Глава вторая. В которой сын председателя деревни оскалил клыки, а нежный студент с покрасневшими ушами несёт ему обед на поля - к восторгу деревенских аджумм и священному ужасу бабули Мунбёль
20 апреля 2025 г., 16:38
Глава вторая. В которой сын председателя деревни оскалил клыки, а нежный студент с покрасневшими ушами несёт ему обед на поля - к восторгу деревенских аджумм и священному ужасу бабули Мунбёль, взявшейся учить жениха правильно сушить морские водоросли.
Жара стояла такая, что даже цикады семи-семи затихли в полуденном зное. Воздух над деревянной террасой да-чхон дрожал, как раскалённый металл, а тень от слив у забора и широкой крыши ханока ложилась ровным прохладным квадратом, будто специально отмеряя место для отдыха. Тэхён растянулся на гладких, отполированных годами досках, подложив под голову старую пхэсок – подушку, набитую гречневой шелухой. Сквозь полуприкрытые веки он наблюдал, как Чон-младший важно расхаживает по травке, высматривая во дворике что-нибудь съестное. Бабуля Мунбёль сидела, поджав под себя ноги, и перебирала в широком пхаджи - деревянном подносе, только что собранный ккаэннип – листья периллы. Аромат зелени смешивался с запахом нагретого дерева и сладковатым дымком хонё – полыни, которую бабуля разложила по углам террасы, чтобы отпугнуть комаров. - Вот, внучек, возьми, - протянула она Тэхёну глиняную чашку с сучжонгва – пряным имбирным напитком. Лёд в нём уже почти растаял, но прохлада всё ещё держалась, оседая каплями на потемневшей обожжённой глине. Где-то за домом шуршали курицы и утки, роясь в зарослях миндального дерева, а с речки доносился смех деревенских ребятишек – наверное, плескались у старого моста. - Спишь? - бабуля хлопнула Тэхёна по голой пятке веером бухчха, вырезанным из бамбука. - Ммм… нет… - паренёк лениво приоткрыл один глаз. - К вечеру дождь будет. - Откуда ты знаешь? – взволнованно спросил Тэхён. Они же собирались… женьшень собирать у восточного склона… Бабуля лишь ткнула веером в сторону гор, где над лесом уже клубились пухлые, как тток, облака. - Видишь, как косаны – ласточки - низко летают? Значит, влага в воздухе. И лягушки в пруду с утра орут, как на празднике. Тэхён сладко потянулся. Терраса скрипнула под ним, отдавая тепло даже сквозь толстые комусины. А бабуля тем временем уже напевала что-то под нос, снова погрузившись в своё занятие. Где-то вдалеке закуковала кукушка, и день, томный и сладкий, как пат-чхаль - медовая груша, продолжал длиться. Пока Тэхён нежился на террасе, ворона устроила собственный отдых - растопырила крылья на самом краю да-чхон, подставив чёрное брюшко слабому ветерку. Её клюв был приоткрыт, будто она тоже задыхалась от жары, а один хищный глаз прищурен, следил за бабулиными руками, перебирающими ккаэннип. - Кх-кх! - вдруг гаркнула она, увидев, как Тэхён потягивается за чашкой сучжонгва. - Не твоё, - рассмеялся парень, но ворона уже подскочила к нему, тычась носом в глиняный край. - Ах ты, наглец! - Бабуля шлёпнула ворону веером, но та лишь отпрыгнула, недовольно каркнула и украла у Тэхёна последний кусочек льда из чашки! - Вон негодник, - Тэхён вскочил, но ворона уже гордо шествовала по перилам, перекатывая ледышку в клюве, будто драгоценный камень. - Пусть подавится, - фыркнула бабуля, но тут же бросила на пол горсть ккаэннип - специально для воришки. Птица моментально забыла про лёд. Она с шумом слетела вниз, начала рвать зелень и торжествующе трясти головой, разбрасывая листья во все стороны. - Вот и хорошо, - бабуля Мунбёль одобрительно кивнула. - Пусть лучше ккаэннип жуёт, чем мои тток ворует. А Тэхён тем временем снова плюхнулся на пол террасы, зажмурился и… тут же вскрикнул - Чон-младший, видимо, решив, что он уже уснул, ущипнул его за палец ноги. - А-а-а… Да сколько можно? Вот же пристал… Бабуля рассмеялась, а гусь, довольный произведённым эффектом, важно взгромоздился на террасу и начал громко гоготать всему селу, как ловко он провел ленивого внука. В ответ каркнула ворона. Чон-младший навострил уши, но не пошел на зов - зачем куда-то идти, когда тут есть ккаэннип, тёплая терраса и двое двуногих, которых так весело дразнить? - Ай-я, Тэхён-а, подползай сюда! - бабуля Мунбёль хлопнула ладонью по деревянному настилу, где уже были разложены влажные, скользкие листья миёка. Тэхён присел на корточки, морща нос от резковатого морского запаха. - Ты что, думаешь, миёк сам по себе сушится? - Бабуля ткнула тяпкой в сторону разложенных водорослей. - Смотри и запоминай, внучек. Если разложишь как попало - сгниёт. Если слишком толсто - просушится только сверху, а внутри заплесневеет. И тогда никакого миёк-кук тебе на завтрак! Господин Чон любит суп с ними. Она ловким движением расправила сморщенный лист, разгладила его ладонью, словно драгоценную ткань. - Вот так, ровненько. Не жадничай, не наваливай кучу - пусть каждый лист дышит. И переворачивай каждые два часа, а то прилипнет и порвётся. - Она щёлкнула Тэхёна по лбу. - Запомнил? - Ага… - Тэхён потрогал миёк кончиками пальцев и тут же дёрнул руку - водоросль была холодной и склизкой, будто живой. - Фу! - Ах ты, неженка городская! - Бабуля фыркнула, но глаза её смеялись. - Миёк - это сила! В нём вся соль моря, вся мудрость приливов. Кто миёк уважает, того и море бережёт. Она сунула ему в руки связку свежего миёка. - Давай, разложи сам. И чтобы к вечеру был как шёлк - сухой, но не ломкий. Иначе останешься без ужина! Тэхён вздохнул и принялся раскладывать листья, старательно копируя движения бабули. Почуяв неловкость хозяина, Чон-младший подкрался сбоку и клюнул крайний лист. - А ну отдай, пернатый ворюга! - Тэхён потянулся к нему, но птица ловко отпрыгнула, унося в клюве зелёный трофей. - Вот видишь? - Бабуля Мунбёль скрестила руки на груди. - Вот если бы ты разложил всё как надо, ему бы не за что было ухватить! Тэхён скорчил рожицу, но продолжил работу - теперь уже тщательно прижимая края водорослей камешками. А бабуля, прикрыв глаза от солнца, довольно кивнула: - Вот так. Теперь, гляди, и из тебя толк будет. Тэхён продолжал перебирать листья миёка, аккуратно раскладывая их на бамбуковых циновках, когда в деревянные ворота раздался глухой стук. Чон-младший встрепенулся, расправил крылья и крикнул предупреждающе. - Кто там? — крикнула бабуля Мунбёль, не отрываясь от перебирания ккаэннип. Ворота скрипнули, и на пороге появился аджосси в выгоревшем на солнце сафьяновом жилете, с потёртой холщовой сумкой через плечо. Его лицо, тёмное, как вяленая хве, расплылось в широкой улыбке, обнажив золотой зуб. - А, Дон-сан! - бабуля хлопнула себя по коленям. - Опять свой доэнчхан по деревне таскаешь? - Как же без неё? - засмеялся аджосси, шагнув во двор. - А ещё хобак-чжон - кабачковые оладьи свежие принёс. Жена вчера нажарила - ну просто пальчики оближешь! Тэхён украдкой потянул носом - из сумки действительно пахло соевой пастой и чем-то жареным и аппетитным. Учуяв еду, Чон-младший тут же подскочил к аджосси и начал деловито клевать его сандалии. - Ах ты, нахал! - аджосси потыкал гуся сумкой, но тот лишь отпрыгнула и спрятался за Тэхёна, будто ища защиты. - Ой, да ладно тебе, - бабуля махнула рукой. - Садись, выпей сучжонгва. Тэхён-а, принеси-ка ещё одну чашку. Тэхён поднялся и поплёлся в дом. Чон-младший, не желая оставаться в стороне, гордо прошествовал за ним, то и дело оглядываясь на аджосси - вдруг тот всё-таки поделится хобак-чжон? - Ну как твой внук? - раздался за спиной голос аджосси. - Не отлынивает от деревенских дел? - Ага, - вздохнула бабуля. – Да тут другая беда в ворота постучалась… или не беда, как знать… Тэхён, уже возвращаясь с чашкой, покраснел, но промолчал. Чон-младший, воспользовавшись моментом, тут же юркнул в дом - проверить, не осталось ли там чего вкусного. А над террасой снова повисла ленивая летняя тишина, нарушаемая только жужжанием пчёл да глухим стуком сумки дядюшки о деревянные половицы. - В этом году, кажется, небо сжалилось над Яндоном, - вздохнул аджосси Дон, постукивая пальцами по краю глиняной чашки. - Три года подряд ни зернышка толком. То засуха, то тайфун... Помнишь, в позапрошлом году весь наш пхаджи смыло, как будто и не сеяли? Бабуля Мунбёль кивнула, хмуро разглаживая складки на своем переднике: - Еще бы не помнить. Пришлось миёк да редьку