blue blanket

Перси Уизли было непросто. Он дышит глубоко и через рот, как семь-шесть месяцев назад его научили колдомедики, когда тревога перестала быть разовой акцией и перешла в состояние постоянного фонового шума. — Смеси? — Взял. — Запасной комбинезон? Тот, который такого кремового цвета? — Взял. — Подгузники? — Да, всё взял. Вообще всё. — Влажные салфетки? — Перси. Интонация Оливера заставляет его оторваться от перечисления скудного количества вещей, уместившихся в плюшевой прямоугольной сумке, и попытки вспомнить то, что им обязательно понадобится, но о чём они, естественно, подумают, когда уже будет поздно. Та самая, особенная интонация, переводящаяся на человеческий, как: «Я проведу тебе лоботомию, если ты продолжишь всё чрезмерно обдумывать, поэтому, пожалуйста, подними руки, и никто не пострадает». Расшифровка не из простых, но за последние пять совместных лет Перси научился угадывать в произношении своего имени разной степени строгости конкретный смысл. — Мы идём в гости к твоим родителям, а не на многочасовое заседание Визенгамота, — Оливер заканчивает сборы тем, что сам застёгивает молнию сумки. И нет, он не позволит положить туда погремушку в виде пчелы, потому что внутри и так уже находятся две такие же. — Осмелюсь предположить, что у них найдутся влажные салфетки, и они будут достаточно любезны, чтобы одолжить нам парочку. На его неприкрытый сарказм Перси фыркает. Ему всё равно тревожно. Может, не из-за повторяющегося и чёткого сценария в голове, что внезапно, в критичный момент под рукой не окажется пелёнок, а из-за того, что ни родители, ни братья, ни сестра до сих пор не знают о том, что в коллекцию Уизли добавился +1. Добавилась, точнее. Его двухмесячная дочь лежит на диване, неплотно завёрнутая в небольшой голубой плед. Перси с холодным ужасом представляет, как она проснётся при аппарировании. Ни о планировании беременности, ни даже о самом желании завести ребёнка семья также не знает. — Давай, родной. Две недели об этом думали, что ж тебя сейчас-то накрыло? — через прикосновение к плечу Оливер передаёт ему шаткую уверенность в том, что мать не задушит его собственными руками за то, что он вновь скрывал от неё что-то. Он не планировал, честно. Просто, ну. Так получилось. — Вставай. Бери Молли, на мне вещи. И, не оборачиваясь, с полной уверенностью и прежней лёгкостью, добавляет: — Продолжишь трястись — аппарируем без тебя. Скажу, что ты бросил меня одного с ребёнком и сбежал. Тогда бы мама точно его убила, выследив быстрее аврора с тридцатилетним стажем. Перси проглатывает своё страдание и аккуратно поднимает на руки дочь, придерживая её за голову и прижимая к своей груди. Ладонь его зажимает маленькие уши, и он сам весь как-то немного сжимается над тельцем, чтобы громкий хлопок аппарации не испугал ребёнка — им хватает одного побледневшего от испуга члена семьи. Рука Оливера приобнимает за рёбра, он даёт секунду на подготовительный вдох и взмахивает палочкой, размывая ощущение времени и пространства. Он всё ещё держит Перси, когда воздух трещит, а освещение становится сильно ярче, чем в их доме в Эдинбурге. Открывать глаза тоже немного страшно — вдруг придётся увидеть, как хмурится лицо Молли, неизбежно приближая плач. Кажется, весь этот день будет от начала и до конца наполнен страхом, в той или иной степени. К великой удаче, когда Перси всё-таки заставляет себя посмотреть на ребёнка, та всё ещё спит, только поджимает губы и разворачивается лицом в свитер отца. — Получилось? — Оливер через плечо заглядывает в свёрток, потому что тоже волновался, потому что тоже не был уверен в способе перемещения. Они обсуждали камины — слишком жарко, обсуждали порт-ключи — слишком неприятно даже для взрослых. Зачарованные летающие машины были не для них. Остановились на лучшем из худших вариантов. — Слава Мерлину… Ладно. Самое сложное позади. Перси готов был спорить на галлеоны, что «самое сложное» ждёт их через пятнадцать метров, но его целуют в скулу, не дают возразить и слегка надавливают на поясницу, чтобы шёл вперёд, а не стоял, замерший как дементор при свете патронуса. Вопреки ощущению онемения в ногах, приходится сделать шаг. Ещё два. Над головой светло-серое небо, в воздухе запах озона, ветер — пускает волны по морю некошеной высокой травы вокруг Норы. Пальцы Оливера ощущаются холодными — даже через свитер — не из-за шестнадцати градусов тепла в середине августа. Ему тоже тревожно. Он всегда был смелым, живым олицетворением понятия «гриффиндорец»: ловил квоффлы в грудь и