Глава первая. В которой рисовый магнат и юноша смущаются, ведь старый свиток судьбы уже развернулся. Аджуммы пустили в ход местные легенды и свадебные приметы, а бабуля Мунбёль начала молиться.
17 апреля 2025 г., 16:07
Глава первая. В которой рисовый магнат и юноша смущаются, ведь старый свиток судьбы уже развернулся. Аджуммы пустили в ход местные легенды и свадебные приметы, а бабуля Мунбёль срочно начала молиться Сансину, хотя древняя наму роняла лепестки - знак, что духи одобряют.
Тишина… Та самая, густая и бархатистая, что бывает только перед самым рассветом. Ещё темно, но ночь уже мягко отступает, растворяясь в лёгкой дымке над рисовыми полями. Нет ни шума дня, ни голосов, лишь редкое потрескивание веток да лёгкий шелест листьев, будто природа осторожно переворачивается во сне на другой бочок или на прохладную сторону кровати. Воздух прохладен, словно его только что спряли из росы и утреннего ветерка. Он влажный и свежий, наполненный ароматом сосновых холмов, чернозема, едва уловимой сладости цветущей акации и чуть уловимой дымкой - кто-то из деревенских, может, старик на дальнем краю, уже растопил глиняную печь. Ветерок шевелит листья каштанов, а где-то вдалеке, в предрассветной тишине, слышится перекличка цикад - их стрекотание то затихает, то вновь оживает, сама природа медленно просыпается. Деревня ещё спит. Низкие дома с изогнутыми черепичными крышами тонут в полумраке, лишь кое-где в окнах мелькает тусклый свет - рано встающие хозяйки уже начинают готовить завтрак для мужей, уходящих на работу под палящее дневное солнце. Из труб поднимаются тонкие струйки дыма, смешиваясь с утренним туманом, и запах тлеющих дров щекочет ноздри, напоминая о грядущем дне. На рисовых чеках, затянутых серебристой плёнкой воды, дрожит первое отражение неба - пока ещё тёмно-синего, но уже с размытой жемчужной полосой на востоке. Вдоль узких межевых тропинок, усыпанных росой, стоят пугала в старых соломенных шляпах, их тени медленно удлиняются, будто потягиваясь вместе с землёй. Где-то за холмом кричит султанка - сначала одна, потом другая, и их перекличка разносится эхом по долине. В ответ, лениво покряхтывая, просыпаются утки в деревенском пруду. Где-то вдали сонно курлыкает журавль, из садов доносится первое неуверенное чириканье жаворонка. А потом, словно по сигналу, начинают петь птицы, десятки голосов сливаются в хаотичную, но удивительно гармоничную мелодию Небо постепенно светлеет, и первые лучи, пробиваясь сквозь горные перевалы, золотят верхушки сосен. Туман над рекой начинает таять, открывая зеркальную гладь, в которой отражаются облака. Где-то на склоне, в бамбуковой роще, шелестят листья - может, это пробежал заяц или проснувшийся фазан осторожно пробирается к воде. В воздухе витает ощущение спокойствия и неторопливости. Ещё есть время до того, как деревня окончательно оживёт: до стука топоров, до смеха детей, до голосов стариков, обсуждающих последние новости у деревенского магазинчика. Скоро проснутся жители деревни, защебечут сплетнями тетушки, и день начнётся по-настоящему. Сейчас же мир замер в этом хрупком моменте - между сном и пробуждением, между ночью и днём, между прошлым и будущим. И кажется, что если замереть и не дышать, можно услышать, как земля просыпается. Или сын председателя уже несется куда-то с утра пораньше, посмеиваясь в предвкушении. Ах! Ну до чего в деревне прекрасное утро! Нежные рассветные сумерки, молочный туман, росой опадающий на землю. Кровожадный крик петухов, чтоб их черти драли… И, конечно же, Чон-младший, прикорнувший в ногах Тэхёна. Пихнув босой пяткой наглого гуся, Тэхён открыл глаза. Тяжелые сонные веки открываться не хотели. Прямо под окном, в ветвях яблони всю ночь рвал горло козодой, а стрекот цикад был таким оглушающим, что будущему студенту хотелось устроить в Яндоне революцию. Потянувшись на футоне так, что хрустнула каждая косточка и мягкий хрящик, почти до судорог в тугих икрах, Тэхён поднялся и прошлепал босыми ногами до окна, открыл деревянные ставни. В чувствительный нос сразу ударил запах - сладкий, медовый, с лёгкой горчинкой молодых листьев. Яблоня цвела. Прикрытая росой, вся она как одно большое облако. Каждая ветка густо усыпана цветами: одни уже распустились, вывернув наружу алые тычинки, другие только раскрывают упругие бутоны, похожие на крошечные розовые шарики. Если приглядеться, можно увидеть, как в их чашечках дрожат капли - пьют солнце, ветер, утреннюю тишину. Пчёлы вокруг уже начали свой рабочий день. Они лениво кружили над ветками, ныряли в самые пышные соцветия, вылезая оттуда с липкими лапками и раздутыми брюшками. Распаренное и вспотевшее ото сна лицо обдул прохладный ветер, забрался за шиворот футболки, взволновав интимное, тайное местечко на изгибе шеи. Спрятанную под кожей набухающую железу. Тэхён высунулся из окна почти наполовину, углядев вдалеке, за дорожкой традиционных домиков и деревьями, очередь из деревенских жителей. К колодцу со свежей, родниковой водой с раннего утра выстроились мужчины. Качали ледяную воду в деревянные, обвитые железными кольцами, ведра, цепляли ручки за петли и взваливали коромысло на плечи. Одна высокая фигура, с копной черных