с огорода продавать, чтобы хоть немного денег собрать. А рис-то - весь пустые колосья был. Тэхён, до этого молча копошившийся с миёком, поднял голову: - А младший господин Чон с утра до ночи на рисовых полях? Говорят, даже когда ливень, он в дождевике по колено в воде стоит. Аджосси Дон одобрительно хмыкнул, поправляя холщовую сумку: - Сын председателя - настоящий чассаль! После того как его отец… Кхм… он один за всех держится. Но старикам работать не разрешает - и Пак-сан, и Ли-сан, даже старый Юн-сан со своей палкой на поле не выходят. Хотя все понимают - если не сейчас урожай собрать, зимой опять конджук жевать будем. В воздухе повисло молчание, нарушаемое только стрекотом цикад. Чон-младший, до этого клевавший рассыпанные зёрна у ног аджосси, вдруг гоготнул, будто подводя итог. - Ну ничего, - бабуля Мунбёль решительно встряхнула поднос с листьями периллы. - В этом году и луна встаёт правильно, и лягушки в канавах громче обычного поют. Значит, рис чхаль – сладость наберёт. А если всем миром работать, то может, и перевязь для амбара сплетём из первых колосьев. Аджосси Дон одобрительно кивнул, допивая последние капли сучжонгва: - Главное, чтобы господин Чон не надорвался. Парень-то ведь как тот хучхе - весь в отца, упрямый. Вчера видел - уже в сумерках сорняки выдёргивал. Тэхён вдруг почувствовал, как что-то тёплое и неловкое сжалось у него под рёбрами. Он потупился, разминая в пальцах скользкий лист миёка. - ...Может, завтра и я пойду помогать? - пробормотал он так тихо, что бабуля аж приставила ладонь к уху. - О-о! - засмеялся аджосси, поднимаясь. - Значит, и наш твендаги - городской птенчик оперение расправляет? Ну что ж, завтра на восточном поле будем прополку делать. Приходи – младший господин обрадуется. Чон-младший, словно одобряя решение, громко крикнул. Бабуля Мунбёль только покачала головой, но глаза её смеялись впервые за долгое время в них появилась твёрдая уверенность. Этим летом в Яндоне точно будет урожай. - А вы слышали, Мунбёль-сан? - вдруг понизил голос аджосси, наклоняясь вперед так, что его золотой зуб блеснул в тени. - В последние ночи на восточных полях творится что-то... неладное. Чон-младший, задремавший на перилах, резко поднял голову, перья на загривке топорщась. - Позавчера Ли-сан клялся, что видел, как кто-то ходит между чеками в полной темноте. Без фонаря, без ничего. - Аджосси обвёл всех взглядом, понижая голос до шёпота. - Говорит, фигура высокая, неестественно худая... и движется совсем не так, как живой человек. Тэхён почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Даже жаркий воздух вдруг показался холоднее. - Может, младший господин проверяет поля? - неуверенно предложил он. - В три часа ночи? - фыркнул аджосси. - Да он после заката еле ноги волочит! Нет, это что-то другое... Бабуля Мунбёль нахмурилась, крепче сжимая в руках нож для ккаэннип: - В прошлый неурожайный год тоже шептались - будто по затопленным полям мулигви - дух воды бродит. Говорят, он появляется, когда земля обижена... Ветер внезапно качнул бумажный оберег у ворот, Чон-младший нервно захлопал крыльями. - Вчера... - аджосси проглотил комок в горле, - вчера на рассвете нашли следы. Большие, с длинными пальцами... и между ними - как будто перепонки. Тишина повисла густая, как пар над рисовыми чеками. Где-то вдали прокричал журавль. - Чушь! - вдруг спохватилась бабуля, бросая нож в поднос с грохотом. - Вместо того чтобы небылицы рассказывать, лучше бы подумал, как урожай уберечь! Если это воры - надо караулить, а если... - она метнула взгляд в тёмный угол двора, - если не воры... то пусть лучше Чонгук не работает по ночам один. Тэхён незаметно перекрестился под рубахой - по-городскому, как учила мать. - Я... я завтра точно приду помогать, - пробормотал он. - Даже если придётся идти через все поля. А Чон-младший, обычно такой храбрый, вдруг нырнул под скамью и сидел там, нахохлившись. - Мулигви, говоришь... - аджосси Ким задумчиво почесал подбородок, его глаза сузились в прищур. - Мой дед рассказывал - в голодный 53-й год тоже видели, как по ночам над полями туман стелился неестественно густой. А в нём силуэт - высокий, сгорбленный, будто старый иссохший тростник. Бабушка Мунбёль резко подняла голову, её пальцы непроизвольно сложились в отгоняющий жест: - Чхве-я! Не пугай народ! Может, просто какой-нибудь бродяга... - Бродяга? - аджосси нервно рассмеялся. - Тогда объясни, почему собаки во всей деревне с той ночи как воды боятся? Моя Ппори обычно на любого чужого с лаем кидается, а вчера... - он понизил голос до шёпота, - вчера заползла под печь и дрожала, как в лихорадке, пока солнце не взошло. Тэхён почувствовал, как по его спине пробежал холодок. - А... а что говорят старейшины? - выдавил он из себя. Бабушка тяжело вздохнула, поправляя седые волосы: - Старик Ним из верхней деревни вчера приходил. Говорит, в старых записях упоминается - когда земля три года подряд не даёт урожая, Мулигви приходит проверить, достойны ли люди... Ветер внезапно зашелестел в листьях сливы, и все трое невольно вздрогнули. Где-то вдали, со стороны рисовых чеков, донёсся странный звук - будто что-то большое и мокрое вылезло из воды. - Надо... надо бы младшему господину сказать, - Тэхён поежился. - Пусть не работает один по ночам... Бабуля кивнула. - Завтра на рассвете сходим в храм. Возьмём новые обереги... и скажем Чонгуку, чтобы до полнолуния одни в поле не выходил. Где-то над рекой прокричала цапля - одинокий, тревожный звук. Чон-младший, вылезший из-под скамьи, вдруг резко взмыл вверх и уселся на колени Тэхёна, как будто боялся чего-то на земле. А со стороны рисовых полей по-прежнему доносились странные звуки - будто кто-то большой и тяжёлый медленно брел по воде, оставляя за собой тихие всплески... Тэхён дождался, пока аджосси Дон уйдет, а бабуля Мунбёль скроется в сарае с охапкой сушеного перца, и на цыпочках юркнул в ханок. Затаив дыхание, прижался спиной к прохладной глиняной стене. Полумрак кухни встретил его густым запахом кочхуджана и кимчи - бабуля, как всегда, приготовила еды на целую армию. На низком столе стояли глиняные горшки, прикрытые деревянными крышками. Через полуоткрытую дверь кухни пробивался золотистый свет, выхватывая из темноты знакомые очертания: массивный чугунный котел над очагом, полки с глиняными горшками онги, на которых бабуля углем помечала даты засолки, плетеную корзину со свежесобранными побегами папоротника. - Младший господин точно голодный как волк... - прошептал Тэхён, нащупывая в темноте холщовый мешочек. В углу стоял заветный керамический сосуд – бабулин чандакан для хранения самых ценных припасов. Крышка была придавлена гладким речным камнем – защита от теперь вездесущего Чона-младшего. Тэхён с усилием сдвинул его, и воздух наполнился пряным ароматом закусок: копченого кабачка – маринованные кусочки в соевом соусе с кунжутом, квашеной редьки с острыми прожилками красного перца, а на дне лежали аккуратно свернутые листья кимчи – с едва уловимым запахом креветочного соуса. - Только по паре кусочков, чтобы не заметили, – шептал Тэхён, доставая бамбуковые палочки чотгарак. Вдруг его взгляд упал на глиняный кувшин, прикрытый холщовой тряпицей – тот самый, где бабуля хранила домашний сонгпхён с кунжутной начинкой. Чон-младший, словно почуяв добычу, бесшумно приковылял на кухню. И самое главное, что нашел Тэхён - маленькую бутылочку домашнего омисси - рисового вина, которую бабуля прятала под печью «на особый случай». - Ай-я, это точно надо взять! - Тэхён заколебался, но потом твёрдо сунул бутылку в мешок. - Если Мулигви правда бродит по полям, Чонгуку понадобится хоть капля храбрости... В этот момент снаружи раздался скрип – бабуля передвигала ступку с перцем. Тэхён в панике швырнул в мешок последнее – горсть янбэчу - съедобных хризантем. Чон-младший, почуяв неладное, вдруг клюнул его в локоть – прямо в момент, когда Тэхён пытался прикрыть следы своего набега. По кухне разлетелись зерна кунжута, а глиняная крышка с глухим звоном покатилась по полу... – Тэхён-а? – голос бабули прозвучал прямо за оком. – Ты что, крыс ловишь там? Бабуля вздохнула, поправляя седые волосы и серебряную заколку. – И скажи этому дурню, – вдруг громко сказала она, будто обращаясь к пустой кухне, – что, если