Добро пожаловать в деревню Яндон! (Обратный билет не предусмотрен)

Читать главу рекомендуется под песню Феодора – Цветочный аромат В глухой деревне Яндон, затерянной среди бескрайних рисовых чеков, вечерний туман стелется, как дымок от ондоля, окутывая ханоки с резными маду. Говорят, что эти старые дома помнят шепот предков, а по ночам в их темных углах шевелятся тени забытых духов. Они сливаются с шорохом сухого кимчи в руках аджумм, сидящих у очага. Их голоса, тихие, как шум осенних листьев, рассказывают о кумихо, что бродят в лунные ночи, о проклятых янбанских родах, чьи тени до сих пор блуждают у заросших травой могил. Под сенью древней сагва наму, что склонилась у дома бабули Мунбёль, поселился юноша, тихий, как первый снег на Пхальгванхве. Говорят, он родился в ночь, когда Кумихо ступила на край рисового поля, оставив следы, обернувшиеся белыми хризантемами. Никто не знает, откуда он пришел, но старейшины шепчут, что в его глазах отражаются лисьи тропы, а в жилах течет не то кровь, не то лунный свет. А у ворот, где тени Чхусока пляшут даже в безветренную ночь, кружит сын председателя деревни. То ли хонъяк свела их пути, то ли судьба, записанная старыми иероглифами на пожелтевшем свитке, что хранится в заброшенном храме на окраине деревни. Говорят, в ночь Чхусока, когда духи предков бродят меж мирами, он видел, как под луной шевелится тень без хозяина - то ли покойный янбан, то ли сам Токкэби, затаившийся в родовом склепе. Старый мудан из соседней деревни сказал, что это следы Мо-ны - духа несостоявшихся браков, что преследует род, где когда-то заживо похоронили невесту в свадебном ханбоке. В Яндоне даже шелест маэхуль - весть, даже звон буддийского колокольчика - намек. Особенно когда Сансин-ним - Старуха-смерть - приоткрывает каменные глаза, и тени в горах начинают двигаться. Старейшины шепчут, что если в полночь положить перед духами чашку чистой воды и три зернышка кунжута, можно услышать, как в темноте переговариваются Куйсин — демоны-писари, пересчитывающие грехи живых. В Яндоне знают - если в кувшине с макколи появилась кровь - это Чхве Гвишин, дух-мститель, требует поминальной трапезы. А когда на могильных плитах проступают капли воды без дождя - значит, мертвые плачут о неотомщенной обиде. И если ты услышишь пение без голоса из старого колодца, брось туда белую нить - может быть, это твоя покойная мать пытается передать предупреждение. А когда наступает время Тэборыма, старейшины совершают обряд - закапывают у старого колодца куксы, замешанные на слезах, чтобы ублажить голодных духов. Но если еда исчезает слишком быстро, все знают - это не собаки, это Ёнван-ним пробует угощение, прежде чем решить, чья душа скоро отправится в его чертоги. И если однажды ты услышишь, как в пустых рисовых чеках кто-то зовет тебя по имени голосом, похожим на шорох высохших стеблей, то не оборачивайся. Это может быть Чвисин, дух земли, требующий жертвы. Или же самадо - дорога мертвых, что иногда открывается для тех, кто забыл вовремя почтить предков. Сейчас, когда луна становится слишком большой, а лягушки в пруду замолкают разом, старейшины шепчут молитвы и завязывают на ветвях священной сосны бумажные ленты с именами живых. Потому что знают: скоро Кёнси, духи голода, придут проверять, достоин ли Яндон еще одного урожая. И тогда в темноте заскрипят половицы в пустых домах... Здесь граница между мирами тонка, как рисовый лист. И те, кто приходит в Яндон, должны помнить: не всякий туман рассеивается с восходом солнца, и не всякая тень принадлежит живым. Автобус мягко остановился на окраине, слегка качнув молодые веточки барбариса - «хыльгачхи», как называли его местные старики. Два столба, прикрытые тентом, заменяли остановку, рядом на табличке, испещрённой традиционными иероглифами, значилось: «양동마을» (Яндон маыль) - деревня Яндон. Рядом кто-то приписал: "Советуют 9 из 10 местных духов! (Десятый вас просто ещё не нашёл)". Начало лета в городе выдалось жарким и сухим, горло саднило от пыли и на улице и дома. От асфальта поднимался горячий пар, резавший глаза и нос. И даже в небольшом районе Тэхёна, где дома, словно ханоки, теснились друг к другу, а узкие переулки едва пропускали ветерок, жарило невыносимо. Готовиться к сунын в таком аду - даже врагу желать не станешь, сжалишься. Но здесь... Воздух был пропитан ароматом соевой пасты доенджан. Вдалеке слышался ритмичный стук топора - наверное, кто-то колол дрова для ондоля. А над головой, цепляясь за провода, трепетали цветные бумажные флажки джанъёнси - обереги от злых духов. Тишину нарушил лишь звон колокольчика с шеи проходящей мимо коричневой джиндо - собаки, гордо несущей свою ношу в зубах. Здесь время текло иначе. - Аджосси, - Тэхён, единственный пассажир, поклонился и поправил съехавшую лямку рюкзака. - Спасибо вам и счастливого пути. - Иди иди, - дядюшка махнул рукой и завел мотор, - тебе вот по этой дорожке, через рощицу. Бабуля Мунбёль на уши всех кумушек деревенских подняла, будь готов, что тебя уже у ворот выкрадут и накормят. Рассмеявшись, Тэхён снова поклонился и подождал, пока автобус скроется за поворотом разбитой дороги, взметая в воздух пыль. Но здесь и правда красота. Тэхён вошел в рощу, щурясь от зелени и яркого солнечного света, пробивающегося сквозь листву. Насыщенная, сочная молодая листва наму сладко пахла свежестью, кустарники дикой смородины клонили ветви навстречу юному мальчишке, словно приветствуя, радуясь его приходу и шепча: «Онё-онё, погавассо!» И даже рюкзак, тяжело оттягивающий плечо и небольшой чемодан с учебниками, чьи колесики застревали в неглубоких ухабах и ямках, не могли испортить охватившего вдруг Тэхёна удовлетворения, внезапно стукнувшего по макушке счастья, так, что сердце защемило. Откуда-то слева послышался неясный, далекий еще шум, то ли ручей, то ли шелест полевых цветов и трав. Листва зашуршала, зашептались миндаре и запах, разбавленный ароматами наступающего лета, что щелкнул Тэхёна по носу, пронесся мимо, но остался непонятым им, пока неузнанным. Теплый ветер, растрепав отросшие кудри и шнурки толстовки, полетел дальше по своим делам. Тэхён не торопился, медленно брел по лесной тропке и крутил головой, удивляясь, что и черемуха в этом укромном местечке Кореи только-только начала зацветать, белые бутоны не спешили распускаться, прятали соцветия и пушок пыльцы от пчел и бабочек. Как хорошо будет здесь читать и учить даты, что в городе никак не могли запомниться из-за гвалта клаксонов, сигнализаций и просто ора соседей, вечно что-то деливших. Он прислонился к тонкому стволу зацветающей черемухи и оттер испарину со лба, переводя дыхание. Откинул голову и посмотрел вверх, на чистое голубое небо, которое выглядывало из-за листвы - ни единого облачка не проплывало на нем, только ласточки чертили линиями гладь. Шум усилился, кто-то кричал зычным, низким голосом, растягивая гласные и угрожая кровавой расправой. Он нарастал, приближался, листва шуршала громче и сухие ветки трещали под чьим-то тяжелым шагом. Тэхён удивленно охнул, когда из-за деревьев и высоких стеблей ромашек на него выбежал... - Гусь? - растерянно пробормотал Тэхён. Жирная птица, раскинув крылья и переваливаясь на перепончатых лапках, важно пробежала мимо, скрываясь в высокой траве. Повернувшись в след удирающему хулигану, Тэхён засмеялся и не заметил, как медленно спустился с дерева и запутался в его волосах первый распустившийся, а оттого самый сладкий и ароматный цветочек черемухи. - Ну, держись, сука!! Размытой тенью вслед за беглецом мимо Тэхёна пронесся кто-то, кого он так и не успел разглядеть. Черный глаз только на миг скосил в его сторону, мазнул взглядом по мягким изгибам лица и лепесткам в волосах. Понадобилось меньше секунды, чтобы