волос на голове, отделилась от толпы и наглой торпедой целеустремилась в направлении домика бабули Мунбёль. Тут же отлипнув от окна, Тэхён скрутил футон, пинком отправил его в угол комнаты и переоделся в просторные баджи-чима – штаны, которые бабуля называла «мягкими, как облака над Яндоном» и хлопковую рубашку. Обиженный Чон-младший расправил крылья, недовольно крякая и косолапя за ним по пятам. Не обращая на птицу внимания, Тэхён лихо слетел по скрипучим деревянным ступеням мару – чердачного помещения, где хранились глиняные онги с соевой пастой и вяленый хве, а теперь еще и жил он. Но едва он достиг калитки, украшенной резными хаптхэнами – деревянными оберегами, – как был пойман за ухо и развернут обратно. - Ай-го! Куда собрался с утра пораньше, милый? – угрожающе-ласково спросила бабуля, в крепком захвате одной руки удерживая ухо мальчишки, а в другой сжимая ручку острой наси - тяпки, которой она обычно копала корешки в огороде. Блеснула холодная сталь. В воздухе витал пряный аромат кочучана – острой пасты, которую бабуля с утра замешивала в огромном токкэби-танки – котле, похожем на демоническую голову. - Ой… Хотел до колодца прогуляться, воды попить. Из окна увидел. Нельзя? – Тэхён кивнул на глиняный сураху – кувшин, стоящий у терассы, но бабуля лишь сильнее закрутила ухо. Покорно согнувшись, он умоляюще посмотрел в её непоколебимые глаза. - Сейчас на поля разойдутся, и можно будет, а пока у меня для тебя дела есть! С этими словами бабуля Мунбёль, шаркая комусинами – традиционными носками с вышитыми журавлями, – потащила внука за домик, к небольшому сарайчику, где в тени хонгванчхо – красного перца – лежали связки тток и сушился на солнце миёк – морской гриб для будущего супа. Страшная, жуткая какофония звуков доносились из темной пасти маленькой постройки. Заглянувшему в дверь Тэхёну поплохело. - А это обязательно… - он попытался улизнуть, но был пойман. – Чего они так смотрят на меня? - Вот, - бабуля всучила ему в руки тазик с зерном и подтолкнула вперед. – Рассыпь им, они хорошие, добрые. Надо же тебе подружиться с курями и утями. Будешь летом хозяйство помогать мне вести, я потом вам мяса вышлю, а то едите невесть что в своем городе. Можешь яички собрать, я тебе аль-пап приготовлю. Но позеленевший Тэхен ее не слышал. Перед ним разверзся ад. Густой, удушливый туман стелился по прогнившим половицам, оседая на коже липкой пеленой. Он пах не просто сыростью - в воздухе витал тяжелый коктейль из затхлого зерна, разлагающихся перьев и едкой кислоты, словно кто-то годами вываривал здесь мясо в испорченном рассоле. Тэхён почувствовал их приближение раньше, чем увидел. Сначала из полумрака появились они… Утки… Или то, что когда-то ими было. Их глаза такие узкие… узкие, вытянутые щели с вертикальными зрачками, наполненные мутной желтизной. Клювы походили на потрескавшиеся куски обгоревшего дерева, покрытые черноватой коркой. Когда существа зашипели, звук больше напоминал хлюпающий предсмертный хрип, чем привычное кряканье. Облезлые перья обнажали синюшную плоть, сквозь которую пульсировали неестественно толстые вены. Они двигались странно, не переваливаясь с боку на бок, а скользя, будто их лапы лишь имитировали контакт с землей. Но настоящий ужас поджидал Тэхёна дальше. Куры… Боже куры… Их гребанные гребни походили на засохшие кровяные сгустки, а крошечные глазки, утопленные в складках кожи, светились тупой, но цепкой внимательностью. Они не просто клевали жучков на полу, их головы дергались в странных, прерывистых движениях, будто что-то невидимое дергало их за ниточки. Время от времени под растянутой кожей зобов что-то шевелилось, образуя пугающие выпуклости. Лапы, покрытые серой чешуей, заканчивались непропорционально длинными пальцами, которые сжимали землю с нездоровой цепкостью. Внезапно движение в сарае замерло. Существа начали смыкаться в круг - слишком организованно, слишком осмысленно для обычной птицы. Одна из кур резко вытянула шею. Раздался звук, от которого Тэхёна бросило в дрожь, не кудахтанье, а противный металлический скрежет, словно кто-то провел ножом по жести. Теперь все они смотрели на него. Не просто смотрели. Они видели насквозь. В их взгляде читалось странное понимание, словно они знали что-то, чего не должен был знать ни один человек. Тэхён вдруг осознал страшную истину. Эти существа никогда не были обычными птицами. И скоро они перестанут это скрывать… Зерно, выскользнуло из дрожащих пальцев Тэхёна, ударилось о прогнивший пол, и сарай вздрогнул, будто пробудившийся хищник. Первыми пришли утки… не побежали, а буквально ползли, их змеиные зрачки сузились до ниточек. Клювы вбуравились в зёрна, издавая влажный хруст. Шеи неестественно вытянулись, горловые мешки раздулись, как гнойники, а из уголков клювов потекла мутная слизь, пахнущая разлагающейся плотью. Тэхён почувствовал, как его дыхание участилось. Куры… Боже куры… …приближались медленнее, но от этого было только страшнее. Их лапы, покрытые серой чешуёй, оставляли на досках царапины, слишком глубокие для птичьих когтей. Гребешки, напоминающие засохшие раны, пульсировали, когда они набрасывались на корм. Они не ели… терзали, дёргая головами с такой