не вернется до полуночи – сама приду искать. И не только его. Тэхён, красный как перец кочукару выскочил во двор, оставляя Чона-младшего на кухне с крайне довольным видом. Тэхён, поправил холщовый мешок за спиной и ступил на вымощенную речными камнями деревенскую тропу, и под босыми ногами зашуршали рассыпанные кем-то зёрна сушёного риса. Летний воздух был густым, как ттокпхун - рисовый сироп, пропитанным ароматами жареного кунжута, соевых бобов и дымком от очагов. Деревня Яндон раскинулась перед ним - череда старых ханоков с изогнутыми черепичными крышами, чьи края украшали резные чакхо, деревянные обереги. Между домами пестрели хэнгва - разноцветные лоскуты ткани с благопожелательными иероглифами, шевелящиеся на слабом ветру. Солнце, висевшее над грядой холмов, золотило соломенные крыши ханоков, выхватывая из теней глиняные кувшины ондоль, вкопанные вдоль стен – в них омони хранили доэнчжан и кочхучжан, отчего воздух вокруг был пропитан островато-сладким брожением. У домов стояли резные деревянные данчхон с выцветшими от времени красными иероглифами – обереги от злых духов. Аджуммы в широких соломенных шляпах кат толкли в каменных ступках кочхуджан, их звонкие голоса перекрывали стрекот цикад. Старик Ли сидел на деревянном мостке, чиня гигантский виноградный тыквенный дырокол – скоро начинался сезон заготовки хобака. Дети гоняли по пыльной дороге обруч, сделанный из старой бочки и их смех смешивался с кудахтаньем кур. В одном из дворов у домашнего колодца с выщербленным дубовым срубом аджуммы в чогори цвета индиго перешёптывались, мешая деревянным коромыслом воду в медных тазах. Одна, с лицом, изборождённым морщинами, как рисовое поле после пахоты, вдруг громко запричитала: - Ай-гу, пэки-я! Опять твой козёл в мой огород залез! Из-за плетня высунулась седая голова: - Так может, не надо было редьку сажать прямо у забора? Он запах чует за три ханока! Тэхён обогнал повозку, запряжённую белкой коровой – на ней везли свежеспиленный ствол тутового дерева для изготовления новых ступ и пестов. Возница, загорелый до черноты старик, кивнул ему: - На рисовые поля? Передай младшему господину – после заката чхильсондэ - Большая Медведица, сегодня низко будет. К дождю. В тени раскидистой хурмы три старых чонгак, неженатых мужчины, резались в ют-нори, бросая деревянные палочки на расстеленную соломенную циновку. Один, с лицом, похожим на сморщенное ккваттюккури, затянул хриплым голосом: Чон-дон-дон, чон-дон-дон, Луна над Яндоном встаёт… Ворон с громким карканьем спикировал вниз, выхватывая что-то из травы. Это оказался тток-ккэ – рисовый пирожок, обронённый кем-то у дороги. Ворона торжествующе уселась на плетень, раздирая добычу клювом. Тэхён проходил мимо общего колодца, где две молодые женщины полоскали белье, сплетничая о недавней свадьбе в соседней деревне. Одна из них, увидев его, лукаво улыбнулась: - Ой-йа, Тэхён-а! Небось к Чонгуку пробираешься? Смотри, чтобы бабуля Мунбёль не отчитала тебя за прогул! Под заливистый смех он покраснел и ускорил шаг, но тут же чуть не налетел на группу старушек, раскладывающих на циновках сушёный папоротник «косари». Их пальцы, узловатые от возраста, ловко перебирали зелень, отделяя стебли. - Мальчик, – одна из них подняла на него мудрые глаза, – передай Чонгуку, что после захода солнца на восточном поле лучше не появляться. Ветер сегодня нехороший дует... Детишки, голые по пояс, с визгом ныряли в оросительный канал, поднимая фонтаны брызг. Самый маленький, лет пяти, в красном жилетике пэсонджи, тыкал палкой в глиняную банку с пойманными лягушками-квэккури. А впереди, где тропа поворачивала к полям, уже виднелась кокданги – соломенная фигура полевого стража, воткнутая в землю. Её разлохмаченные ветром руки неестественно дёргались, будто манили к себе... Где-то там, среди чеков, работал младший господин... И где-то совсем близко, за последним домом, где сушились на солнце кактуги, речные раки, послышался странный хлюпающий звук – будто кто-то большой шёл по грязи. Тэхён резко обернулся, но там никого не было. Только старая слепая собака у ворот вдруг подняла морду и завыла, поворачивая голову к рисовым чекам... На краю деревни, где тропинка вела к полям, стоял старый ханок с облупившейся краской. Во дворе аджумма Пак жарила на переносной печке хотток – сладкие лепёшки, от которых валил пар с корицей. Увидев Тэхёна, она махнула ему: – Возьми, внучек! Младший господин-то у нас весь день на ногах... Он поблагодарил и сунул тёплый хотток в мешок, уже источавший аппетитные запахи. А впереди, за последними домами, уже виднелись рисовые поля – бескрайнее зелёное море, колышущееся под ветром. И что-то ещё. Тэхён непроизвольно сглотнул, поправил мешок и зашагал быстрее. Ворон с карканьем взмыл вверх, описывая круги над его головой – словно предупреждая об опасности. А со стороны реки уже тянулся почти вечерний туман – густой, молочно-белый, и неестественно живой. Солнце, огромное и багровое, как спелая хурма, медленно сползало за горы, окрашивая речную воду в цвет старой меди. Над гладью воды кружились стрекозы чонттун – их прозрачные крылья отливали розовым, будто подхватывая лучи солнца, которое уже клонилось к закату. Тэхён замедлил шаг у старого моста, чьи прогнившие доски скрипели, как кости старика. Мост, покосившийся от времени, был перетянут выцветшими красными лентами кильттари – оберегами от злых духов. На подгнившем столбе у входа висела деревянная табличка с выщербленными иероглифами: Речные духи не спят. Не ступай на мост после заката. Не плюй в воду. Не называй их по имени. А если услышишь пение – беги, не оглядываясь. На воде дрожали отражения облаков, похожие на размытые лики мульгви - речных духов, что, по преданиям, в этот час выходят полюбоваться закатом. Ветер принес запах влажного песка и чего-то древнего - может, забытых подношений у старого камня у моста. Тэхён заметил потрескавшиеся чашки чхильсок и обрывки бумажных оберегов, привязанных к перилам. О реке Хёнсан в Яндоне ходят разные легенды. Старейшины шепчутся, что в полнолуние можно увидеть, как из воды поднимаются худые, серые руки с перепонками между пальцами. Они осторожно ощупывают мост, ищут того, кто осмелился нарушить их покой. А иногда у костра рассказывают легенду о плачущей невесте. Говорят, иногда на рассвете можно услышать, как кто-то поет старую свадебную песню. Это дух девушки, утопившейся здесь в день своей свадьбы. Ее лицо скрыто под вуалью из речных водорослей, а вместо глаз – пустые раковины. Кто-то утверждает, что видел детей под волнами. В особенно жаркие ночи из воды доносится смех. Если подойти ближе – можно увидеть, как маленькие бледные рыбки с человеческими лицами играют в воде, перебрасываясь костями утопленников. В особо холодные зимние ночи у очага рассказывают о Сонъин-тхан - Старике-реке, которого иногда можно увидеть на рассвете. Седой старик с посохом из бамбука бродит по отмелям. Он собирает потерянные души в свой плетеный короб ви и уносит их вниз по течению, к морю. Многие любят вспоминать о Чхуль-кё - Лунном мосту. В ночи полнолуния мост будто становится длиннее, уводя в мир теней. Те, кто осмелится пройти по нему, могут увидеть танцующих квансе - речных фей в одеждах из тумана. Но есть и добрые поверья о Пэтхори, жемчужной игре. Если бросить в воду горсть недоваренного риса, можно услышать, как невидимые руки хлопают в ладоши. Это духи благодарят за угощение. Вода вдруг вспенилась у самого берега - возможно, это резвился чам-кки, речной карп-оборотень. По легенде, такие карпы носят ожерелья из человеческих зубов и умеют смеяться. Тэхён протянул руку, коснувшись одной из красных лент. Она была шершавой от времени, но все еще теплой от солнца. Где-то вдали, за поворотом реки, зазвучала одинокая нота тэгым - возможно, пастух гнал стадо с поля. Мост скрипнул, но теперь это звучало как приветствие, а не предупреждение. Тэхён улыбнулся. Может, духи реки просто хотели, чтобы их помнили? Он достал из мешка лепешку чхаль-тток и аккуратно разломил ее пополам. Один кусочек оставил на перилах, а другой бросил в воду. - Для вас, - прошептал он, следуя древнему обычаю. Вода у берега вдруг заструилась, будто кто-то невидимый провел по ней пальцами. А когда Тэхён ступил на другой берег, ему