зрачок успел затопить радужку, а сердце дать правильный ритм. Омега лениво приоткрыла один глаз, чувствуя, как веки слипаются от дремы, а воздух трепещет в ноздрях чем-то новым, острым, царапающим изнутри. Ушная раковина дрогнула, повернулась на звук, улавливая каждый шорох, каждый вздох ветра, несущий этот странный, манящий зов. Коготки непроизвольно впились в землю, когда она медленно поднялась, вытягиваясь всем телом, как кошка после сна. Шерсть на загривке слегка взъерошилась, а губы дрогнули, обнажая крохотные клыки в предвкушении. Из-за дерева, сокрушая ветки мощными лапами, вышел огромный волк. Его шкура пахла дымом и железом, мускулы играли под темной шерстью с каждым шагом. Ноздри раздулись, вбирая запах омеги - сладкий, с горчинкой страха. Он рыкнул, низко, грудью, звук прокатился по земле, заставляя мелких зверьков затаиться в норах. Но омега лишь присела, наклонила голову, и ее зрачки расширились, ловя отблески света на его шерсти. И тогда он рухнул на спину, шершавым языком облизнул пасть, подставив горло и живот - голую, уязвимую плоть. Камни впились в шкуру, но он терся о них, как одержимый, всем телом впитывая ее запах. А он был пьянящий, этот запах - нежные феромоны молодого самца, уже густые, как спелые ягоды, обволакивали его, липли к подпаленным ушам, забивались в ноздри, заставляя сердце биться чаще. Он заскулил, высоко, по-щенячьи, и вскочил на лапы, когтями скребя землю. Хвост метался, шерсть на холке топорщилась, а в пасти стоял сладковатый привкус - волк уже не мог остановиться, ему нужно было больше. Но милая омега уже достаточно подразнила для первого раза, скрылась, унося с собой цветочный сладкий аромат, но обязательно обещая, что теперь они, эти искры восхитительного густого запаха, только для единственного зверя. Волк резко дернул головой, ноздри сжались, втягивая воздух. Потом раздалось глухое рычание, шерсть встала дыбом, клыки обнажились. И он рванул вперед, сбивая кусты, слюна капала на землю. Он не упустит. Ни за что. Толком ничего не поняв, испугавшись и вжавшись в ствол черемухи, чуть не столкнувшись с каким-то придурком, Тэхён еще постоял, вспоминая широкую, блестящую от пота спину, которую только и успел заметить. Он стряхнул цветы с волос и скрылся за поворотом лесной тропинки. Традиционный ханок с изогнутой черепичной крышей прятался за невысоким деревянным забором, потемневшим от времени и дождей. У его калитки, словно старожилы, склонились ветви старой сливы - тяжелые, густые, усыпанные цветами. Их аромат смешивался с запахом нагретой солнцем древесины и дымком, струившимся из печной трубы. Пока Тэхён уплетал за обе щеки банчан - соленые кимчи, хрустящие ттокпокки и пряные чорим - которые бабуля Мунбёль наготовила целыми тазиками к его приезду, сама старушка, облаченная в просторный ханбок с выцветшими от стирки узорами, копошилась в огороде за домом. Ее мозолистые пальцы ловко выдергивали сорняки, а под нос она мурлыкала старинную пхансори, отбивая ритм деревянной лопаткой о край грядки. Чемодан и рюкзак Тэхёна так и остались валяться на широком деревянном тэчхон - крытой веранде, где обычно сушили перец и вялили рыбу. Солнце уже успело нагреть доски, и от них тянуло сухим теплом, как от печки. Разморенный домашней едой, свежим воздухом и мерным стрекотом цикад, Тэхён растянулся на прохладной мёнчжу - плетеной циновке, - лениво наблюдая за пляской солнечных зайчиков, пробивающихся сквозь листву. Здесь даже воздух был другим: густым, как пар от только что заваренного порича, с нотками сырой земли, ферментированных соевых бобов и чего-то неуловимо родного. Как легко здесь дышалось и думалось, скорее уже хотелось выйти за калитку, осмотреть небольшую деревню и сунуть нос куда не следует. А может и встретить кого… - Бабуля Мунбёль! - растягивая гласные заорали из-за ворот. Голосом таким громким, что даже