голову, ломал пальцы о них же, взлетал на высоту восьмисот метров над землей, падал с метлы, сшибал людей с их мётел. Поверил Гарри Поттеру, но поддерживал переписку с преданным министерству Перси. Сражался вместе с ним в битве за Хогвартс. Первым признался в симпатии через год после. Ждал, ждал. Ждал. Не испугался сложного характера и так самого сложного члена семьи Уизли, не испугался остальных его родных, когда неизбежно пришлось рассказать им об отношениях, продержавшихся в секрете чуть меньше года; не испугался полотенца в руках его свекрови, которая автоматически приобретала карт-бланш на эпизоды лёгкого домашнего насилия в отношении своих невесток и зятьёв после их официального включения в чету Уизли. Но сейчас ему было тревожно. То, что его обычно бесстрашный муж разделял с ним этот мандраж, Перси находил в крайней степени очаровательным. — Мы ещё можем сбежать, — предложил он, неотрывно глядя на дверь Норы в десяти метрах впереди. Когда они войдут, все повернутся в их сторону, вся эта огромная компания, перед каждым членом которой придётся объясняться. Мама расстроится, точно расстроится, и накажет его молчанием, как в детстве — Перси никогда не совершал что-то достаточное для обычного наказания, достававшегося его братьям. В этом было что-то мучительное. Джордж после первого шока будет вбрасывать задевающие комментарии, — которые, на самом деле, просто юмор, но у Перси умение его понимать включается раз в год, — и пусть он вырос, стал серьёзнее и наверняка получит локтём в бок от Анджелины, если переусердствует, всё равно каждое его слово будет воспринято близко к сердцу. Свою сверхчувствительность, неожиданно расцветшую после рождения Молли, Перси контролирует с переменным успехом. Рон задаст неуместно-интимные вопросы. Повезёт, если в комнате в тот момент не будет родителей, потому что рассказывать им, как проходил сложный процесс формирования и — Мерлин, какое неправильное слово — «создания» Молли, Перси не вынесет, самоликвидируется на месте. Билл и Флёр начнут долго и подробно объяснять, как обращаться с ребёнком в первый год жизни — у них уже двое детей, которых сердце Перси любит особенной любовью, но он устал, правда устал, и уже достаточно прочитал книг по воспитанию и волшебных, и маггловских детей. Ему не нужны советы, ему нужен сон. — Отличный план. Сбежим, вырастим Молли в изоляции, и позволим ей познакомиться с кузенами только на церемонии распределения в Хогвартсе, — Оливер, закативший глаза, сделал удивительное: заставил мужа коротко и вслух усмехнуться. Смех его был по большей части нервным, но за маленькую победу всё равно был засчитан. До двери оставалось пять метров. Казалось, все внутренние органы заледеневали. Оливер, его удивительный и чуткий Оливер остановился перед порогом, уловив на каком-то ином уровне, что им обоим нужно надышаться перед смертью. Они опаздывали на два с половиной часа. Вернее, они намеренно пришли на два с половиной часа позже. Любые семейные собрания Уизли, будь то праздники или обычные ужины, были наполнены жизнью в одновременно лучшем и худшем смыслах этого слова. Разговоры о квиддиче, опасные истории из работы аврората, сплетни о людях, которых знали все присутствующие за бесконечно длинным столом, запахи еды — сочная курица для Рона, богатое белком белое мясо для Джинни, жареные мититеи для Чарли, запечённые овощи, картофельное безумие, включающее: картофель по-деревенски, жаркое с картофелем, картофельные лодочки с грибами, пюре и ещё что-то из картошки, до чего Перси никогда не успевал добраться; несколько видов десертов, потому что Гермиона, например, обожает всё шоколадное, а вот Анджелина лучше вовсе обойдётся без сладкого, чем будет ковырять чайной ложкой какую-нибудь гипотетическую Прагу, — тринадцать перекликающихся голосов, обсуждение планов и обрывающиеся истории, из которых тут же вытекают другие. Этого всегда много, и это громко, интенсивно, выматывающе. Это сложно, даже когда тебе двадцать пять, ты почти приучил себя не перерабатывать и делать перерывы на прогулки в парках, твоя семья приняла тебя обратно и любит в открытую, а рядом есть жених, который всегда угадывает момент твоих перегрузок, в миг их наступления разговаривая за вас двоих. Каково это, когда тебе двадцать семь, ты спишь урывками, а просыпаешься от бешено колотящегося сердца, не встречался с семьей последние десять месяцев, твой муж, выполняющий роль генератора позитива в вашей семьей, также измотан, а ваша двухмесячная дочь ещё никогда не видела других