показалось, что красные ленты на миг вспыхнули в лучах солнца, как глаза, подмигнувшие ему вслед. Тэхён осторожно ступал по узкой земляной меже, разделяющей бескрайние прямоугольники затопленных рисовых чеков. Под босыми ногами теплая грязь мягко обнимала босые ступни, выпуская между пальцами пузырьки воздуха с тихим «чоп-чоп». Вдали, согнувшись над полем, маячила знакомая фигура. Даже в сумерках было видно, как господин Чон, сын председателя деревни, ловко выдергивал сорняки, его спина, обтянутая потной холщовой рубахой, ритмично покачивалась в такт работе. - Младший господин! - крикнул Тэхён, но ветер донес только половину звуков. Он уже хотел идти к нему, как вдруг взгляд зацепился за восточный склон - там, где среди густых зарослей ттоль-наму, дубовых деревьев, пряталась плантация дикого женьшеня. Тэхён свернул с тропы, чувствуя, как под ногами земля становится мягче. По правую руку зрелые стебли риса, отяжелевшие от зерна, почти касались его коленей. Их золотистые метелки шептались на вечернем ветерке, роняя отдельные зернышки в воду, где те тут же становились добычей юрких чам-кки - прудовых рыбок. Слева в мутноватой воде отражалось закатное небо, окрашивая поверхность в перламутровые оттенки. Иногда вода вздрагивала, и это были нун-тхокки, водяные жуки, которые выписывали замысловатые круги на глади. Каждый шаг требовал баланса. В одном месте межа сузилась до ширины ладони, и Тэхёну пришлось идти как цапля, расставив руки для равновесия. В другом корни водяного папоротника сплелись под ногами в упругую сетку. А где-то посередине пришлось перешагнуть через чхон-ттока, дождевого червя, - толстого, розового, занятого важной работой по рыхлению почвы. Над полями кружили вороны. Сначала уселись на покосившееся пугало с шляпой из тыквы-горлянки. Потом перелетели на бамбуковый шест, которым измеряют уровень воды, а напоследок устроили шумную возню в зарослях минда-пхуль, водяного ореха, у края поля. Последний отрезок пути Тэхёна пролегал мимо старой ирригационной канавки, где вода журчала по деревянному желобу, выдолбленному еще прадедом Чонгука. И вот он уже у подножия восточного склона, где начиналась женьшеневая плантация. Здесь даже воздух был другим - густым, пряным, с горьковатым привкусом целебных корней. На склоне, среди красных ягод годжи, стоял маленький глиняный кувшин, точно такой же, какие используют для подношений духам. Крышка была слегка сдвинута, и оттуда торчал свежий побег женьшеня, будто кто-то только что его сорвал. А в метре от кувшина земля была взрыта так, как копают, когда ищут самый старый корень. Сердце бешено застучало. Тэхён сделал шаг назад — и почувствовал, как что-то мягкое и теплое коснулось его пятки. Обернувшись, он увидел маленький, будто детский след. Тэхён услышал за спиной осторожные шаги по мокрой земле, но прежде чем успел обернуться, над ухом раздался знакомый голос: - Тэхён-а? Ты… пришел? Тэхён резко обернулся и их взгляды встретились. Чонгук стоял, перемазанный грязью по самые локти, с травинкой, застрявшей в растрепанных волосах. Его обычно уверенная осанка была слегка ссутулена, а взгляд странно скользящим, будто он не знал, куда его деть. - Я... - начал Тэхён и тут же запнулся, чувствуя, как жар разливается по щекам. Неловкое молчание затянулось. Тогда Тэхён, не глядя, сунул руку в мешок и вытащил завернутый в листья тток: - Вот... бабуля передала. - Он протянул пирожок, но Чонгук почему-то не сразу взял. Вместо этого он уставился на протянутую руку, будто впервые в жизни видел рисовую лепешку. Красивое тонкое запястье выглядывало из рукава рубашки. - А... спасибо. - Чонгук наконец принял сверток, но сделал это так неловко, что их пальцы на миг соприкоснулись. Оба тут же отдернули руки, будто обожглись. - Там еще... - Тэхён поспешно полез в мешок снова, лишь бы избежать нового зрительного контакта, - ...рыба вяленая, и редька, и... - Ты зачем столько натащил? – рассмеялся Чонгук. - Я же не один всю деревню кормлю. - Ну... ты же с утра тут. - Тэхён потыкал носком в землю, разглядывая узор из трещин на высохшей грязи. Чонгук молча развернул тток и откусил. Жевал медленно, словно растягивая момент. - Вкусно, - наконец сказал он и ухмыльнулся. Тэхён рискнул поднять глаза. Черные, совершенно затопившие радужку. - Может... - Чонгук вдруг кашлянул, отводя взгляд, - может, поужинаем вместе? Там у меня... котелок есть. Они устроились на мягком ковре из опавших дубовых листьев, среди густых зарослей женьшеня. В начинавшихся сумерках листья растений казались темнее, почти черными, а их красные ягоды крошечными огоньками, мерцающими в полумраке. Между ними стоял маленький котелок с дымящимся чаем - Чонгук развел крошечный костерок на плоском камне, соблюдая все предосторожности, чтобы не задеть корни. - Осторожно, горячо... - пробормотал он, протягивая Тэхёну деревянную чашку. - Спасибо... - Тэхён принял ее, и их пальцы снова едва коснулись. Сердце Тэхёна забилось так громко, что, казалось, его слышно даже сквозь шелест листьев. Он поднял чашку к губам, но не пил - просто держал, чувствуя, как тепло проникает в ладони. Чонгук тоже не смотрел на него. Вместо этого он уставился на собственные руки, испачканные землей, будто внезапно осознав, как они выглядят. - Я бы помыл... если бы знал, что... - он запнулся, не закончив. - Ничего... - Тэхён поспешно отломил кусочек рыбного ттока и протянул ему. - Вот, попробуй... Чонгук взял его, и крошки рассыпались между пальцами. Тишина. Только шелест женьшеневых листьев, треск угольков в котелке и глухие удары сердец, которые, казалось, теперь бились в унисон. - Тэхён-а... - Чонгук наконец поднял глаза. - Да? - Спасибо... что пришел. И в этот момент где-то в кустах зашуршало. Оба вздрогнули, но это был всего лишь Чон-младший, который деловито копался в мешке с едой, вытаскивая кусочек рыбы. Они рассмеялись - и вдруг стало легче. - Дурацкая птица... - пробормотал Чонгук, но в голосе его не было раздражения. – И как сюда приперся… Суп из него сварю на праздник. Взгляд Чонгука прилип к тонкой полоске обнаженной кожи у ворота рубахи Тэхёна. В уходящем свете шея казалась почти прозрачной, как молочный рисовый сироп, сквозь который просвечивают золотистые зерна. Там, под тонким слоем эпидермиса, пульсировала карункула - та самая тайная, интимная железа, что выделяет феромоны, запах был едва уловимым, но таким манящим, нежным и сладким… Чонгук почувствовал, как его инстинкты, спавшие до этого лета, взрываются в крови. Глаза сузились до вертикальных зрачков, как у хищника, застигшего добычу. Внутри тестостерон густел, превращаясь в тягучий, дурманящий мед, тот самый, что заставляет кусать и метить. Молодой мужчина непроизвольно сглотнул, чувствуя, как слюнные железы наполняются терпким предвкушением. Его собственный организм отвечал на этот сигнал. Кончики пальцев зачесались - древний инстинкт требовал прикоснуться, пометить, а внизу живота зажглось медленное, тягучее тепло. Скрипнув зубами, он немного выпустил клыки, не настолько, чтобы рвать плоть, но достаточно, чтобы оставить след. Просто чтобы облегчить томное, пошлое и темное животное желание. Слюнные железы наполнились ферментами - если он сейчас укусит, его белок навсегда изменит запах Тэхёна. Тэхён почувствовал этот взгляд. Его ресницы дрогнули, но он не отстранился. Вместо этого обнажил шею еще больше, случайным, будто невольным движением, поправляя ворот. Чон-младший, сидевший у его босых ног, вдруг распушил перья и издал странный звук, нечто среднее между гоготом и мурлыканьем. Воздух между ними сгустился, наполнился ароматом пота, смешанного с травами и сладковатым запахом женьшеня, будто сама земля подталкивала их друг к другу Чонгук медленно протянул руку, но не к шее, а к упавшему между ними листу, на котором дрожала вечерняя роса. - У тебя... - его голос звучал хрипло, - ...