силой, что зёрна разлетались в стороны, а из их перекрученных зобов доносилось бульканье, будто внутри что-то переваривалось. И вот… Зерна не осталось…. Но они не отходили. Тэхён отступил на шаг. Слюна, густая и желтоватая, капала на пол, растворяя плесень. Тишина. И в этой тишине раздался немой зов, который Тэхён слышал кожей. Ещё. Нам нужно больше. Мы всегда будем голодны. - Дорогая бабуля Мунбёль! – раздался за воротами уже знакомый распев. – Угадайте кто вам воды свежей принес! Открывайте скорей пока не согрелась! Я сегодня особенно горяч, совершенно честно вам признаюсь! Аи-и–г-о-о… плечи болят! Вслед за ором раздался скрип калитки и, кажется, звук подзатыльника. Бренча ведрами на коромысле Чонгук ухмыльнулся и поудобнее переложил на плечо дуговую ручку. - Айщ…воду возьмете? У вас-то спина болит, я всё знаю. А гостю вашему незачем тяжелое таскать, правда ведь? - Вот ведь охламон… господин Чон и что прикажете делать с вами? – старушка отошла от калитки и пропустила парня во двор. – Иди-ка к ступеням поставь. Бодро насвистывая, Чонгук протопал вперед и поставил ведра с водой у ступеней открытой террасы. - А-а, - протянул он, сунув руки в карманы. – Хорошо тут у вас… Воздух какой… И сладкий и всякий такой как-бы сказать свежий… такой прям деревенский…с душой что ли…Яблонька, смотрю, вовсю цветёт у вас. Чонгук покраснел и поковырял носком кроссовка землю, пробурчав под нос: - И еще кто-то цветет… Оглядываясь по сторонам, будто ища кого-то, и сдувая со лба черную челку, он решительно навис над бабулей Мунбёль, пока она черпала из ведер воду в большой казан. - Завтракать будем, да? Вовремя я, однако. Стол помочь накрыть, да? Где третий влажный? – Чонгук осекся и приложил два пальца к виску, извиняясь. - Чвесонгэё, хотел сказать важный. Чона-младшего я имел в виду. Я одежду надел, кстати, как вы и просили, уважаемая госпожа молодая женщина. Не выдержав такого напора бабуля Мунбёль рассмеялась и предостерегающе подняла черпак. - Кыш отсюда! На поле рисовое не пора тебе? Уж не поверю, что из дома удрал не поев. Чонгук приложил руку к сердцу и печально вздохнул. - Ах, облака вашей жестокости затмевают мне солнце, хальмони... Беззастенчиво усевшись на террасу и вытянув перед собой сильные ноги, которыми можно было медведя переехать, Чонгук оперся на локти и сунул в рот травинку. Прислушался острым слухом. - Хальмони, у вас в сарае корова телится что ли? Слышите там… Чонгук резко повел носом в ту сторону, вскинулся вдруг и тут же получил новую порцию подзатыльника. - А ну-ка нос, бесстыдник! Сиди тут! Тэхён вывалился из скрипучего ондольного сарая, и гнилые деревянные двери захлопнулись за ним с глухим стуком, будто сам дух Мудан запечатал врата в тот кошмар. Его тело, облепленное перьями неестественного фиолетово-черного оттенка, дрожало как осиновый лист в осенний тайфун. Каждое перышко пульсировало теплом, словно все еще соединенное невидимыми нитями с теми... существами внутри. Зерна клейкого пшена, теперь странно почерневшие, прилипли к его ханбоку, образуя узоры, напоминающие древние шаманские письмена. Они жгли кожу сквозь ткань, оставляя красные следы, похожие на ожоги от священного кумганного вина. Тэхён упал на колени перед каменной черепахой-биксё, украшавшей задний двор. Его пальцы впились в мшистый камень, когда из сарая донеслось то самое бульканье - смесь птичьего квохтанья и человеческого смеха. Он знал: это не куры. Никогда не были. Те чудовища, что клевали его пальцы, имели глаза слишком... осознающие. А их гребешки пульсировали, как свежевырезанные сердца. Ветер донес запах гниющих персиков с соседнего сада, но этот сладковатый аромат лишь усилил тошноту. Его ноздри все еще чувствовали тот ужасный микс - затхлое зерно, медвяную сладость разлагающейся плоти и что-то еще... что-то древнее, что пахло как старые буддийские свитки, десятилетиями пролежавшие в сыром хранилище. Из кармана выпало несколько зерен. Они закатились в трещины между камнями двора, и Тэхён с ужасом увидел, как те немедленно покрылись черной плесенью, образуя мерзкие узоры, напоминающие лица. Лица тех, кто исчез в этом сарае до него. Где-то вдалеке запел петух - обычный, человеческий звук. Но Тэхён уже не мог различить, где кончается реальность и начинается кошмар. Перья на его спине зашевелились, будто что-то невидимое гладило его по спине, напоминая: кормление закончено... но лишь до завтра. А зерно в его волосах уже прорастало тонкими черными усиками. Даже сейчас, сквозь щели в досках, он чувствовал их взгляды - узкие, змеиные, полные голода, который никогда не утолить. Ещё... Шёпот прокрался в голову. Тэхён резко выпрямился, отряхнулся - перья посыпались на землю. Он пнул одно ногой - оно прилипло к шлепанцу. Бежать. Это была единственная мысль, кристально четкая, как лезвие. Бежать, пока они не передумали. Пока эта проклятая дверь снова не распахнулась. Пока оно внутри них не решило, что настал его черёд. Тэхён заковылял прочь, оставляя за собой следы, не только на пыльной дороге, но и в своей памяти. Где теперь навсегда останется хруст клювов, разрывающих зерно. И тихий булькающий смех, когда они поняли, что он боится. Бабуля Мунбёль не