людей, особенно в таком количестве, — Перси не представляет. Настолько страшно возобновлять общение с семьёй ему не было со дня похорон Фреда. — Там не так уж и шумно, — предполагает Оливер, знающий, что первые два часа всегда самые беспорядочные. Потом обычно все перемещаются в гостиную, и градус хаоса немного снижается. — И я знаю, что ты сейчас скажешь: «всё равно громко». Громко для новорождённых. Спорить не буду. Прикусив щёку изнутри, он несколько раз переводит взгляд с двери на окна чуть поодаль, потом с окон — на Перси. По бровям, мелко дрожащим каждый раз, когда Оливер о чём-то тяжело задумывался, можно было прочитать последовательность мыслительных процессов в его голове. Из идей: зайти в Нору и потратить минут пять на то, чтобы справиться с потоком — как из пожарного гидранта — приветствий и поочерёдных рукопожатий с объятиями, ещё минуты четыре, чтобы объяснить, почему он опоздал, почему он один, почему он просит всех ненадолго притихнуть. Отклонено сразу же — оставлять мужа одного с дочерью на улице было бы на сто процентов неправильно. Просто зайти вдвоём тоже казалось сомнительным: Молли проснётся сразу же, потому что, ну. Это Нора. Нет, не так. Это Нора. Перси формирует мысль на секунду позже, чем Оливер её произносит: — Я позову Флёр, — не деверей в количество пяти штук, из которых можно было бы повыбирать, не свекровь. Флёр. Тоже родителя, но что важнее — искреннюю платоническую любовь Перси. Белую, во всех смыслах, ворону с мурчащим французским акцентом и глубоким пониманием ощущения отчуждённости в своей же «семье». Перси безусловно любил свою родную сестру Джинни, но нежная брато-сестринская связь у него сложилась именно с Флёр, где-то на волне их общего невникания в семейные темы, аккуратным интересом друг к другу и привязанностью к Биллу. — Она поймёт. Дай мне две минуты. Не тревожься. Оливер прощается быстрым поцелуем в щёку. Открывает дверь, выпустив волну тепла на улицу. За ней, закрывшейся через секунду, с опозданием в пару мгновений раздаётся радостный хор голосов. Перси холодно. Перси боится, что лёд его пальцев может ощущаться через ткань пледа, в который завёрнута Молли. Перси пытается вспомнить, не мог ли забыть что-то важное из её вещей дома. Перси заранее примеряет на себя вину. Перси зажмуривает глаза. Изо всех сил он старается не вслушиваться в волнительно-взбудораженный шум внутри дома. Было бы прекрасно, если ему не пришлось делиться Молли ни с кем. Его маленькой, прекрасной, смешной и тёплой Молли, самым великолепным ребёнком во всей магической Британии. Им хорошо в тройном симбиозе: Оливер также очарован дочерью и встаёт полуживым зомби ночью, чтобы греть ей смеси каждые три часа, и он говорит только о ней, и думает только о ней, и понимает Перси на идеальном уровне, как такой же уставший молодой родитель. Ему не нужно объяснять, как страшно, когда младенец спит слишком глубоко, и как грудь распирает изнутри всё самое светлое, когда она улыбается. Какая это невероятной плотности любовь, почти одержимость — твой ребёнок. Молли, в редкие моменты спокойствия, рассматривает его лицо своими выразительными карими глазами — и Оливера рвёт напополам, собирает в неоднородное целое. Перси на пару с ним сходит с ума от обожания. В идеальном, выдуманном мире их семьи просто в какой-то момент сами как-нибудь узнали о Молли. Просто раз и всё: и они навещают, отправляют детские игрушки, предлагают помощь. Ведут себя так, как будто Молли была с ними всю жизнь. Без неловкого и хрупкого первого знакомства, без гипертрофированной осторожности несколько последующих встреч. Идеальный-выдуманный мир выталкивает Перси из себя с равнодушием, когда входная дверь Норы повторно скрипит. Вдруг он осознаёт, что не может вспомнить, сколько времени стоял один. Возможно, если бы Перси открыл глаза раньше, он бы увидел, как меняется выражение красивого лица ничего не подозревающей Флёр, но ему сразу достались распахнутый взгляд и эмоция полного замешательства. Первое, что он чувствует — желание отвернуть Молли плотно себе в плечо. Второе — желание Флёр всё о ней рассказать. Осторожность, зависшая в пространстве, сравнима с осторожностью двух диких животных, столкнувшихся на одной территории. Медленное осознание, заранее напряжённые мышцы спины. Француженка слегка прикрывает рот ладонью, — Мерлин, спасибо ей за молчание, — скользит глазами с ребёнка на Перси и обратно, сентиментально сводит брови домиком. Вторая ладонь её прижата к груди. Оливер, стоящий по правое плечо и чуть