здесь вода. Палец скользнул по вороту, едва касаясь кожи. Тэхён вздрогнул, и капля пота скатилась по позвоночнику, скрывшись под тканью. Где-то вдали запел сверчок. А они так и остались сидеть в сантиметре друг от друга, в густом аромате невысказанного желания и зрелого лета. В горах за туманной грядой ударил буддийский колокол - глубокий, как голос самой земли. Его звук покатился по долине, переплетаясь с шепотом старых легенд: «Говорят, когда духи венчают двух людей, колокол звонит сам по себе...» Чонгук замер, прислушиваясь к эху. - Слышишь? – низко спросил он. - Это Пом-чжон - Храм забытых обетов. Там когда-то монахи прятали влюбленных, которых нельзя было венчать. Бабуля Мунбёль тебе не рассказывала? Второй удар колокола. Воздух затрепетал, будто невидимые руки осыпали их лепестками. Серебряными - от лунного света. Алыми - от женьшеневых ягод. Золотыми - от рисовых метелок. Третий удар колокола. Чон-младший загоготал, его крылья расправились как свадебный веер, отбрасывая узоры теней на их лица. А где-то в храме, затерянном в горах, старые монахи улыбнулись, чувствуя, что еще один обет наконец исполнен. И рис на полях зашептал: Судьба. Судьба. Судьба. Чонгук перевернул ком земли на ладони, стараясь говорить ровным голосом: - Урожай... урожай в этом году должен быть хорошим. Его пальцы, обычно такие уверенные, нервно разминали чернозем, чувствуя, как тепло Тэхёна исходит даже на расстоянии. Тэхён кивнул, сжимая стебель женьшеня между пальцами: - Бабуля Мунбёль говорит, если цикады громко поют, значит, рис нальется сладким. Между ними повисла пауза. Чонгук украдкой провел языком по клыкам, все еще чувствуя на них следы феромонов из воздуха. - Она... она тебе передала что-нибудь еще? - он сделал вид, что поправляет рубаху, прилипшую к вспотевшей спине. Тэхён покраснел до кончиков ушей: - Только еду... и сказала, чтобы ты не бродил по рисовым полям после заката. Чонгук фыркнул, но уголки его губ дрогнули: - А-а-а, заботливая омони… Чон-младший, наевшись, устроился между ними, будто живая граница. Его черные глазки блестели слишком понимающе для деревенского гуся. - Хочешь... - Чонгук вдруг поднял глаза, золотистые в свете заходящего солнца, - я покажу, где чон-инсэм - король-женьшень растет? Тэхён замер. Король-женьшень - редчайший корень, который дарит силу тому, кто его найдет. - Ай-я, веришь в эти легенды, младший господин? – парень рассмеялся и откинулся спиной на дерево. - И готов мне отдать? Чонгук усмехнулся, и в этот момент он снова выглядел как всегда – уверенным и немного наглым. - Ну так... может, для тебя сделаю исключение. Он лег на землю, сунув в рот травинку. - И в Яндоне все легенды оживают. Ты еще не заметил? Тэхён прищурился, наблюдая, как последние лучи солнца играют в черных волосах Чонгука. - Легенды оживают? - он протянул руку, срывая спелую ягоду женьшеня, и раздавил её между пальцами. Алый сок стёк по коже, как кровь. - Ты про тех, кто бродит по полям? Или про тех, кто по ночам зовёт у реки? Растянувшись на траве, Чонгук закинул руки за голову. Его живот обнажился - тёмная полоска кожи между запачканной грязью рубахой и поясом. - Я про то, что в Яндоне всё неслучайно. Вдали за холмами снова прозвучал храмовый колокол, будто подтверждая его слова. - Вот, смотри. - Чонгук приподнялся на локте и ткнул пальцем в землю. - Видишь этот камень? Тэхён наклонился. Серый валун, покрытый мхом, напоминал спящую черепаху. - Кобук-сок - камень-черепаха. Бабуля Ли говорила, что если положить под него монету и загадать желание... - он ухмыльнулся, - ...оно сбудется. Тэхён фыркнул, но рука его уже потянулась к карману. - Ага, значит, веришь! - Чонгук рассмеялся, перекатываясь на бок. - Просто... проверяю твою байку. Протянув руку, Чонгук нагло вырвал из зада Чона-младшего перо. Гусь был в шоке. - Вот видишь, - Чонгук поднял перо и провёл им по запястью Тэхёна, оставляя невидимый след. - Даже эта наглая птица знает, что здесь всё не просто так. Тэхён почувствовал, как по коже побежали мурашки. - Значит... король-женьшень правда существует? Чонгук поднял на него взгляд, подул на свое лицо, убирая челку. - Ага, пойдем искать? Тэхён затаил дыхание. В глазах Чонгука плескалось что-то опасное и манящее, как глубина лесного родника в сумерках. - Прямо... сейчас? - он оглянулся на густеющие тени между деревьями. Чонгук резко вскочил на ноги, отряхивая штаны от прилипших листьев. - Ну да. - Голос парня звучал вызовом, но в уголках глаз пряталась тёплая усмешка. - Король-женьшень показывается только на закате. Когда граница между мирами тонка. Он протянул руку. Тэхён колебался всего секунду. - Ладно. - Его пальцы обхватили запястье Чонгука, ощущая под кожей учащённый пульс. - Но если это розыгрыш - я тебя в реку сброшу, прямо к мулигви. - Значит, договорились, - хмыкнул Чонгук. Они двинулись в чащу. Стволы старых дубов извивались, словно застывшие драконы, их кора покрытая глубокими морщинами-трещинами хранила следы давних дождей. Воздух густел от терпкого аромата дикого чеснока и влажного мха, смешиваясь с едва уловимым сладковатым запахом цветущего женьшеня. Под ногами хрустели прошлогодние листья, а между ними пробивались нежные побеги папоротника, будто зелёные язычки пламени. Чон-младший косолапил следом, его белые перья сияли в лесном полумраке, а глаза-бусинки блестели. Он то и дело нырял в кусты, разгребая лапами сухую листву, то ли высматривая добычу, то ли предупреждая о чём-то. Время от времени гусь замирал, наклоняя голову набок, словно прислушиваясь к лесным шорохам. - Вот здесь, - Чонгук присел на корточки у древнего камня, покрытого странными царапинами, похожими на рукотворные знаки или следы когтей какого-то зверя. Камень был тёплым, будто хранил солнечное тепло даже в глубине леса. - Видишь? Тэхён наклонился, его пальцы скользнули по влажной земле, раздвигая переплетённые корни и ковёр из лесных трав. Сначала он ничего не разглядел, только обычные листья и стебли. Но потом... Между корней что-то мелькнуло - светлое, почти золотое. Это был не просто корень, а нечто большее: толстый, причудливо изогнутый стебель, напоминающий фигуру спящего человека, с тонкими корешками, похожими на распущенные волосы. - Это... - Тише, - Чонгук прижал палец к губам, его глаза сузились, будто он ловил едва слышные звуки. - Он слышит шаги. И правда, стебель женьшеня слегка дрогнул, будто отзываясь на их присутствие. Листья шевельнулись, хотя ветра не было. В воздухе повисло напряжение, словно сам лес затаил дыхание. - Берёшь? – прошептал нахал прямо в ухо, его горячее дыхание обожгло кожу Тэхёна, отчего тот вздрогнул. Они переглянулись. В глазах Чонгука читался вызов, а в глубине что-то тёплое и почти нежное. И в этот миг стало ясно - это уже не просто поиск. Это предложение не корня женьшеня. А лес вокруг них будто сжался, становясь тише, темнее, интимнее. Даже цикады перестали стрекотать, оставив только шелест листьев и их собственные, учащённые сердца. Они опустились на колени перед корнем, и мир сузился до этого места - до тёплой земли под ладонями, до шепота листьев над головой и прерывистого дыхания друг друга. Чонгук первым протянул руку, его широкие ладони с выступающими венами и шрамами от полевых работ уверенно, но бережно разгребли рыхлую почву вокруг стебля. Мышцы предплечий напрягались под загорелой кожей с каждым движением, а капли пота скатывались по рельефному бицепсу, исчезая в закатанных рукавах рубахи, пропитанной потом и запахом тёплой кожи, дыма и чего-то дикого - как ветер с дальних гор. Тэхён непроизвольно облизнул губы, чувствуя, как его собственное тело отзывается на этот запах. Его тонкие пальцы дрожали, когда он копал рядом, локти иногда касались твердых предплечий Чонгука, и каждый раз по спине пробегала горячая волна. - Тут... тут корень раздваивается, - пробормотал он, и голос звучал чуть глуше обычного. Чонгук наклонился ближе, и его дыхание обожгло влажную кожу за ухом Тэхёна. - Я вижу. Будь осторожен... - прошептал он, и горячий воздух коснулся обнажённой шеи Тэхёна, где у линии роста волос мелкий золотистый пушок встал дыбом от этого дуновения. – Корни хрупкие. Тэхён кивнул и наклонился, вырез рубахи сполз, обнажая хрупкую ключицу и участок шеи, где под тонкой кожей отчётливо пульсировала артерия. Их пальцы несколько раз случайно касались в земле. Шершавые подушечки Чонгука на мгновение закрыли хрупкое запястье Тэхёна, холодные от волнения кончики пальцев Тэхёна бессознательно провели по внутренней стороне ладони Чонгука. Их запахи смешались. Горьковатый, древесный аромат Чонгука, как дым от костра из сосновых веток и сладковатая, цветочная нота Тэхёна - словно