успела спрятать свое сокровище. Посмеиваясь, с перьями на голове и яичками в руках, Тэхён вырулил из-за угла дома как раз в тот момент, когда Чонгук получил подзатыльник. Их взгляды столкнулись. Не просто встретились – врезались друг в друга. Они оба судорожно вдохнули. Ароматы, недоступные другим, рассказали больше, чем глаза или другие органы чувств. Ноздри Чонгука дрогнули, втягивая воздух с резким, почти хищным вдохом, слюнные железы сжались. Запах, от которого свело челюсть, обожгло слизистые, ударил в мозг, как удар хлыста - молодой плодовитый самец. Дрожь возбуждения в потных складках, тестостерон, жизненная сила, созревшая плоть, готовая к спариванию и продолжению рода. В этом аромате не было слабости, только первобытная мощь, ставящая на колени и заставляющая скулить. Сама суть – биологический код, химический вызов, взывающий к инстинктам. Сильный. Здоровый. Юный. Гортань издала низкую вибрацию - не рык, но его обещание. У Чонгука сжались кулаки, в висках застучала кровь. Он провел языком по выступившим клыкам. Во рту пересохло. Парень впервые чувствовал такое, его обоняние оказалось на пределе возможностей. Чонгук не ожидал, не знал, что это так ощущается. Тело требовало действий – то ли драки, то ли грубой случки с течной сукой. Доминировать. Заставить признать главенство. Прижать к земле оголяя шею для укуса. Чонгук тяжело сглотнул и задержал дыхание, пока черные, совершенно колдовские глаза изучали его. Обычная бледность покинула лицо Тэхёна, уступая место приятному румянцу, окрасившему его скулы в нежно-розовый цвет. Запах доминантного самца, который способен, хочет сделать ему щенков, не был физическим, проникал в подкорку, заставляя живот сжаться от сладкой судороги. Кожа, нагретая солнцем, соль пота, животный запах возбуждения сильного тела, паховых желез, здоровой спермы. Инстинкт закипал в жилах, вытесняя мысли, оставляя только телесную истину. Шея Тэхёна сама потянулась вперёд, обнажая уязвимую артерию и тайную пульсирующую железу, выделяющую феромоны покорности. Позвоночник выгнулся едва заметно - тело принимало сучью позу для вязки, покорности ещё до того, как ум осознал выбор. В горле Тэхёна зародился звук - стон, смесь признания и мольбы. Где-то в глубине обоих зародилось стыдное, сладкое понимание. Он тоже чувствует. И он тоже хочет. Всё это произошло за секунду. В следующий момент Чонгук получил страстный удар черпаком по кумполу от разгневанной бабули Мунбёль. Деревянный чонггак со звоном отскочил от его головы. - Молодой господин, пошел вон, пожалуйста, со двора! – вспылила старушка в поношенном ханбоке, хватая за рукав сына председателя и решительно таща его к воротам с резными узорами. Чонгук все вертел головой, пытаясь поймать последний взгляд Тэхёна, стоящего у террасы. – Жаль прощаться, но у вас дела на рисовых полях! Неугомонный Чонгук, уже находясь за воротами, подмигнул Тэхёну, выворачивая шею. За что тут же получил своим же коромыслом. - Бабуль, вы так неравнодушны сегодня к моей голове, - смеялся господин Чон из-за калитки. – Я навещу вас вечером! Готовьте самый вкусный ужин, я приду с новым самым откормленным гусем! И галстук надену! - О-мо-на…Типун тебе на язык! - всплеснула руками бабуля, её лицо покраснело от возмущения. Она тут же схватила замершего Тэхёна, на чьём лице застыло озаренное выражение, и решительно подтолкнула его к деревянной террасе, устланной свежими циновками. - Быстро заходи в дом, пока этот баб-я не вернулся! Тэхён обернулся, чтобы увидеть, как парень привалился к их невысокому забору и теперь, обнажая белые зубы на загорелом лице, с ухмылкой смотрит на него, выглядывая из-за ветвей цветущей сливы. Тэхён усмехнулся в ответ, и бабуля Мунбёль пенальти зафинделила его в дом. Тёплый воздух был наполнен ароматом сосновой смолы и свежескошенной травы, где-то за забором звенели колокольчики на велосипеде проезжающего мальчишки. Бумажные фонарики, подвешенные под крышей террасы, мягко покачивались на лёгком ветерке, отбрасывая тёплые блики на выщербленные от времени деревянные половицы. Ханыль, поправив ханбок с вышитыми пионами на рукавах, ловко намотала длинную смоляную косу на шею и расстелила на деревянном столе клеёнку с вышитыми журавлями - символом долголетия. - Куда ставить, тетушки? - спросил Тэхён, вышедший на террасу с потёртой газовой горелкой подмышкой и тяжёлой каменной чашей в руках. Его босые ступни оставляли влажные следы на тёплых досках, нагретых за день солнцем. Где-то в густой листве уже начинали стрекотать первые маи. - Сюда, дорогой, - Онна кивнула на столик, поправляя красный чогори и серебряные заколки в волосах. Её пальцы, покрытые тонкими морщинками, привычно щёлкнули зажигалкой. Голубоватое пламя весело заколыхалось, освещая её покрытые веснушками руки. Установив чашу на ржавые металлические держатели, она бросила внутрь кусочек сливочного масла, который тут же зашипел, распространяя богатый молочный аромат. - Надо хорошенько нагреть, чтобы рис прожарился. Тэхён повязал синий хлопковый фартук и воинственно скрестил ножи, сверкнув лезвиями на солнце. - Я готов, аджумма! Приказывайте! Чхэ Ён, сидевшая на тёплых деревянных половицах террасы и