позади, придерживает за талию — да, вежливо, но всё же придерживает на крайний случай, чтобы не дать развернуться обратно в Нору или физически немного надавить, если вдруг слишком повысит голос, или прервать вопросы, или. — О, Перси́… — полувыдыхает Флёр таким тоном, будто не расстроена или не злится. Будто она даже тронута, но это же бред полный, невозможность. Она должна ожидать объяснений и быть в замешательстве, должна спросить «кто это?», как будто у Перси в одеяле перерождение Волан-де-Морта. Так бы было правильно. Абсолютно естественная реакция, когда член твоей семьи, неспособный зачать или родить ребёнка естественным образом, приносит оного в дом. — Mon chéri, когда же ты успел? Вместо напаранойенного Перси сценария Флёр просто подходит и целует его в щёку, обхватив пахнущими детской пудрой ладонями лицо — она всегда так делает при встрече, но сейчас у этого особый оттенок, и у Флёр влага поверх белков глаз, которую подчёркивают длинные дрожащие ресницы. Одна её улыбка сваливает на Перси многотонный блок одобрения, который заставляет его расщепляться от невыносимо приятного чувства и одновременно желать рассыпаться в искренних, почти жалких извинениях — невпопад он вспоминает, что не пришёл знакомиться с новорождённой Доминик полгода назад, но не может вспомнить, отправлял ли хотя бы письмо с поздравлением. Писал, точно его писал. Но отправлял ли? — Вот где вы были всё это время? Сколько ему уже? Или подожди — ей? Oh, quel secret tu es quand même, — Флёр щебечет с ним по-французски, который Перси понимает через слово и выучил до уровня «достраиваю смысл в зависимости от настроения», но сейчас ему шумно внутри черепа, и он только догадывается, что, вероятно, в эту нежную интонацию не заложена угроза разорвать их дружбу из-за таких необоснованных тайн — не только потому, что без её общества ему будет в разы тяжелее, но и потому, что ему нужен рядом ещё один родитель, который заверит, что нет, ребёнок не умрёт, если перестать отпаривать его вещи раз в сутки. Мари-Виктуар тому доказательство. Лицо её матери вдруг вытягивается, освещённое догадкой: — Ты никому не сказал. Ни Билл, ни Молли не… — Ma biche, ma biche… — вклинивается Оливер с идеальным чувством момента, произнося слова коряво и только чтобы умаслить Флёр. Его французский — обнять и плакать, а применяет он его только когда пытается подлизаться. Сейчас немного иначе, но резко обратить внимание на себя было необходимо. Флёр оглядывается, когда её предплечья обхватывают ладонями, а сзади закрывают грудью. — Давай немного тише, хорошо? Мы ещё никому не говорили, да. Но планируем сказать. Сейчас, — и, желательно, выжить. В момент, который удаётся чётко проследить, Оливер меняет стратегию убеждения и переходит на язык, понятный только тем, кто связал свою жизнь с семьёй Уизли. Сочувственно-объединяющий. — Внутри много людей, и каждый из них может быть очень эмоциональным. Помнишь смотрины Мари? Вот и я помню, как потом вы с Биллом успокаивали и пытались убаюкать её почти час. А вы, напоминаю, не скрывали твою беременность и не принесли ребёнка в самую обыкновенную субботу. «И не являлись двумя мужчинами, которым нужно либо пройти через адскую бюрократическую машину для удочерения, либо изобрести несколько новых проклятий, заклинаний и зелий, чтобы сам факт зачатия вашего ребёнка свершился», — недоговаривает он, ведь и так понятно. Это непросто, Перси знает. Впрочем, единственное, что в его жизни было простым — это любить Оливера. Ему не привыкать. Молчание Флёр звучит сомневающимся — она о чём-то размышляет. Возможно, на её размышления ушло меньше времени, если бы она не оглядывалась каждые три секунды на Молли. Вопреки ощущению, та не играет никакой роли в формировании внутреннего решения, которое пыталась принять Флёр — это неприкрытый, чистый интерес к самому факту существования малышки. Его сложно подавить, даже если очень пытаешься, — Перси разделяет его в своём воспоминании пятилетней давности, когда их с Оливером позвали погостить во Франции, а они головы сворачивали на достопримечательности магического Парижа и не могли погрузиться даже в простейший светский разговор. — Я поговорю с Биллом. Он сможет, как бы сказать… — пространные взмахи запястьем недоговорившей Флёр подводят Перси к простой мысли, что да, его брат сможет, и неважно что именно. Он не провидец, не змееуст, не анимаг, но даром обладает — сочетает в себе способность влиять на каждого ребёнка Уизли от лица самого старшего, способность успокаивать их мать на правах первого