мёд, смешанная с молодым рисом. Чон-младший, сидящий рядом, нервно перебирал лапами, его чёрные глаза-бусинки сверкали в полумраке и клюв был приоткрыт. Они одновременно потянулись к корню. Плечо Чонгука прижалось к груди Тэхёна, твёрдое, горячее, чувствующее каждое прерывистое дыхание, а бедро Тэхёна коснулось ноги Чонгука и оба не отодвинулись, притворившись, что не заметили. Тэхён поднял глаза и встретил взгляд парня - тёмный, тяжёлый, полный чего-то такого, от чего живот сжался сладкой судорогой. - Мы... мы почти достали, - пробормотал Тэхён, но его руки не слушались, пальцы вместо корня вцепились в землю, чтобы не дрожать. - Да... почти. Вот он... - Чонгук глубоко вдохнул, его широкая грудь расширилась, когда он осторожно обнажил верхнюю часть корня. Золотистая кожица женьшеня блеснула, отражая лучи солнца точно так же, как влажный блеск на шее Тэхёна. Тот заворожённо наблюдал, как корень постепенно появляется из земли, его губы приоткрылись - нижняя слегка растрескалась от того, что он её постоянно кусал. - Красивый... - вырвалось у него, и голос сорвался на полтона выше. Чонгук поднял глаза, и его взгляд скользнул не на корень, а по обнажённой линии шеи Тэхёна, где кожа покрылась мурашками от вечернего ветерка. - Да... Красивый. Запахи сплелись ещё сильнее, заполняя пространство между ними чем-то тёплым и живым, что не нуждалось в словах. А король-женьшень, сверкая влажной кожицей, лежал между ними - немой свидетель того, как их тени слились в одну на рыхлой лесной земле, как их бёдра случайно соприкоснулись, и никто не отодвинулся, как их сердца бились в унисон, заглушая шепот леса. Тишина повисла между ними густая, как медовое вино. Чонгук не отводил взгляда от Тэхёна, его пальцы всё ещё сжимали корень женьшеня, но мысли были далеко от целебных свойств растения. - Тэхён-а... - голос звучал низко, почти хрипло. Тэхён почувствовал, как горло пересохло, но не смог отвернуться. Его взгляд упал на губы Чонгука - чуть потрескавшиеся от ветра. Чонгук медленно приблизился. Его дыхание стало горячим, а рука, вся в земле и царапинах, поднялась - коснулась щеки Тэхёна, оставив на бледной коже следы почвы. - Я... - начал Тэхён, но слова застряли в горле, когда большой палец Чонгука провёл по его нижней губе, смахнув несуществующую пылинку. Расстояние между ними сократилось до минимума. - Замерз? - прошептал Чонгук. - Нет... - выдохнул Тэхён, и его руки сами потянулись к груди Чонгука, цепляясь за рубаху, будто боясь, что тот исчезнет. Их лбы соприкоснулись. Запахи, тепло, дыхание - всё смешалось. Где-то вдали снова зазвучал храмовый колокол, но они уже не слышали. Мир сузился до этого мгновения - до губ, вот-вот готовых встретиться, до рук, которые уже не могли удержаться друг от друга, до корня женьшеня, забытого в траве, который теперь был совсем не важен. А потом... Потом Чонгук наклонился… И Чон-младший внезапно громко гаркнул и цапнул Чонгука за ногу. - Ай! Ссибаль сэккия… чёртова птица! – младший господин дёрнулся, его рука рефлекторно схватилась за голень, а лицо исказилось от неожиданной боли. Вдалеке, за рисовыми полями, вечерний ветер донёс звон храмового колокола Пом-чжон, будто смеясь над этой сценой. Тэхён застыл на секунду, его глаза расширились, а затем не сдержался и фыркнул. Его смех смешался со стрекотом вечерних цикад, заполнявших лес. - Он... он просто ревнует! - Тэхён рассмеялся, прикрывая рот рукой, но плечи тряслись от смеха. Чонгук нахмурился, но уголки его губ дёргались, пытаясь сдержать улыбку. - Да я тебя сейчас, пернатый... - он сделал вид, что бросается за гусем, но Чон-младший ловко отпрыгнул, расправил крылья и спрятался за ближайшее дерево, откуда выжидающе наблюдал за ними. В ветвях над ними замигал свет светлячков, будто сотни крошечных фонариков. Всё ещё хихикая, Тэхён потянулся к забытому корню женьшеня. - Ну что, заберём его? - спросил он, глаза блестели от смеха. Чонгук вздохнул, потирая укушенную ногу, но взгляд его смягчился, как поверхность деревенского пруда в безветренный вечер. - Заберём. Он наклонился, но на этот раз не к Тэхёну, а к корню, аккуратно заворачивая его в листья. Движения были такими же бережными, как у старых мастеров, упаковывающих драгоценные свитки. Чон-младший крикнул рядом, будто одобряя их решение. Чонгук выхватил холщовый мешок из рук Тэхёна, ловко перекинул его через плечо вместе с завёрнутым в листья корнем женьшеня. - Я понесу, - твердо сказал он, посмеиваясь. - Ты и так сегодня достаточно потрудился. Тэхён хотел было возмутиться, но Чонгук уже развернулся и сделал несколько шагов в сторону тропинки, ведущей к реке. За спиной у него болтался мешок, туго набитый бабулиными гостинцами, а в руке он бережно сжимал свёрток с драгоценным корнем. - Пойдём к реке, - он обернулся, и последние лучи заката озолотили его профиль, подчеркивая резкую линию скул и тень длинных ресниц. - Жара сегодня адская была. И ты весь в земле. Тэхён фыркнул, смахивая пыль с рубахи, но пальцы его слегка дрожали, то ли от смеха, то ли от чего-то другого. - А ты разве не в земле, рисовый магнат? - Я-то привычный, - ухмыльнулся Чонгук, обнажив острый клык. - А ты ещё и вспотел, как... - Как кто? - нахмурился Тэхён, но шея его порозовела, а взгляд упорно не поднимался выше подбородка Чонгука. - Как поросёнок в бане. Тэхён ахнул и бросился за ним, но парень ловко увернулся, смеясь так громко, что вороны в ветвях встревоженно захлопали крыльями. Смех его звучал глубже обычного, чуть хрипловато, будто он тоже нервничал. - Да иди ты! - Тэхён швырнул в него горстью опавших листьев, но промахнулся. - Вот же, младший господин… Всё ещё смеясь, сын председателя ловко поймал его за запястье и потянул за собой. Но как только кожа Тэхёна коснулась его ладони, смех Чонгука оборвался. - Ладно, ладно, прости. Пойдём уже. - Его пальцы крепко сжались вокруг тонкого запястья Тэхёна, но теперь он не смотрел ему в глаза, уставившись куда-то через плечо. Уши горели. Тэхён замер, когда грубоватые пальцы Чонгука обхватили его запястье. Кожа под прикосновением вспыхнула жаром, будто обожженная солнечными лучами. Сначала лишь кончики их пальцев едва соприкоснулись - шершавые подушечки Чонгука скользнули по нежной внутренней стороне запястья. Потом, будто невзначай, мизинец Тэхёна дрогнул и зацепился за указательный палец. Чонгук сделал едва заметное движение - развернул загорелую ладонь, предлагая, но не настаивая. Тэхён, всё ещё не поднимая глаз, ответил лёгким нажатием. Их пальцы начали медленное сплетение. Большой палец Чонгука скользнул вдоль ребра ладони Тэхёна, указательные встретились и перекрестились, средние пальцы прижались друг к другу всей длиной, безымянные дрогнули, прежде чем окончательно сцепиться, а мизинцы завершили этот немой договор, прижавшись последними. Ладонь Чонгука, покрытая мозолями и шрамами от полевых работ, полностью охватила более изящную руку Тэхёна. Их пальцы сплелись так естественно, будто всегда знали это движение. Чон-младший, наблюдавший за этой сценой, направился к реке, показывая им дорогу. А они пошли следом. Чонгук сжал челюсти, будто концентрируясь на каждом шаге, а Тэхён кусал губу, чтобы не улыбнуться слишком глупо. Пальцы их то сцеплялись крепче, то ослабляли хватку, никак не решаясь ни отпустить, ни признать, что держатся. И ни один не сказал вслух, что к реке-то можно было пойти и порознь. Их соединённые руки слегка раскачивались в такт шагам, иногда ослабляя хватку, чтобы тут же снова сцепиться крепче. Никто не произнёс ни слова, но в этом сплетении пальцев было больше откровенности, чем в любом разговоре. Они шли к реке по узкой тропинке, пролегающей между рисовых полей, где в вечерних сумерках уже зажигались первые светлячки. Воздух был густым и тёплым, пропитанным ароматами свежескошенной рисовой соломы, разложенной для просушки вдоль межи, квашеной сои из деревенских чанок и цветущего жасмина, чей сладкий запах становился интенсивнее с наступлением темноты. Летний вечер обволакивал их мягким покрывалом. Семи-семи затянули свою монотонную вечернюю песню. Лягушки в придорожных канавах начали перекличку, а где-то вдалеке звякнул колокольчик - возможно, корова возвращалась домой. Чонгук шёл первым, его широкая спина виднелась в сумерках, иногда