перебирающая замоченный в глиняном горшке рис, рассмеялась, блеснув золотой коронкой на зубе. - А-а, донсэн, справишься с паком? Тэхён почтительно поклонился, подхватил нож и принялся быстро рубить сочные зелёные перья. Звонкие удары лезвия по доске сливались с стрекотом цикад, заполняющим тёплый воздух. Готовую нарезку он смахнул в фаянсовую чашу и двумя пальцами вытер лезвие, как учили старики. - Чхэ Ён, неси-ка сюда рис, масло уже кипит! - позвала Онна, и тяжёлая миска с белоснежным рисом перекочевала в её натруженные руки. По двору поплыл густой аромат жареного риса - ттэк-поккым трещали в каменной чаше, а Ханыль, ловко орудуя деревянной лопаткой, подбрасывала зёрна, чтобы они равномерно покрылись золотистой корочкой. - Мастерицы! - восхищённо шмыгнул носом Тэхён, наклоняясь над чашей. - Дальше мне позволите, аджумма? Не дожидаясь ответа, он на глаз влил в рис тёмный канчжан и ароматное кунжутное масло, отчего тот зашипел ещё громче. Щепотка коричневого сахара, горсть обжаренного ким — и запах стал ещё гуще, сладковато-пряным, с дымком. От жара щёки пылали, а в нос били все запахи сразу: копчёный твенджан, острота кочукара, свежий пучху из сада и сладковатый аромат хонгсимхани, растущей у каменного бордюра. Где-то за забором заскулила собака, а из-за глухой стены соседского дома донёсся громкий смех и звон пиал - кто-то тоже готовил что-то вкусное. Закатное солнце золотило тханок, наполняя двор уютным теплом. Воздух был пропитан сладкими ароматами цветущих яблонь и слив - их розовато-белые лепестки кружились в воздухе, оседая на покрытую росой траву. Один особенно наглый лепесток плюхнулся прямо в тольсот с рисом. - Ай, этот ветер! - засмеялась тётушка Ханыль, ловко выуживая лепесток длинными деревянными палочками. Она мастерски перемешала поккымпап, зачерпнула немного деревянной лопаткой и, подув на горячий комочек, протянула Тэхёну: - Попробуй, дорогой. - Масиссойо! – с набитым ртом воскликнул парень, его щеки округлились, как у довольного токки. Из ханока, отодвинув с бумажные ставни, вышла бабуля Мунбёль, неся глиняную миску с пышными взбитыми яйцами. Её синий хлопковый ханбок был слегка перепачкан мукой, а в седых волосах поблёскивала серебряная пинё. - Ну глянь-ка! Как старается… – проворчала она, бросая недовольный взгляд на Тэхёна. Ханыль ловко сдвинула рис к краям чаши, освобождая место, куда бабуля вылила яйца. Жёлтая масса сразу зашипела, поднимаясь пушистыми хлопьями. - А теперь нужно быстро перемешать, - объясняла тетушка Тэхёну. – Иначе будет невкусно. Нужно чтобы всё поджаривалось равномерно. Тэхён понятливо кивал пока перебирал тобико, выбирая самые лучшие зернышки икры. Круглые и сочные. - Кимчи у бабули Мунбёль как всегда лучшее во всем Яндоне, - хвалила Онна, вынося пиалы с закусками и расставляя их на низком столике на террасе. - Ещё бы, - подхватила Чхэ Ён довольно улыбалась и нарезая нори на столе рядом с Тэхёном. – И кимчи хорош и внук вон какой. Всё-то у нее ладится. Глядишь и еще кой-что скоро сладится… Тетушки рассмеялись, пока Тэхён отмахивался, посмеиваясь вместе с ними. Когда рис был готов он снял с огня каменную чашу и поставил в центр столика на террасе. Посыпал сверху зеленым луком. - Айй! – Онна взмахнула руками. – Пахнет как… Бабуля Мунбёль тем временем ставила на край очага маленький глиняный горшочек с миёк-кук - супом из морских водорослей. - Это для оглоеда этого, его любимый суп. Придет же сейчас, уже слышу, как деревья трещат, несется сломя голову. В деревенском воздухе витал аромат тушёного твенджана, доносилось клокотание кипящего в котле миёк-кука. Где-то вдалеке слышалось пение и смех мужчин, возвращающихся с рисовых чеков. Закатное солнце, словно расплавленный хвачэ, повисло над зубчатыми вершинами Сольчхан окрашивая рисовые поля в янтарные оттенки. Чонгук потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Его тень вытянулась по рисовым побегам, став неестественно длинной. Пот стекал по обнажённому торсу, оставляя блестящие дорожки на загорелой коже. Смахнув влажную прядь волос со лба, он глубоко вдохнул – воздух был густым, пропитанным ароматом влажной земли и созревающего риса. Вечер не приносил облегчения. Жара стояла такая, что даже цикады здесь, на открытом пространстве, замолкли, лишь изредка издавая усталое стрекотание. Где-то за холмом заскулил мотоцикл - вероятно, почтальон спешил вернуться до темноты. Чонгук лениво провёл рукой по животу, смахивая капли, и его взгляд упал на узкую тропинку, ведущую к деревне. Сегодня вечером он пойдёт туда. Молодой парень босыми ногами пробирался по меже, чувствуя, как ил просачивается между пальцами. Где-то вдалеке, за рядом традиционных ханок, зазвучал колокол буддийского храма, призывая на вечернюю службу. Ветер донёс обрывки народной минё - вероятно, соседка-аджумма напевала, готовя ужин. Вода на залитом поле была теплой, почти как парное молоко. Каждый стебель нужно проверить на мухчу, прополоть, убедиться, что ни один побег не поврежден. Чонгук снова наклонился, и капли пота упали в воду, смешавшись с влагой, которая кормит не только эту деревню. Это был его мир. Простой и настоящий. Пахнущий потом, землёй и надеждой на хороший