сына — возможно единственного, которого Молли считала по-настоящему взрослым, — и, благодаря сильной харизме, способность влиять на избранников и избранниц членов своей семьи. — Ну, ты понимаешь. Перси на самом деле понимал. Невидимый, но ощутимый след от бальзама для губ остается на холодной щеке, когда Флёр снова целует его. — Дайте нам чуть времени, около пяти минут. Я позову вас. В ту же секунду, как она исчезает из зоны видимости из-за закрывающейся двери, мозг Перси подкидывает ему новую мысль для тревоги. Потому что, очевидно, без неё жизнь была бы до ужаса неинтересной. — Там было тихо, — и естественно, жизнь также была бы совершенно изматывающей, если бы Перси не делился большей частью тревог со своим мужем. — Отсюда прекрасно слышно половину разговоров в Норе, но там сейчас было тихо. Они специально замолчали? Чтобы слышать, что происходит снаружи? Ты понимаешь, как всё это странно выглядело для моей семьи? То, что сначала… — Сначала, спустя почти год разлуки, я захожу к ним без их сына и брата, здороваюсь невнятным образом, потом хватаю их невестку, ничего не объяснив вытаскиваю на улицу, задерживаю её там без какой-либо причины, а в конце она возвращается одна и, вероятнее всего, сразу идёт шептаться с мужем. Да, родной, я понимаю, как это выглядело, — Оливер заканчивает за него. Цепляет за что-то уязвимое внутри тем, что настолько привык к образу мышления своего избранника за совместные годы. Следом — цепляет за что-то нежное, подойдя и завернув в объятия. — Я наложил заглушающие чары на дверь, чтобы нас не подслушали. На всякий случай. Успокоительный эффект как у зелий моментального действия. Они проводят на воздухе ещё некоторое время, которое Перси насильно заставляет себя не считать, и августовский ветер обволакивает их со всех сторон — его используют как самооправдание, чтобы плотнее прижаться к мужу. У него тёплая шея, которая покрывается мурашками, стоит Перси вжаться носом в местечко под углом челюсти, а ещё крепкая грудь, широкие плечи и приятный запах детского стирального порошка от одежды. Скрытая между двумя телами Молли, вероятно, ощущает себя как в воздушном коконе. Её ровное дыхание непонятным образом навевает надежду, что всё может пройти хотя бы неплохо. — В любом случае, ты не один. Нас двое, — напоминает Оливер. Рядом с ним об этом сложно забыть, даже если вы — Персиваль Уизли, в свидетельстве о рождении которого второе имя по необъяснимым причинам написано как «Игнатиус», а не «Психостеник». Их всегда было двое — в наборе за восемьдесят седьмой год, в мужской спальне Гриффиндора, в библиотеке для подготовки к С.О.В, в Трёх мётлах в день, когда Перси сдал свой последний экзамен из всех двенадцати на пятом курсе. На церемонии вручения дипломов и позже, вечером, валявшихся на траве около Озера, пьяных и горячих. Их было только двое после того, как Перси разорвал общение с семьёй. Двое — в его квартире в Лондоне, на пустом поле для тренировок Паддлмир Юнайтед, в кофейнях маггловской Шотландии, где хотя бы час можно было не ощущать тяжёлого давления страха и неизвестности. Их было всего лишь двое, когда по радио объявили о Битве за Хогвартс. На одной из семейных фотографий в альбоме Молли Уизли они тоже были вдвоём — как любой из её детей со своим избранником. Впервые, когда Перси обнаружил это, в душе ему было настолько хорошо, что физически стало плохо. Возможно, когда в альбоме Молли появится фотография их втроём, его стошнит. Он никогда не отличался типичными реакциями на сильные эмоциональные приливы. — Перси́, Оливеr’, — зовущая их Флёр, выглядывающая своей светлой головушкой из-за едва приоткрытой двери, заставляет обернуться обоих, — готово. Заходите. В блеске её глаз было что-то лихорадочное. Разглядеть не выходит — француженка вновь исчезает в доме, оставляя вход открытым. Оттуда косо падает тёплый свет, и Перси сентиментально воображает, что это его дорога в рай, ад или чистилище — в зависимости от того, в каком настроении будет его мать. Через секунду ему надоедает драматизировать, а предплечьем он чувствует движение чужой груди. Оливер набирает воздуха, как перед прыжком. Тут же от него прилетает агрессивно-ласковый поцелуй в висок. — Всё, идём. Переживём. Не трясись. А Перси трясёт. Он заставляет себя поверить в то, что это из-за холода. На его талии покоится ладонь мужа, который идёт на шаг впереди в каком-то интуитивном защитном порыве. На его немного затёкших руках всё ещё спит ребёнок. На его глазах происходит историческое событие: в тот самый