оборачиваясь, чтобы проверить, не споткнулся ли Тэхён на неровной тропе или показать что-то интересное - летучую мышь, мелькнувшую между деревьями. Но чаще чтобы просто встретиться взглядом, после чего оба тут же отводили глаза. Тэхён следовал за ним, замечая, как капли пота медленно скатываются по его загорелой шее, и рубаха прилипла к спине, очерчивая рельеф мышц. Их сплетённые пальцы то сжимались крепче на неровностях тропы, то слегка расслаблялись, но никогда не размыкались полностью, передавая друг другу тепло, несмотря на вечернюю прохладу. Впереди уже виднелась река - тёмная лента, мерцающая отблесками последнего света. Чон-младший шагал впереди, его белое оперение светилось в сумерках, только редкие крики указывали направление. А летняя ночь, пахнущая жасмином и молодой полынью, мягко обнимала их, будто одобряя этот немой договор между пальцами. Где-то в деревне зажглись первые чхот-пуль - фонарики, а по небу поплыла луна, как круглое лицо красивой хванян. Чонгук внезапно замедлил шаг, его грубые пальцы слегка сжали руку Тэхёна, почувствовав, как тонкое запястье дрогнуло в его хватке. - Слышал? - прошептал он, кивая в сторону старой соккэ-наму – сосны у поворота тропы, чьи искривленные ветви в лунном свете напоминали скрюченные пальцы. Замерев, Тэхён прислушался. Ветер шевелил ветви, и в их шорохе действительно угадывалось что-то... неестественное, будто кто-то невидимый осторожно переступал по сухим листьям, повторяя их шаги. - Это просто ветер, - неуверенно сказал Тэхён, но его пальцы непроизвольно вцепились в руку Чонгука крепче, ногти слегка впились в загорелую кожу. Чонгук усмехнулся, его дыхание стало горячим в прохладном ночном воздухе. - В Яндоне нет просто ветра. Вот видишь вон тот камень? Он указал на толь-харубан, каменного деда, статую с выщербленным лицом, покрытую мхом и каплями вечерней росы, блестевшими, как слезы. - Это сан-син - дух горы. Старик Ли говорит, он каждую ночь обходит деревню и записывает имена непочтительных в свою каменную книгу. Чон-младший вдруг замер, его белые перья взъерошились, а клюв приоткрылся в беззвучном предупреждении. - А вон там, - Чонгук кивнул к заброшенному колодцу, чьи сгнившие доски зияли, как зубастый рот, - живет муль-квиси. Тэхён почувствовал, как по спине побежали мурашки, а в животе похолодело: - Водяной дух? - Ага. Если ночью услышишь, как кто-то зовет тебя у колодца шёпотом, похожим на бульканье воды, - не оборачивайся. - Ты... ты специально меня пугаешь? - попытался рассмеяться Тэхён, но голос дрогнул, выдавая, как кровь стучит в висках. Чонгук развернулся к нему, и в темноте его глаза казались почти светящимися - жёлтыми, как у лесного зверя, поймавшего добычу. - А если скажу, что нет? - Он шагнул ближе, грудью почти касаясь Тэхёна, а голос стал низким и грубым. - Прижмёшься ко мне поближе? Они замерли лицом к лицу. Ветер стих. Даже цикады замолчали. Только их дыхание, учащённое, неровное, нарушало тишину. Горячий взгляд Чонгука прилип к обнажённому изгибу шеи Тэхёна. В лунном свете кожа блестела влажной полоской, притягивая, как магнит. Именно там, под тонким слоем, бьется источник этого дурмана, выделяющий феромоны здорового, плодовитого самца. Чонгук чувствует его - этот концентрированный зов, предназначенный именно ему, его рецепторам, его крови, которая густеет от этого аромата. Он притянул Тэхёна ближе. Нос скользнул по влажной коже шеи, глубоко вдыхая этот дурманящий коктейль – горячий соленый пот, терпкая мужская сперма с утра, сладковатая молочность и что-то глубинно-мускусное, что заставляет кровь пульсировать в висках. Тэхён пахнет для него молодым рисом. Чонгук чувствует, как его собственный запах – густой, как забродивший доэнчжан, с нотами жженого дуба и медного дыма – начинает смешиваться с этим ароматом. Его слюнные железы наполняются ферментами, язык непроизвольно проводит по клыкам. Зубы сомкнулись на месте соединения шеи и плеча - не кусая, но обещая настоящий укус, оставляя лишь теплый мокрый след, который позже станет синяком. Слюна, насыщенная ферментами, ложится липкой печатью, первый шаг к изменению химии этого тела, к тому, чтобы вся деревня знала, чей это запах. Тэхён вздрогнул, руки легли на плечи Чонгука, но не оттолкнули - притягивают ближе. Его дыхание срывается, превращаясь в короткие, влажные вздохи, а бедра непроизвольно подрагивают, будто тело уже знает кому принадлежит, даже если разум еще спорит. Чонгук вдыхает глубже, наполняя легкие этим наркотиком, и рычит - низко, грудью, звуком, от которого Тэхён замирает, дрожит в предвкушении, когда горячее дыхание обжигает мокрую кожу. Его собственный аромат в ответ становится гуще, слаще, в нем проступают ноты парного молока – чистый, неиспорченный запах готовности к спариванию. Где-то на подсознательном уровне Чонгук регистрирует, как их запахи сплетаются в идеальную композицию, как будто их тела созданы друг для друга. Его живот сжимается от животного удовлетворения – этот аромат говорит ему, что он не ошибся, перед ним сука, здоровая и готовая. Его клыки сами собой удлиняются на этот запах, слюна больше наполняется ферментами для метки. Мышцы спины напрягаются инстинктивно, готовясь удержать, прижать, обладать. Зрачки расширяются до черных дыр, впитывая каждое микродвижение Тэхёна. Пальцы непроизвольно сжимаются, отрабатывая древний алгоритм - найти самое уязвимое место. Где-то в глубине мозга срабатывает примитивная схема распознавания. Идеальный запах фертильности, дрожь в бедрах и подставленная шея – знак покорности. Кровь приливает к челюсти, заставляя зубы сводить от потребности вонзиться, пометить и закрепить. Низ живота горит, требуя утвердить право на этот запах, на это тело, на этого послушного самца. И самое страшное - Тэхён не сопротивляется. Его запах становится еще слаще, еще гуще, его тело само тянется навстречу, подставляя уязвимые места, приглашая, моля. Природа не терпит пустоты. А самец не терпит неприкосновенности своей суки. Из чащи леса, продираясь сквозь заросли папоротника, появились три аджуммы - Онна, Чхэ Ён и Ханыль, неся на головах корзины с выстиранным бельем. Их руки были красными от холодной речной воды, а на плечах болтались мокрые головные платки, от которых капало на тропинку, оставляя темные следы на сухой земле. Парни отпрянули друг от друга, как обожжённые. - Ай-я-я, что это у нас тут? - Онна прикрыла рот рукой, но глаза её сверкали любопытством, как у кошки, нашедшей кувшин с молоком. - Молодёжь нынче... - Чхэ Ён покачала головой, поправляя корзину, из которой торчал уголок синего одеяла, еще влажного и тяжелого от воды. - А я говорила – у реки вечно кто-то шляется! - фыркнула Ханыль, подбоченилась, мокрая юбка прилипла к ногам, а её взгляд скользнул от Чонгука к Тэхёну, оценивая их взъерошенные волосы и растрепанную одежду. Тэхён почувствовал, как по спине пробежали мурашки. - Мы просто... - начал он, но горло его пересохло, а щёки залились румянцем, ярким, как спелая хурма. - Женьшень искали! – нагло выпалил Чонгук, отряхивая штаны. Аджуммы переглянулись, и в их взглядах читалось столько невысказанных комментариев, что хватило бы на все деревенские посиделки до следующего урожая. - Конечно-конечно, женьшень, - ухмыльнулась Онна, поправляя платок, но ее взгляд скользнул к шее Тэхёна. - И шея у Тэхёна-я вся красная! - Чхэ Ён кокетливо прикрыла рот, но глаза смеялись, блестя, как мокрые речные камешки. - А младший господин весь как варёный рак! - заливисто рассмеялась Ханыль, поправляя корзину, из которой выпало пару деревянных прищепок. – Ой-й, не волнуйтесь, бабуля Мунбёль не узнает, да, девчонки? Чон-младший, словно почуяв неловкость, громко крикнул и поплелся в сторону деревни, волоча крылья по земле, явно довольный произведенным эффектом. Аджуммы двинулись дальше, но ещё долго их смех и перешёптывания доносились из-за деревьев, перекрывая даже стрекот цикад. Тэхён и Чонгук стояли, потупив взгляды. - Пойдём... - пробормотал Чонгук, не глядя на Тэхёна, но его голос дрогнул, выдавая волнение. - Ага... - прошептал Тэхён, кусая нижнюю губу. И они зашагали к реке, теперь уже на почтительном расстоянии друг от друга, но каждый шаг сладко отдавался внизу живота. Тихий плеск воды нарушил вечернюю тишину, когда они опустились