урожай. Хлопковые манджи Чонгука были закатаны по колено, а ноги вымазаны в серой жиже. Солнце окрашивало его вспотевшую спину в медные оттенки. На плече покачивалось пустое коромысло, его чогори давно снята и перекинута через второе ведро - белая ткань пропиталась потом и пылью. Подойдя к деревенскому колодцу, он скинул кынътэ, и деревянные ведра с глухим стуком ударились о каменный край. Парень наклонился, подхватил деревянное ведро и ловко закинул его в темную глубину. Раздался глухой плеск, вода всколыхнулась, отражая его загорелое лицо. Он вытянул полное ведро, мускулы на руках напряглись от тяжести. Не медля, Чонгук опрокинул ледяную воду себе на голову. Вода хлынула по обожженному солнцем телу, смывая пот и прилипшие травинки. Он зажмурился, резко встряхнул головой, как мокрый пес, и рассеянно провел ладонью по лицу и волосам, сгоняя капли. Из-за плетня донесся смех: - Я-я! Младший господин! Опять будешь простужаться? Чонгук рассмеялся и поклонился аджосси. Взял второе ведро, снова наполнил его, и на этот раз аккуратно поставил на землю. Присев на корточки, он зачерпнул горсть воды и медленно выпил, чувствуя, как холод растекается по пересохшему горлу. Где-то вдали кричали кагы, садясь на скошенные рисовые снопы, а он сидел и смотрел, как последние лучи солнца гаснут в каплях воды у его ног. Наконец, поднявшись и взвалив коромысло с полными ведрами на плечи, Чонгук медленно побрел по знакомой дорожке к домику бабули Мунбёль. Кроссовки остались где-то у рисового поля, босым ногам приятно было погружаться в мягкую и горячую землю, смешенную с песком. Как хорошо теперь было идти по этой деревенской тропке, и сладкой волной внизу живота разливалась предвкушение. Солнце клонилось к холмам, окрашивая двор в теплые золотистые тона, когда Чонгук лихо распахнул резные ворота. Его голос звонко разнесся по двору: - Ай-я, дорогие аджуммы! – Он широко улыбался, поправляя сбившийся из-за коромысла чогори. – И тебе совсем помолодевшая хальмони, да будет в твоём доме только счастье и звенят колокольчики моего уважения! Тетушки в ярких ханбоках рассмеялись, перебирая на столе кимчи и панчхан, пока бабуля Мунбёль грозила Чонгуку пальцем. А тот, раскланиваясь перед каждой, украдкой из-под челки бросал взгляды на Тэхёна, сидевшего за столиком с тетушками. Тэхён лишь нежно улыбался уголками губ, поправляя упавшую на лицо прядь волос. Сняв с плеч кынтхэ с ведрами колодезной воды, Чонгук поставил их у края деревянной террасы. Ловко взбежав по ступенькам, он уселся за низкий чансан, по-крестьянски скрестив ноги. - Ну-ну, молодой господин, какие сладкие речи вы в последнее время ведете, - усмехнулась Онна, ставя Чонгуку пиалу. – Ай ли случилось что? Ветра южные и теплые подули в вашу сторону? Чонгук почтительно принял чашу, его пальцы ловко орудовали чотгарак, подхватывая ароматный поккымпап. Он сидел прямо напротив Тэхёна, окруженный шумными тетушками и хмурой, но доброй хальмони. - А-а, аджумма, - протянул сын председателя, растягивая гласные. – Да как вам сказать, чтобы бабуля Мунбёль меня не прогнала… ветра и правда этим летом дуют особенно сладкие. Урожай будет хорошим, молодые ростки здоровые и крепкие. Бабуля Мунбёль, морщинистое лицо которой выражало смесь недовольства и доброты, беззлобно нахмурила брови. Её костлявые пальцы, державшие палочки, подложили Чонгуку порцию сочной тобико. Смиряясь с природой, которую хотела обмануть. - Молчал бы, господин Чон. Ешь хорошо после тяжелой работы, рис особенно удался сегодня и миёк-кук я тебе согрела. Пусть тело восстановится и желудок наполнится вкусной сытной едой. Звонкий смех Ханыль разнесся по двору, когда она заботливо подложила в пиалу Тэхена хрустящей кимчи. - Донсэн, а ты что думаешь? Хорошо ли работает младший господин, получиться ли собрать хороший урожай риса? Вынув палочки изо рта, Тэхён скользнул взглядом по загорелому лицу Чонгука, а потом посмотрел на тетушку. - Еще бы, аджумма… ваша деревня и рисовые поля в надежных руках. Чонгук усмехнулся, опустив глаза в чашку с рисом, но уголки его губ дрогнули от сдерживаемой улыбки. В воздухе витал аромат жареного риса и свежего миёк-кука, а где-то вдали слышалось стрекотание цикад, наполняющее теплый летний вечер. - Слышали, донсэн-ним, какие поверья в нашей деревне ходят? — Чхэ Ён ловко завернула рис в нори, блестящие глаза сверкнули под светом бумажных фонариков. — Ай-гу, сегодня кимпап особенно удался! - Какие, тетушка? — Тэхён с любопытством поднял бровь, отправляя в рот кусочек жареного риса. Отложив палочки, Чхэ Ён наклонилась вперед и понизила голос до таинственного шепота. - Знаешь почему мы вешаем красные ленты на бамбук у входа в деревню? Это началось после того, как Дэхён вернулся... - Опять твои страшилки! - фыркнула бабуля Мунбёль. - Это только легенда, тетушка, - хмыкнул Чонгук, поглядывая на Тэхёна. - Много зим назад, - продолжала Чхэ Ён, игнорируя их, - в Яндоне жил парень по имени Пак Дэхён. Был он трудолюбивым, но страшно гордым. Когда в деревню пришел буддийский монах и сказал: «Земля здесь проклята - нужно перенести рисовые чеки», все послушались. Все, кроме Дэхёна. - Мой прадед рассказывал, - вставила аджумма