момент, когда трое людей входят в гостиную, Нора, вырастившая семерых детей и принявшая их шестерых избранников, знакомится с понятием абсолютной тишины. В полном вакууме Перси едва слышит потрескивание сконцентрировавшейся магии. Он не может сглотнуть. Забывает зачем пришёл и как в замедленной съёмке смотрит на всех членов семьи, не может расшифровать выражения их лиц — вернее, сначала расшифровывает, а потом по щелчку стресс выбивает правильную интерпретацию у него из головы, и мысли как-то разваливаются, и по всему телу у него электричеством искрят чувства. Сначала сердце пронзает тоска по матери, объятий которой Перси был лишён почти целый год, потом сразу же — по Биллу и ощущению его приятного братского покровительства, дальше, по накатанной, идёт Гермиона, вполовину такая же занудная, как и он, чьих сплетен о всяких внутряках Министерства ему не хватало почти настолько же, насколько и длинных каштановых волос на его мантии после объятий. Ему необходимо знать, как идут дела в личной жизни Джинни сейчас, — потому что это его обязанность как старшего брата, и ни в коем случае не из-за того, что Оливер, всегда знающий о половине всех игроков в квиддич самые горячие новости, донёс ему о том, что Холихедским Гарпиям раз в три месяца поступают крупные анонимные пожертвования, а «все их девчонки, кроме Джинн, либо в отношениях, либо замужем, Мерлин, Перси, подумай!», — и услышать, планируют ли Джордж с Анджелиной наконец пожениться спустя год после помолвки. И да, он спросит, нашёл ли себя Рон после ухода из аврората. И да, ему почти интересно, откуда у Гарри новый шрам по левой брови. Всё это Перси ощущает одновременно и где-то за четыре секунды. Дольше бы никто молчать не смог. — Всем добрый день, — приветствие Оливера звучит как-то неловко, но после него что-то пошедшее трещинами окончательно ломается. Билл переживает внутреннюю вспышку, с восторженным выражением хлопнув в ладони и сжав их перед собой, и Флёр обхватывает ладонями его плечо с предупреждением, чтобы не шумел, типо вся такая серьёзная, хотя сама чуть ли не изнутри светится и щёки пунцовые. — Я знал, что это ребёнок, я знал! — Да как это мог быть ребенок, откуда ему вообще было взяться! — подрывается Рон и говорит явно громче, чем планировал, на эмоциях, будто до этого был какой-то разговор. — Мерлин, это правда ребёнок? Перси, где вы взяли ребёнка? — у Джинни смятение с энтузиазмом одновременно хлещут, и она первая встаёт, но подойти почему-то не решается. Перси из ниоткуда чувствует, что Оливер едва заставляет себя не сказать, что украли. — А я хотел разбить тебе лицо за то, что ты опять нас избегаешь, и потом парню твоему заодно, потому что позволяет нас избегать, — сразу за ней произносит Джордж с непередаваемой иронической интонацией, и сам после нервно усмехается со своей же попытки в шутку. — Я говорила, что не будет он нас избегать! — Да откуда мне знать, что у него на уме, Энджи, ты его видела вообще? На Гермиону, прикрывавшую рот ладонями, вдруг нисходит озарение: — Перси, тебя поэтому не было те четыре месяца в Министерстве? И ты никому не сказал? Следом получает Оливер, но уже от осознавшего что-то великое Чарли: — И поэтому на зимних матчах через раз запасные вратари были! А мы думали, ты травму получил или уходить собрался! Вуд, какого чёрта ты так пугаешь! Это всё оказывается настолько же шумно, насколько Перси предполагал, — у него «Превосходно» по прорицаниям было (ну и что, что больше десяти лет назад), — и сам по себе он достаточно тревожен, чтобы придумать двенадцать альтернативных вариантов «как пройдёт встреча в Норе». Ему банально некогда вставить слово, и Оливеру, хватка которого на талии стала ощутимо сильнее, тоже, а костёр эмоциональных переживаний Уизли ещё даже не разгорелся. Они все что-то говорят — то им, то друг другу, то просто вслух комментируют и с трудом держатся на грани цензурных выражений. Перси целую секунду боится, что его с мужем сожрут в буквальном смысле, а Молли оставят на десерт, ради Основателей Хогвартса, — он же говорил, что нужно было сбежать. — Тихо, вы все! — его мать гаркает так громко, что сама Нора решает её послушаться и на всякий случай успокаивает даже ветер за окном. После всего лишь трёх слов Молли-старшей затыкаются десять взрослых человек, и у Перси, помимо, из очевидного, испуга и рефлекторного желания раскаяться во всём, остаётся электрическое чувство, что мимо него прошла какая-то мощная невербальная магия. Чуть спокойнее, но также твёрдо Молли добавляет: — Помолчите, дети. Дайте нам минуту. Приостановив хаос, она моментально переводит взгляд на сына — или то, что от него осталось. Два месяца детских криков и сна по четыре часа, совмещённые с работой в Министерстве, явно не пошли ему на пользу, а после реакции семьи, детонировавшей свето-шумовой гранатой, Перси так вообще стал похож на рисунок ребёнка, лишённого цветных карандашей. Он с опозданием осознает, что вжал в себя дочь, а сам вжался в Оливера — и Оливер, конечно, тоже рад бы во что-то вжаться, но до ближайшей стены ему далеко. Короче, трагикомедия. Под отсутствие закадрового смеха Молли собирается с мыслями внутри себя пару мгновений, а потом аккуратно, одновременно с этим настойчиво и немного обиженно спрашивает: — Перси, милый. У тебя на руках действительно ребёнок? Нет, домовой эльф в пледе. Или садовый гном. Что ей больше нравится. Даже в своих самых смелых фантазиях Перси, закалённый работой в окружении идиотов и глубоко внутри саркастичный, не мог бы сейчас так ответить. Наяву же он вообще ответить не может. Стоит, как идиот, и сначала не формирует слова в голове; потом думает, что именно сказать, как будто у него вариантов много. Язык проваливается глубоко в горло. По мимике его мамы — которая, очевидно, нещадно била его в детстве, а иначе почему он сейчас смотрит как испуганный, — видно, что её напряжение сменяется недоумением с нетерпением по мере того, как молчание переходит из неприличного в нелогичное. Она сдаётся и смотрит на Оливера. Лучшее решение. — Оливер, ответь хотя бы ты? Да, Оливер. Ответь то, что мы пытались репетировать напротив друг друга больше пяти раз, но каждый из которых не заканчивали, потому что либо умирали из-за испанского стыда, либо ты слишком смешно пародировал мою семью и, добившись моего расслабления, просто заваливал с поцелуями, потому что кому вообще нужна подготовка. К сидящему по-турецки на диване Гарри со спины тянется Гермиона, обхватив ладонью его шею и что-то быстро шепча рядом с ухом — оба не сводят глаз с виновников торжества и даже не пытаются быть более скрытными. У Билла и Флёр происходит что-то похоже, но они перешли на французский, а Флёр тихонько покусывает собственные аккуратные ногти, выглядывая из-за плеча мужа, как совёнок из дупла. Перси почему-то хочет — не всерьёз — обозвать её предательницей. — Да, миссис Уизли, — наконец оживает Оливер. Это не «да», которое «да, это наш ребёнок», а то «да», которое «есть, так точно, мэм, приказ выполняю». Его интонация звучит так, будто он очередной её сын, а не взрослый двадцатисемилетний лоб. Вдохнув, выпаливает с полной воздуха грудью: — Мы сразу хотим извиниться, что так долго здесь не были. Оба. И что ничего не объяснили. — Ну конечно, составление плана по похищению ребёнка занимает время, а объяснить его вообще невозможно, — Рон не удерживается, за что получает полотенцем по башке от Джинни. Перси его жаль, но можно было бы и посильнее. — Так вот, — время в гостиной, замороженное первоначальным шоком, немного оттаивает, а вместе с ними теплеют ладони Оливера против внутреннего холодка меж лёгких, — да. Извините ещё раз. Я сразу пропущу ту часть, где рассказываю, что не помню, был ли я когда-то вообще не влюблён в Перси, и что вся моя жизнь — это жизнь с ним. Вы сами могли всё это наблюдать последние лет шесть. Начало настолько аккуратное, насколько вообще может быть — в отступлении мужа Перси узнаёт собственную, немного переиначенную манеру рассказывать с самого начала и с деталями. Он ощущает прилив жидкого пламени к лицу, когда слышит признания в любви, но не отводит глаза и даже не строит пристыженное лицо, потому что привык. Практически. К тому же — сам виноват. Надо было вовремя рот открывать, если хотел, чтобы всё было «правильно». — Мы оба взрослые мужчины. Мы оба часть этой семьи, и Перси провёл детство в окружении ещё шестерых детей, а у меня сейчас есть две милейшие племянницы. Ну, и. Где-то года два назад мы задумались о том, что, возможно, тоже хотим ребёнка. — Не так, — выпаливает Перси не своим голосом внезапно даже для себя. — Там не так было. Не «возможно», а точно хотим ребёнка. Эта сентиментальность заставляет трёх из четырёх женщин в комнате смягчить взгляд и поплыть малость, а Перси, такой честный, оглядывается на Оливера — тот уже обернулся в пол-оборота. Улыбка пускает ему красивые мимические морщинки под глаза. — Точно. Хотим, — подтверждает он с отчётливой гордостью в голосе. — Это сложно, на самом деле, поэтому сначала мы обсуждали детали только друг с другом, просто