воробьи со сливы встрепенулись и слетели вверх, рассыпаясь черточками на фоне синего неба. - Я такое принес! открывайте дверцы. Тэхён, досматривавший послеобеденный сон на мёнчжу, вздрогнул и перекатился к стене, инстинктивно прижимаясь к прохладной бумажной ширме ханди. Через щель в ставнях он увидел высокого парня в мятых спортивных штанах, закатанных до колен, с растрёпанными волосами, будто он только что вылетел с рисового поля. Под мышкой у того беспокойно бился белый гусь, отчаянно хлопая крыльями. - А-а, господин Чон, - бабуля Мунбёль, вытирая руки о передник хомбок, неспешно вышла из-под тени и подошла к калитке, отворила ее. - Футболку то накинь, бесстыдник. - Не до того, хальмони... я вот... вам тут... Парень смущенно почесал макушку и пнул камешек. - Гуся принес вам, возьмете? - Это не тот ли, за которым ты все утро гонялся? - А-а, мудрая бабуля Мунбёль, слухи о вашем проницательном уме правдивы… - Чонгук засмеялся, и его глаза исчезли в узких щёлках, как у кота, наевшегося сметаны. - Для вас отлавливал, он же когда еще яичком был по осени, как увидел его, скорлупку эту белейшую - всё думаю, вам отдам и не иначе, прям ревную уже! Хотите сам перья ощипаю? Дайте-ка войти… Гусь, словно поняв свою участь, возмущённо зашипел, выгнув шею, и попытался цапнуть оболтуса за руку. - Да на кой он мне? И кого ты там высматриваешь? Взгляд бабули скользнул к дому, где за ширмой мелькнула тень. - У вас же гости, да? - Чонгук небрежно прислонился бедром к воротам, задев ветку сливы, и несколько лепестков упали на траву. Он указал пальцем на рюкзак, брошенный на деревянном крыльце. - Кто пожаловал? Че отцу передать? - Скажи господину председателю - внук ко мне на лето приехал, пусть не переживает, - голос старушки смягчился. - Он хороший мальчик, к экзаменам готовится, поэтому никаких неудобств не будет. А ты нос свой поменьше сюда кажи. - Почему это? - парень широкой ладонью сжал клюв, всё норовивший его ущипнуть. – Бабуля! да я жить без вас не могу, верите? как вечер всё думаю, что там моя хальмони делает, как поживает? В гости тянет, ноги сами несут по кустам и лесам. - Ой, заливает… не твоего ума дело, баб-я, почему да как. Ступай, у меня дел по горло. - Ну бабуля Мунбёль, - заныл тот и всунул мощную ногу в сланце в проем, не давая закрыть калитку, - вы так жестоки сегодня ко мне, душа плачет. Давайте помогу, чего сделать? Дрова поколоть или траву подрезать? А-а! вижу у вас крыша покосилась, ну-ка подвиньтесь, щас закрутим все гайки. Какой тенёк у вас приятный вон… О, вы комнату на чердаке обживать собираетесь? Бабуля грозно нахмурилась как тигрица перед прыжком, смерив парня взглядом, а потом нежно скрутила Чонгука за ухо. - Ты глянь, как со старшими разговаривает, да я председателю расскажу - с поля летом не выйдешь. А чего за шишка? - О... это я... случайно, - отмахнулся Чонгук, вспоминая, как выловив на мгновение черты того самого лица, больше уже ничего не видел перед собой, а потом не видел тем более, вписавшись лбом в дерево до цветных звездочек. - Глаза куда твои смотрят?.. - бабуля Мунбёль цокнула языком, выкручивая ухо Чонгуку так, будто собиралась оторвать его вместе с серебряной серьгой. Её пальцы пахли лекарственной мазью и свежесорванным ккаэннип. - Осторожнее будь. - А гуся то... - Айщ! - фыркнула старушка, хлопнув его по затылку. - Давай своего гуся, а сам иди. И не ошивайся здесь больше. - Даже воды попить нельзя зайти? - настаивал Чонгук, играючи пытаясь вырваться из стального захвата, но не отступая от ворот. - Жажда замучала, ахх... сердце так колотится от обезвоживания... чувствую не дотяну до дома, погибну на полпути... спасите, тетушка, этого достопочтенного… - Ты то не дойдешь? - старушка рассмеялась, и её морщинистое лицо стало похоже на сушёный персик. Она потрепала парня по взъерошенным волосам, пахнущим солнцем и свежескошенной