Онна, стуча палочками по краю пиалы, - что в тот день, когда монах ушел, Дэхён вышел в поле, плюнул в сторону храма и сказал: «Пусть земля сама решает, кому служить!» - В ту же ночь начался кошмар. - Чхэ Ён обвела взглядом стол. - Сначала пропали две девушки, собиравшие женьшень. Потом нашли старика - его тело было... будто перепахано когтями. А на рассвете вся деревня увидела: рисовые поля, над которыми Дэхён смеялся, почернели за одну ночь. - Прабабка моего свекра, еще когда девчонкой была, видела его последним, - прошептала Ханыль, нервно поправляя рукав чогори. - Он стоял на краю леса... на четвереньках. Спина его была покрыта черной шерстью, а глаза... ай! даже говорить страшно! Горели, как угли в печи! Чхэ Ён кивнула. - С тех пор каждые 12 лет, когда луна становится самой большой, в лесу раздается вой - то ли человеческий стон, то ли звериный рык. В прошлый раз пропали три ребенка. В этот раз... Вы слышали, как вчера завыло у горы? Именно в том месте, где когда-то было поле Дэхёна... - Поэтому я всегда говорю - никогда не спорь с землей. Рисовые поля помнят каждую каплю пота... и каждую каплю пролитой крови, - бабуля Мунбёль кинула за спину щепотку соли, доедая последнюю ложку кимчи. - А знаете, что самое страшное? - Чонгук наклонился вперед, голос его театрально дрожал от страха. - Когда Дэхён впервые превратился, монах принес старейшинам оберег — куксу тхальчжу, куклу из рисовой соломы, завернутую в синий шелк. «Когда услышите вой - бросьте её в огонь», сказал он. - И что случилось? - спросил Тэхён и по его спине пробежал холодок. - Начали пропадать дети, - шепотом сказала Онна, прикрыв рот ладонью. - В ту ночь, когда пропали дети, старейшины зажгли куклу... и из леса донесся такой вопль, что у коров пропало молоко! Но… ай-я! - кукла сгорела только наполовину. «Он вернется, когда рисовые поля дадут три неурожая подряд», - предупредил монах перед смертью. За воротами что-то громко треснуло. Аджуммы и хальмони вздрогнули, а Тэхён почувствовал, как его лодыжки коснулись горячие пальцы Чонгука. Кожа покрылась мурашками, а в животе закружилось странное, тревожное тепло. - В прошлом году старик Дон видел в тумане фигуру, - продолжила Чхэ Ён, понижая голос. - Человек стоял посреди нашего чхонъяк, но, когда подошли ближе... на земле остались только волчьи следы, ведущие к старому алтарю сансин - алтарю горного духа. А на нем лежали три черных зернышка риса - ровно столько, сколько неурожайных лет прошло! Она обвела всех тяжелым взглядом. - Поэтому если услышите ночью, как кто-то зовет вас по имени голосом покойного родственника - не отвечайте! Это Кымхо-ным, оборотень Дэхён, научился говорить... В тишине раздался нервный смешок, а потом все заговорили разом: - Да ладно, вы же не верите в эту чушь?! - А почему тогда каждый раз пропадают люди? - Может, это просто дикие звери? - Звери не оставляют следов, которые... исчезают на рассвете. - Ладно, ладно, - Чхэ Ён махнула рукой, рассмеявшись. - Главное - не ходите ночью в лес. А то вдруг... Последние лучи солнца утонули за горами, оставив после себя лишь багровый отблеск на краях бумажных фонариков, что раскачивались над террасой, будто подпевая вечернему ветерку. Их трепетный свет рисовал на лицах собравшихся живые узоры – то подчеркивая резкую линию подбородка Чонгука, то скользя по обнаженной шее Тэхёна, где у самого основания пульсировала тонкая вена, а внутри интимная железа дрожала, набухая от феромонов. Чонгук налил Тэхёну соджу, и когда их пальцы едва соприкоснулись над глиняным кувшином, оба тут же отдернули руки, будто обожглись. - Ай-я… - Чонгук прикрыл глаза и откинул голову, делая вид, что опьянел от одной лишь луны, а не взгляда темных глаз. - Легенда про невесту оборотня… она мне нравится больше. Тэхён опустил ресницы, делая вид, что это его не касается, но пальцы слегка сжали край стола. - Расскажете, господин Чон? - голос его звучал ровно, только кончики ушей порозовели сильнее обычного. Чонгук усмехнулся, но прежде чем он успел открыть рот, бабуля Мунбёль хлопнула ладонью по столу, заставив пиалы подпрыгнуть. - Ай-гу, мама! - взвизгнула аджумма Онна, едва не уронив палочки, которые держала с грацией, присущей лишь деревенским женщинам, тридцать лет месившим тесто. - Ай-я, эта история не для слабых сердцем! - бабуля Мунбёль прищурилась. - Но если уж вспоминать… то вспоминать правильно. Чхэ Ён одобрительно кивнула, поправляя заколку в волосах, а аджумма Онна тут же пододвинулась ближе, глаза ее округлились от предвкушения. - Давным-давно, - начала Ханыль, разливая суп по пиалам, - в нашей долине жила девушка по имени Миён. Красивая, как первый иней на рисовых полях, добрая – вся деревня молилась за её удачное замужество. Но сердце её было холодным… пока однажды осенью в деревню не пришёл незнакомец. - Высокий, с глазами цвета тёмного мёда, - подхватила Чхэ Ён, подмигивая Тэхёну. — Говорили, будто он из рода горных охотников… но почему-то селился всегда у кромки леса, один, подальше от людей. Тэхён потянулся за кимчи, делая вид, что не замечает, как взгляд Чонгука скользит по его обнаженному запястью – такому уязвимому. Его собственные глаза против воли опустились к