам уже наказали высматривать их цвета у ворот: уведомить шляхту вовремя, и встретить гостей, как полагается. Иной информацией парни не обладали, но даже одно это отвечало на многие вопросы. Увы, Индржиху все больше приходилось признать, что Ян и Богута, кажется, были правы — хотя бы отчасти. Им не велено быть здесь, чтобы не пересекаться с этой делегацией. Ясное дело, обсуждать будут свадьбу. Но что еще? Да и неплохо бы узнать точную причину, почему им не следует пересекаться с гостями. Ян мог, конечно, предполагать, что от него скрывают великую тайну, но, быть может, все немного проще? Может, Гануш боится, что его подопечный нажрется, как свинья, и покажет себя с худшей стороны — прежде, чем сторона невесты окончательно примет сделку без возможности отвертеться? А отец? Может, он просто не хочет лишний раз светить своим бастардом?       Вопросов становилось тем больше, чем больше Индро об этом рассуждал. Мрачный взгляд Птачека на мотивы панов уже не казался таким странным — он ведь всю жизнь думает над подобным. И правда, политика была вещью малоприятной. Ну кто добровольно захочет подозревать самых близких людей в свершении мерзких поступков?       Так он и продолжал рассуждать, даже когда появилась возможность заглянуть наконец в покои отца. Пана Радцига не было в замке, и удалось заполучить роль стражника прямо в обеденном зале перед его покоями. Как только все стихло, Индржих достал отмычку, и, работая как мог аккуратно и тихо, отворил дверь.       Внутри он никогда раньше не бывал. Комната была достаточно небольшой: кровать, чуть ли не самая богатая, какую Индро приходилось раньше видеть, небольшое окно, богато украшенные шкафы, тумбы, а также небольшое рабочее место. Запах в комнате стоял крайне приятный — пахло полевыми цветами, хоть самих цветов и не было видно нигде. Это удивляло, только вот времени на пустые восторги не было — нужно было найти что-то важное, что-то о планах отца, и как можно скорее.       Рабочее место было, само собой, нужно было обыскать в первую очередь. На столе лежал целый ворох бумаг — в основном, крайне сложно читаемых и весьма бесполезных. Из того, что удалось разобрать, нашлись счета — много разных счетов — оплата гарнизона, кухарок, уборщиков, поддержание порядка в замке… Были на столе также и жалобы, просьбы, донесения — много разных, от разных лиц. Пану явно приходилось чуть ли не ежедневно разрешать мелкие конфликты. Но все это было не тем, что требовалось. Никакой личной переписки, никаких пометок о Яне или Гануше — ничего. Индро начинал нервничать — если кто-то заметит, что он отлынивает от охраны двери, да еще и в покоях пана… Времени было мало. Его взгляд привлек запертый на замок ящик в столе. Наверняка все самые важные бумаги находились именно там. Он оглянулся по сторонам, выглянул в обеденный зал, убедился, что никого нет рядом и не слышно шагов, и начал попытку взлома. Только вот замок оказался очень мелким — отмычка едва пролезала внутрь, и простые движения внутри замка никак не хотели его отворять: для такой тонкой работы требовался инструмент поизящнее. Чертыхнувшись, Индро бросил свою затею и вернулся на пост. Придется выискивать секреты отца иным способом.       Еще несколько дней прошли без каких-либо важных открытий. Спать приходилось там же, среди снаряжения. Ночами было некомфортно, холодно и тревожно. Не всегда получалось поесть: пару раз, когда Индро только собирался прошмыгнуть на кухню, друзья сообщали, что показываться на глаза там не следует. Когда отец возвращался в замок, прятаться нужно было особенно тщательно. Ребята из стражи и из прислуги ничего нового сказать не могли, а повторная попытка порыться в отцовских вещах не принесла желаемых результатов — кроме как в ящике, который был оснащен слишком сложным замком, ничего интересного нигде не нашлось: ни под кроватью, ни в шкафах с одеждой. Вскрыть ящик так и не получилось. Достаточно ли Яну и Богуте будет того, что их выпроводили из Ратае как раз на то время, когда ждали кундштадскую делегацию?       