травой. - Не дури, а гуся своего отпусти, пусть во дворе траву щипает. Чонгук отпустил птицу и дал ей ласкового пинка, загоняя внутрь. - Зовите его Чон-младший, он же мне как сын был, эх… - вздохнул он, подмигивая. - Так я захожу? Уже вижу, как крышу вам чиню, работы до вечера, а потом и накормите… с ночевкой, кстати, можно остаться?.. Получив подзатыльник и щелчок по носу, он еще некоторое время постоял у закрытой калитки, сунув руки в карманы мешковатых штанов. Уходить не хотелось, а почему и сам не понимал. Невозмутимо оглядевшись по сторонам и никого не заметив на узкой деревенской улочке, он припал горячим измученным ухом к замочной скважине в калитке и лицо моментально вспыхнуло. - Кто это был? - спокойный, тихий голос донесся из глубины сада и торопливо добавил. - Я просто спросил, не подумай лишнего... - Не бери в голову. Вещи бы поднял наверх. - Ага... И все же показалось, что вы хорошо знакомы и это важный господин, а ты прогнала... - Незачем тебе его знать. Ступай давай, отоспись с дороги. - Помогу убрать тебе со стола... Ой, а гусь в дом зашел… - И чего господин Чон делает, а? – старшая из кумушек сплюнула тыквенную шелуху в жестяную банку из-под сладкого рисового напитка, удивленно рассматривая согнувшегося у калитки бугая. - Ох, и правда солнышко сегодня печет, вот и охламона нашего ударило видать, – подхватила другая тетушка и оперлась на забор, обмахивая лицо платком, расшитым лепестками сакуры. - Эй, Ханыль-а, иди-ка сюда глянь, узнаешь? - И правда, - третья соседка приложила ладонь козырьком, угадывая знакомую фигуру. - Неужто бабуля Мунбёль приглянулась? Или гость ее юный? Кто б мог подумать... ты посмотри... Онна, и мне отсыпь. Раздался дружный щелчок скорлупы, и все три тётушки синхронно вздохнули - то ли от жары, то ли от нахлынувших сплетен. - Одного не понимаю, забор-то не глухой, он зачем к воротам прижался? - задумчиво протянула Чхэ Ён, повязывая платок обратно на голову. - Пойду узнаю да обсудим потом… Воздух над рисовыми чеками дрожал от зноя, а цикады трещали так громко, что заглушали даже шум ручья под деревянным мостиком. - Чон-сси, - раздался вдруг сладкий голос за спиной. - А вы чего такое подслушиваете? Господин Чон, пойманный на месте преступления, вальяжно обернулся и даже бровью не повел. - А-а, день добрый - он размашисто поклонился, снимая несуществующую шляпу и запел, растягивая звуки, - милая аджумма, вот обход делаю по деревне, воздухом дышу. Вижу, дела плохо идут у бабули Мунбёль, дай, думаю, загляну - дома али нет, найдется может работа мне по силам. - И какая работа тебе не по силам будет, да и какие же дела не ладятся? – Чхэ Ён расплылась в улыбке и поднесла руку к металлическому кольцу, чтобы постучать. – Раз так, надо узнать и помочь, правда? Чонгук сдул челку с лица и сунул руки в карманы. - Ах, - вздохнул он и закатил глаза к небу, - вот прислушался сейчас и… послушайте-ка, а? кто-то зовет, пора и честь знать. Рад был свидеться, низкий поклон, аджумма, зовите в любое время, этот парень на все руки мастер. И от солнца головку свою светлую закрывайте, и кушайте хорошо. Поклоны вам бью и аджосси привет от меня. К малышам зайду на днях, на рыбалку сходим. - Передам, передам, - рассмеялась Чхэ Ён, - да только не слышу, чтобы звал кто-то. Это вы бы шляпу надевали, солнышко то ой как ударить может. Свидимся, господин Чон?.. Но уважаемый господин Чон, загребая ногами землю, уже понуро плел по кустам, получив от ворот поворот. - Странный он сегодня, - протянула подошедшая Онна, обмахиваясь веером. - Может что случилось? Да и пошел куда-то не в ту сторону… - Ой, девчонки, а видели красный какой? - Ханыль залилась смехом и щипнула себя за щечки. - Ну и ну... А черемуха и правда зацвела. Белоснежные цветы рассыпались по деревне, как рисовые зерна после осеннего урожая. Их сладковато-горький аромат, смешиваясь