сильным рукам Чонгука, к жилам, выступавшим под смуглой кожей, когда тот сжимал кувшин с соджу. - Миён полюбила его с первого взгляда, - вздохнула бабуля Мунбёль, хмуро смотря на парней. - Каждый вечер она носила ему тток и тёплые носки… а он дарил ей ветки с алыми ягодами, которые не увядали даже зимой. - Но однажды, - Онна понизила голос до шепота, и даже цикады, до этого заполнявшие ночь своим стрекотом, затихли, - в ночь полной луны деревенские парни проследили за ним… и увидели, как он на рассвете возвращается из леса - весь в крови, с золотыми глазами. - Охотники хотели его убить, - неожиданно встрял Чонгук, его колено под столиком намеренно прижалось к ноге Тэхёна. - Но Миён встала между ними и кинжалом, который всегда носила за поясом, срезала прядь своих волос. «Если он - чудовище, то я тоже», - сказала она и… - И обвязала их вокруг его запястья, - вдруг сказал Тэхён, невольно закончив за него, а потом смущённо откашлялся. Чонгук довольно ухмыльнулся, попивая соджу. - Именно! - бабуля Мунбёль хлопнула в ладоши, отгоняя ночного мотылька, кружившего над столом. - В ту же ночь он увёл её в горы. А наутро детишки нашли у реки два следа - человеческий и волчий - сплетённые так, будто они всё время держались за руки. Чонгук медленно подлил Тэхёну ещё соджу, намеренно задержав взгляд, пока капли прозрачной жидкости наполняли бокал: - Говорят, если оборотень по-настоящему любит… его душа становится человеческой ровно настолько, чтобы можно было целоваться, не раня вторые губы клыками. И тут же получил от бабули Мунбёль подзатыльник. - Вот негодник! Заливает соловьем. Тетушки закатились смехом, а фонарики над головой закачались сильнее - будто и они не смогли сдержать веселья. Бумажные фонарики над террасой догорали, отбрасывая последние дрожащие тени. Бабуля Мунбёль, кряхтя, поднялась со своего места, её колени сегодня особенно ныли от вечерней сырости. - Айщ… старые кости... - проворчала она, собирая пустые пиалы в стопку. Чхэ Ён тут же подхватила движение, ловко подхватывая со стола остатки кимчи: - Омони, дайте я вам помогу! Она бросила многозначительный взгляд на Онну, которая уже хлопотала вокруг стола, собирая палочки. - Ты, Онна, возьми-ка эти соусницы, - бабуля кивнула на глиняные сосуды. Ханыль, не дожидаясь указаний, принялась вытирать стол влажной тряпицей, аккуратно сметая крошки риса и крупинки перца. - Идёмте уже, омони, - мягко сказала она, поддерживая бабулю под локоть, - ночь-то какая сырая... в ханоке хоть печь топи. Тетушки, переговариваясь о завтрашних делах, двинулись к низкой двери ханока, уводя бабулю, чтобы не помешала прощанию. Их силуэты растворились в тёплом свете, лившемся сквозь бумажные створки. Чонгук стоял у ворот, переминаясь с ноги на ногу, его пальцы нервно теребили бахрому пропыленного чогори, вышитую золотыми нитями. Лунный свет скользил по его скулам, подчеркивая необычную для него робость. Под ногами крутился Чон-младший. - Ну... я пойду, - он кивнул в сторону большого дома на холме с темными окнами - дом председателя деревни. Тэхён молча кивнул, глядя куда-то в сторону, на тёмную тропинку. Его пальцы сжимали край ханбока так крепко, что костяшки побелели. Гусь ткнулся клювом в его сандалии, требуя внимания. Пауза затянулась. Где-то в кустах стрекотали цикады, их голоса сливались в монотонный хор, будто подпевая неловкому молчанию парней. - Завтра... - начал Чонгук, поправляя рукав, - завтра не хочешь пособирать женьшень у восточного склона? Тэхён ковырял носком сандалии землю, не поднимая глаз. Его шея горела под взглядом Чонгука, будто тот касался ее пальцами. - Угу... – ответил он, прокашлявшись и прогоняя настойчивую птицу, - если... если дождь не пойдёт. - Тэхён-а... дождя не будет, - Чонгук сделал шаг вперёд, его голос звучал мягче обычного. - Так шаман сказал. Он приблизился так близко, что Тэхён почувствовал на щеке его дыхание, пахнущее соджу и имбирем. Его сердце бешено застучало, кровь прилила к лицу, и он был уверен, что даже в лунном свете видно, как он краснеет. - Спокойной ночи, - тихо сказал Чонгук, его пальцы дрогнули, будто хотели коснуться рукава Тэхёна, но в последний момент сжались в кулак. - Спокойной, - прошептал Тэхён, и его уши горели так, будто он целый день провёл на солнцепёке. Чонгук отошел на шаг, закинув руки за голову с показной небрежностью, но его улыбка выдавала волнение: - Ну всё, бегу. Ай-ха… какая луна сегодня… Такая же красивая как моя Миён… И прежде чем Тэхён успел что-то ответить, Чонгук развернулся и зашагал прочь, его силуэт быстро растворялся в темноте. Чон-младший побежал за ним, но, сделав несколько шагов, вернулся к Тэхёну. Только когда парень уже почти скрылся из виду, Тэхён позволил себе глубоко вздохнуть. Из ханока донёсся смех тётушек и ворчание бабули Мунбёль. Тэхён поспешно захлопнул калитку, но тёплое чувство в груди никак не хотело уходить. Его пальцы сами потянулись к щеке, которую только что согревало дыхание Чонгука. Где-то вдали, за холмами, завыл ветер, донеся аромат рисовых полей и чего-то неуловимого - возможно, обещания завтрашнего дня. А луна, круглая и яркая, как монета, продолжала светить над деревней Яндон, храня их тайну.