Новости пришли неожиданно. Гонец принес вести — делегация прибудет уже завтра. Из подслушанных разговоров Индро понял, что принимать ее планировалось в Верхнем замке, а не в Пиркштайне, и соваться туда было крайне опасно. Впрочем, нельзя было полностью исключать такую возможность.       Были и новости поинтересней. Из Верхнего замка пришел вестник, сообщивший, что Гануш зайдет на ужин к Радцигу: как видно, в связи со скорым приездом гостей из Кундштадта. Это был шанс воспользоваться той самой дыркой в полу и подслушать, о чем пойдет разговор. Оставалось лишь договориться, чтобы на кухне Индро никто не мешал.       — …на два дня. Все уже готово — даже кабана притащили, — то был голос Гануша, который Индржих смог поймать лишь на середине фразы. Уже некоторое время они с Радцигом что-то обсуждали, но кухни освободили только сейчас, и получилось, глупо расположившись на столе, прислушаться к звукам, доносящимся из дырки в полу. На страже в кухню стоял Янек. Обычно там не караулили, но кто-то должен был предупредить его, случись что.       — Отлично. Я подготовил контракт. Передашь своему писарю, чтобы зачитал все вслух, — отвечал ему отец. Значит, в том ящике все же лежало нечто важное? Индро скривился, ругая себя за то, что не смог взломать его.       — Мои парни докладывали, что видели Индржиха у ворот, — начал Гануш заискивающим голосом.       — Все верно, — отвечал ему Радциг, вздыхая, — Он решил сам доехать до Ратае, чтобы передать мне письмо.       — Не додумался послать гонца? Ха! Ну, стража на воротах сказала, что он уехал почти сразу, как появился. Должно быть, все сходится. Надеюсь, он не успел узнать о приезде Кунштадтов, — Гануш остановился ненадолго, причмокнул губами, — Но меня больше интересует, какие новости он прислал.       — Если кратко, Птачек согласен на свадьбу и явится вовремя.       — Слава Иисусе!       — Я бы не расслаблялся так легко, друг мой, — продолжал отец, вздыхая, — Меня не оставляет чувство, что сын не просто так здесь объявился. Твой подопечный, может, и беспечен, но они близкие друзья, и Индро вовсе не глуп.       — И Индро ничерта не сделает, пока Ян ему не прикажет. Не против тебя уж точно.       — Ты уверен? В прошлом он уже показал, скажем так, весьма выраженную самостоятельность.       — Но мальчишка тебе всем обязан! — поднял Гануш голос, — Жизнью, позицией, опытом. Даже тот сраный меч ты ему подарил!       — Точно так же, как Птачек всем обязан тебе. Хотя, — в голосе отца слышалась усмешка, — Это скорее ты всем обязан ему.       — Уймись. Я не просто так воспитывал его дураком.       — Так ли ты в этом уверен? Может, он и ненавидит учиться и заниматься серьезными делами, но в Сухдоле показал себя очень хорошо.       — В Сухдоле у него был Жижка, чтобы вправлять мозги там, где своих не хватает. Да и Индро был рядом.       — Ладно, хватит, — вздохнул Радциг. Послышался стук шагов по комнате, и затем голос отца зазвучал приглушённо, — Это все полемика. У нас есть более насущный вопрос. Как ты собрался справляться с его амбициями после свадьбы?       — Думаю, лучшим вариантом будет медовый месяц где-нибудь в глуши. Он будет вне себя от радости — ещё месяц пить и развлекаться с девкой, пусть она и будет женой.       — Хм, вероятно, это сработает. Я готов выделить несколько человек, чтобы… приглядеть за панычем, и… убедить его попьянствовать ещё немного, если потребуется.       Сердце Индржиха упало в пятки. Он не верил своим ушам.       — Опять Индро?       — Ни в коем случае. Я не смогу найти весомого аргумента, чтобы заставить его делать такое против друга. И не хочу ссорить их на случай, если потребуется внимать к благоразумию Птачека, — отец вздохнул ещё раз, — Пришли вести, что Сигизмунд все ещё не собирается сдаваться. Мне придется покинуть Ратае на время для защиты нашего государства, а Индро отправится на выручку к Лихтенштейну. Это пойдет ему на пользу.       — Почему так? — спросил Гануш так, будто разговор ему уже поднадоел.       — Видишь ли, в отличие от тебя и Птачека, я горжусь своим сыном и пророчу ему великое будущее. Не ждал, конечно, что один из моих бастардов себя так проявит, но рад, что так вышло. Он хороший парень, со светлой головой и выносливым телом. Он уже стал отличным воином, исполнителем, готовым принимать собственные решения. Но его характер все ещё мягок. В столь ответственном деле он либо сломается, либо закалится.       — Раз он так мягок, твой сын, разве не боязно отправлять его прямо под нос короля? — усмехнулся Гануш.       Послышался звук отпиваемой жидкости.       — Чего мне бояться? Это ведь испытание, в каком-то смысле. Мир высокой политики не для слабых духом, — голос отца звучал немного мечтательно.       — Неужели? — оживился Гануш, громко опуская кружку на стол, — Ты все-таки думаешь признать его?       — Если в ближайшие пару лет не случится с супружеством — он мой лучший вариант. К тому времени он должен быть уже достаточно подготовлен.       — Надо же, блядь. Спустя столько лет ты почти сдался найти богатенькую женушку, хо-хо!       — Я бы не советовал тебе усердствовать, мой друг, — в голосе Радцига послышался ледяной холод. Так необычно для отца…       — Ладно тебе, уж и подтрунить нельзя над старым товарищем, — буркнул Гануш, вновь выпивая.       — Подумай лучше, что будешь делать с племянником, или кто он там тебе, когда ему надоест его медовый месяц, — вернулся отец к главной теме.       — Не знаю пока. У меня не меньше месяца на рассуждения, ха!       — Лучше бы подумал сразу. Как я уже сказал, меня какое-то время не будет, но вернуться в Ратае придется. Думаю, ты не хочешь, чтобы я был гостем уже у пана Птачека?       — У мальца здесь власти нет. Чем бы он ни прикрывался, гарнизон не подчинится, — снова слышно было, как кто-то пьет.       — Это, конечно, правда, но вряд ли ты хочешь, чтобы от отчаянья он присягнул Сигизмунду, и город отобрали у тебя во время вторжения, да ещё посадив во главе законного наследника? Вдобавок уведя союз с Кунштадтами прямо из-под твоего носа… — Радциг щёлкнул языком, и даже слегка засмеялся.       — Да он не посмеет! Яйца ещё не выросли для такого маневра! — Гануш смачно выругался ещё несколько раз, а затем продолжил, тише и спокойнее, — Но ты прав, вероятность такая, пусть и крайне мала, но не нулевая. Я подумаю над этим получше, но завтра. Сегодня мне в голову идут не планы, а лишь вино.       — Старый ты алкаш.       — Сам не лучше, — парировал Гануш, разливая напитки, — Я тебя ещё в молодые годы знал, не забывай.       — И то правда. Но все же стоит ещё раз обсудить, как будем привечать Кунштадтов. Льстить придется грамотно и скоординированно, чтобы выбить лучшие условия.       — О, ну здесь-то все схвачено. Видишь ли, у меня…       — Кушать захотелось! — раздался протяжный голос с другой стороны, от двери в кухни, прерывая беседу. Это был Янек, сказавший контрольную фразу. Пора было сматываться.       Уже в кладовой, как ни в чем не бывало пройдя мимо не слишком лояльной кухарки, Индро наконец остановился, чтобы обдумать все то, что услышал. Разговор казался настоящим безумием: было ощущение, что его невозможно понять, разобрать, разложить по полочкам. Вся жизнь будто перевернулась в один миг вверх тормашками, и новые события проносились мимо, минуя голову. Секреты, планы, предательства… планы вокруг планов. Ян был прав. Богута был прав.       Индржих прислонился спиной к стене, утер пот со лба. Спина и шея затекли от долгого бездвижья, тело ломило. Ноги подкашивались сами собой, и медленно, не отлипая от стены, он сполз на пол, теряя под собой опору, не ощущая холода камня, не замечая мелких камешков, царапающих спину и руки.       Как теперь быть? Как жить в мире, в котором все оказалось вывернуто наизнанку?