с дымком от ондальных печей, запахом соевых бобов и свежевыстиранного хлопкового белья, развешанного во дворах. Стелился по улочкам, проникая сквозь раздвижные бумажные двери в дома, где усталые крестьяне мыли ноги в деревянных тазах с теплой водой. Сын председателя деревни развалился под деревом, закинув руки за голову. Резиновый сланец болтался на одной ноге, ритмично постукивая по пятке. Во рту он лениво перекатывал стебель пырея, а взгляд его, полуприкрытый от усталости, был устремлён куда-то в сторону дома бабули Мунбёль, куда вход ему теперь медом намазан. «Вот же повезло…» - думал он, вспоминая, как утром носился за тем самым гусем по всему рисовому полю и рощице, пока птица не загнала его прямиком к тому самому, у дерева. Грудь Чонгука выпятилась колесом, бандитская ухмылка растянула губы - гусь был самым откормленным в его хозяйстве, и на суп, и на подушку сгодится. Не зря погнался за сбежавшей птицей, которая все никак в руки не давалась. Со стороны общего амбара доносились голоса - мужчины, наверное, уже собрались вокруг бочки с макколи, обсуждая урожай и сплетничая о соседях. А Чонгук лежал и слушал, как ветер шевелит листву, как где-то хлопает калитка, как в кустах шуршит ёж - обычные звуки деревни, которые почему-то сегодня казались ему особенно важными. Где-то вдали заливался вечерний перепел, а с речки доносилось шлепанье деревянных ккомусин по мокрым камням - деревенские женщины полоскали белье перед закатом. Чонгук лениво потянулся. Мозолистые пальцы аккуратно сняли со лба нежный цветок черёмухи. Глубоко вдохнув, молодой мужчина низко засмеялся, прикрывая глаза и оставляя цветочек лежать на кончике носа. Он усмехнулся, перевернулся на бок и, подложив ладонь под щёку, размечтался, прищуривая глаза от наслаждения. Над головой бутоны набухали, раскрывали белые лепестки навстречу закатному солнцу, окрашенному в розовое и алое небу. И вместе с ними расцветало что-то еще, такое понятное и совершенно человеческое чувство, древнее в своей простоте и неизбежности. Тени становились длиннее, обволакивая деревню мягким сиреневым покрывалом. В открытых окнах ханоков замигали тусклые огоньки - кто-то зажигал масляные лампы, кто-то включал старенькие электрические фонари. Из труб вились тонкие струйки дыма - хозяйки догревали на ондольных печах воду для вечернего омовения. Запела вечерняя песня - это старая Аса-хальмони, сидя на деревянном крыльце, напевала старинную колыбельную внукам. Её хрипловатый голос сливался с шелестом бамбуковых зарослей за околицей. Песня будто ручей, журчала в вечерней тишине, напоминая о временах, когда деревня была моложе, а ночи длиннее. В ответ ей из соседнего двора раздался смех, там молодые парни, закончив дневные работы, играли в ятнори, бросая деревянные палочки и выкрикивая ставки. Из трубы кухни бабули Мунбёль струйкой поднимался дымок - она подогревала воду для вечернего чая с юджу, чтобы успокоить нервы перед сном. Бабуля Мунбёль вышла во двор с корзиной белья. В последних лучах заката её фигура казалась почти прозрачной, как дух предков, вышедший из сансиндана. Она не спеша развешивала на верёвке выстиранные ханбоки, их белые рукава трепетали на тёплом ветру, словно крылья журавлей. Тэхён, свесив ноги с чердачного окна, что-то рассказывал бабуле, жестикулируя руками. Его смех, лёгкий и звонкий, казалось, танцевал в воздухе вместе с белыми рукавами ханбоков, развевающимися на верёвке. Где-то вдали закуковала кукушка, предвещая долгую, тёплую ночь. За речкой в сосновом бору заухал филин, а с рисовых чеков донесся шорох – деревенский кот выслеживал добычу. И над всем этим царила черёмуха, её лепестки, освещённые последними лучами солнца, казались золотыми мотыльками, готовыми вот-вот взлететь в темнеющее небо. А деревня Яндон потихоньку засыпала, убаюканная шёпотом листвы и мерным стрекотом сверчков.