на корточки у самой кромки реки. Гладкая поверхность, отражающая последние отсветы алого заката, дрожала от каждого их движения. Чонгук первым сунул ноги в воду: - Ай-йо! Холодная! - вырвалось у него, и он резко втянул воздух через зубы. Его загорелые ступни контрастировали с бледной кожей Тэхёна, медленно погружавшего ноги в воду. Маленькие серебристые рыбки тут же подплыли, любопытно тыкаясь в их пальцы. Тэхён рассмеялся, когда одна из рыбок щекотнула его пятку: - Кью-ми-ео… - пробормотал он, наблюдая, как стайка рассекает воду. Бледные пальцы его ног смотрелись странно нежными рядом с грубыми, исцарапанными ступнями Чонгука. Вечер вокруг них жил своей жизнью. Зажигались светлячки в прибрежных кустах, лягушки затягивали свою монотонную песню. Чонгук неожиданно брызнул водой на Тэхёна: - Ай! - Тэхён отпрянул, но тут же ответил тем же Их смех разносился по воде, пугая диких уток, спавших на другом берегу. Мокрые подолы штанов прилипли к ногам, но никому не было до этого дела. Вода уносила пыль полевых дорог с их ног, напряжение последних часов и неловкость после встречи с аджуммами. Чон-младший сидел на камне неподалеку, чистя перья и время от времени поглядывая на них своим черным-черным глазом. Будто понимал, что в этот момент слов не нужно - только тихий плеск воды да далекие звуки засыпающей деревни. Тёплая вода обнимала их ступни, смывая следы долгого дня. Чонгук зачерпнул ладонями и плеснул себе в лицо, капли, смешавшись с потом, скатились по скулам, оставив мокрые дорожки на загорелой коже. - Холодно? - спросил Тэхён, наблюдая, как речная вода стекает по шее Чонгука, исчезая под расстёгнутым воротом рубахи, оставляя влажный след вдоль выступающей ключицы. - Нормально, - хмыкнул господин Чон и встряхнул головой, как пёс, мокрые пряди волос хлестнули по щекам, брызги полетели в стороны. Одна упала Тэхёну на колено, прозрачная капля, дрожащая на коже, медленно сползая по голени, оставляя за собой холодный след. Он опустил ладони в воду, чувствуя, как мелкие камешки ворочаются под пальцами. Река лизала его запястья, оставляя лёгкий запах ила и водорослей. Он умылся, зажмурился, а когда открыл глаза - Чонгук смотрел на него, капли на ресницах сверкали в последнем свете. Ноги под водой случайно касались, отдергивались и снова находили друг друга целенаправленно, пятка к щиколотке. Большой палец Чонгука провёл по подъёму стопы Тэхёна, а затем отодвинулся, вызывая лёгкую рябь на воде. Чонгук вдруг протянул руку и стёр каплю с подбородка Тэхёна. Пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно, ощущая текстуру кожи. - Чистый уже, - голос звучал хрипло, будто он хотел пить. Тэхён не ответил. Только прикусил губу, чувствуя, как под кожей снова разливается жар. Чонгук медленно поводил ступнями под водой, заставляя лунную дорожку на поверхности дрожать и рассыпаться. Пальцы ног, покрытые мелкими царапинами от полевых работ, выглядели темными силуэтами под серебристой гладью. - Говорят, если долго сидеть вот так... - его голос звучал приглушённо, смешиваясь с плеском воды, - ...мульгви могут утащить за собой. Тэхён фыркнул, но непроизвольно поджал пальцы ног, чувствуя, как водоросли лениво обвивают лодыжки, их скользкие ленты цепляются за кожу, будто пробуя на прочность. - Ты же не веришь в эти сказки? Ухмыльнувшись, Чонгук брызнул водой в его сторону, и капли, сверкая в лунном свете, упали на щеку Тэхёна, скатились по подбородку, словно слезы. - А ты попробуй позвать их. Тэхён замер. Вода вокруг их ног вдруг стала холоднее, будто глубинный холод поднялся со дна, коснувшись их кожи ледяными пальцами. - Как? - Просто шепни что-нибудь... - Чонгук наклонился ближе, его дыхание коснулось уха Тэхёна, горячее и влажное, контрастируя с внезапным холодом воды. - И посмотри, откликнутся ли они. Тэхён медленно выдохнул, его губы дрогнули, произнося что-то беззвучное, едва различимое даже для него самого. И тогда вода у самых берегов заволновалась, хотя ветра не было, рябь расходилась кругами, будто что-то большое и невидимое шевельнулось у дна. Чонгук переплел их пальцы, его ладонь, грубая и тёплая, крепко сжала руку Тэхёна, будто пытаясь удержать его на месте. - Вот видишь? – рассмеялся он, но глаза были серьёзными, золотистыми в лунном свете, как у хищника, выслеживающего добычу. - Они всегда слушают. Тэхён почувствовал, как что-то скользкое на мгновение коснулось его пятки... лёгкое, как прикосновение водоросли и исчезло. Поздно, глубокой ночью, Тэхён расстилал футон на поскрипывающих половицах чердака, где воздух пропитался ароматом сушеного женьшеня и древней древесины, пропитанной дымом очага. Его пальцы дрожали, расправляя гладкий шёлк постели, будто в каждой складке таились воспоминания о прикосновении грубых пальцев Чонгука. Через открытое окно доносился монотонный напев семи-семи и сладковатый запах пэгва - цветущей айвы, смешанный с дымком полыни, который бабуля развесила у входа для отпугивания злых духов. Он снял белый ханбок, чувствуя, как гладкая ткань скользит по коже, оставляя после себя невидимые следы воспоминаний. Шея пылала там, где губы Чонгука оставили незримую печать, а запястье, обласканное его пальцами, ныло призрачной болью. Тэхён лег на пхэсок, рисовую подушку, но сон бежал от него. Потолок, испещренный трещинами в форме демонических ликов токкэби, в лунном свете превратился в лабиринт теней и света. У кого-то во дворе деревянные качели скрипели под порывами пхарам - ночного ветра. Может, это квисин, демон, о котором предупреждал Чонгук? Или просто чхон-ун - дух предков пришел проверить, как спит внук? Он перевернулся на бок, прижимая к груди подушку, но даже ее терпкий запах не мог перебить аромат Чонгука - соль и пот, смешанные с дымом сосновых веток и рисовых полей. У его ног устроился Чон-младший, спрятав клюв под крыло, но его чёрные глазки-бусинки всё ещё блестели в темноте, будто знали то, о чём Тэхён боялся даже подумать. Закрыв глаза, он видит только золотистые глаза Чонгука, горящие в темноте, как хвальчжа, огненные шары, из деревенских легенд. Они смотрят на него с уверенностью, знающего, что он уже принадлежит ему, даже если сам Тэхён ещё не готов признать это. Сегодня он засыпает, сжимая в руке край футона, будто это единственная опора в мире, где водоросли реки могут утащить за собой, а глаза в темноте обещают то, от чего холодеет живот и учащается пульс. А за окном таль льёт серебристый свет на чхокпокри, и где-то вдалеке пульсэ - буддийский колокол - отбивает двенадцать ударов, возвещая наступление нового дня. Дождя не случилось, как и предсказал сын председателя. Будто знал больше стариков. Деревня Яндон спала, но в лунном свете старые легенды начинали оживать. Тени толь-харубан – каменных дедов у дороги – будто становились длиннее, их выщербленные лица поворачивались вслед редким ночным путникам, а мхи на древних изваяниях шевелились, словно бороды. В муль-квиси, водяном духе, у заброшенного колодца что-то плескалось, нарушая зеркальную гладь воды. Круги расходились слишком правильные, слишком равномерные... Может, это просто лягушка? Или чья-то бледная рука на миг показалась из глубины, оставляя на поверхности маслянистый след? Сан-син, горный дух, шелестел листьями в соккэ-наму за окном, будто перелистывал страницы своей каменной книги, где имена неугодных высекались когтями. А где-то на краю деревни токкэби играли в ют-нори, бросая кости из высушенных лягушек. Их смех – хриплый, как скрип старого дерева – смешивался с шелестом травы, а огоньки их глаз вспыхивали и гасли в такт броскам. Чон-младший во сне вздрагивал, его перья топорщились – чуял то, что недоступно человеческим глазам. Иногда он кряхтел, будто спорил с невидимым собеседником. И только луна, всевидящая, знала наверняка – какие из этих теней просто игра света, а какие действительно пришли проверить, помнят ли живые старые обычаи. Её холодный свет скользил по крышам ханок, выхватывая то следы когтей на ставнях, то странные тени во дворах. Тэхён ворочался во сне, его рука сжимала край футона, а губы шептали что-то, что могло быть как молитвой, так и чьим-то именем. На шее, там, где вечером были губы Чонгука, теперь пульсировало странное тепло. Яндон спал. Но его сон был тонок, как бумажная ширма.