навскидку, так, в качестве размышлений. Потом составили список вариантов и обсудили, как быть с работой, но всё ещё не озвучивали никому, потому что это казалось нереальным. То, что процесс появления Молли-младшей в их семье на девяносто процентов повторяет любовную историю её отцов — почти комично. Сначала совершенно без задней мысли обсуждаешь со своим лучшим другом на седьмом курсе, что после выпуска жить вдвоём было бы идеально — меньше плата за квартиру, всегда кто-то ждёт, каждому можно готовить через раз, да и в бытовом плане друг к другу уже притёрлись. Проходит два года, и внезапно вы вроде живёте вдвоём, но как бы нет, хотя всё-таки да, и спите в одной кровати — только спите, — когда обоим нужен кто-то рядом, но всё это нереально, потому что единственное, что сейчас реально — возвращение Волан-де-Морта. Дальше уже история. — Оно само как-то закрутилось, и в прошлом июле мы обратились к колдомедикам и целителям из Европы, потому что не хотели огласки здесь, в Британии, да и опыта работы с парами одного пола у них больше. Раздаётся громкий вдох, резко отвлекающий всеобщее внимание. Гермиона прикрывает ладонями рот, глаза ее вспыхивают знакомым выражением догадки. — Отдел международного сотрудничества? — спрашивает она, вспоминая конец прошлого лета и внезапный интерес Перси к соседнему департаменту. И странам. И иностранной валюте. — Отдел международного сотрудничества, — подтверждает он лёгким кивком. Между ними протягивается незаметная серебристая паутинка общей тайны. Рон легонько толкает её коленкой, чтобы рассказала, но там и рассказывать нечего. Так, просто трудоголик и домосед Перси Уизли взял месячный отпуск, а вернулся с книгами о истории магических сообществ Австрии, Германии и Швеции в качестве подарков. Вместо магнитиков. — Наш ребёнок был зачат в начале сентября… — Подождите, он разве не приёмный? — Артур первый раз за вечер вклинивается с прямым вопросом. Почему-то Перси знал, был уверен, что об этом спросит именно он. Тот смотрит через всю гостиную, удивление в выражении его лица искреннее, как при работе с маггловскими технологиями — значит, самое доброе. От жены он получает ладонью по плечу, но было бы за что. Им бы всё равно пришлось рассказать. — Нет, пап, — вот и всё. Ради следующих слов Перси не спал ночами в навязчивых мыслях и собирал собственные колени связку за связкой, чтобы не тряслись как желе. Трусил тайком и очень даже откровенно, записывал на листочке огромные сложные абзацы про последовательность медицинских процедур, вычёркивал всё, не начинал заново. Необъяснимая глубокая неловкость разъедала горло. — Она родная. Нам обоим. И мир не рушится. Стены не дрожат. Оказывается, это было так неприлично просто. Его мать издаёт нечленораздельный радостный звук — только тогда Перси осознаёт, что проговорился о поле, — громкий и дребезжащий; Флёр с радости бодается лбом о плечо Билла, сжимает ногтями его футболку с длинным рукавом и быстро щебечет про какую-то победу. Кто-то говорит ещё что-то, но разобрать сквозь шум крови в ушах невозможно. — Это девочка! Мерлин, ещё одна девочка! — как будто Молли не хватало Джинни, Мари-Виктуар и Доминик. Как будто ей никогда не будет достаточно ещё девочек. — Пять галлеонов, — отчеканивает Чарли. После двадцати семи лет жизни с братьями Перси не стоит труда догадаться, что на пол его ребёнка поспорили, но ему всё равно сложно вычислить, когда это успело произойти. — Сюда. Быстро, быстро, Ронникинс! — Подожди, стой. А это разве… Это возможно? А кто её мать? — когда Гарри хмурится в непонимании, его новый шрам съезжает ближе к веку. Никто даже не предполагает, что с этого дня в доме Уизли начнётся волна подколов про «безмамную». — Ну, я? Или Перси. Кого тебе больше хочется видеть в роли матери, — хотя они оба и за маму, и за папу, и за всех на свете, от заката до рассвета перекидываются родительскими обязанностями и ещё даже не решили, как их дочь будет обращаться к ним, чтобы не перепутать. Это потерпит. Молли-младшая даёт им отсрочку почти в год. — Поттер, ты дважды пережил смертельное заклинание, разговаривал со змеями и умеешь телепортироваться с места. Тебя до сих пор удивляет, на что способна магия? Ну, не Оливеру его судить — он тоже был удивлён, когда целители познакомили их с программой деторождения для однополых пар. Не так сильно, чем когда узнал, сколько всё это будет стоить, однако ж. Перси благородно решает не ломать мужу образ самого-умного. — Трансфигурация, — коротко поясняет он, закатив глаза. Не договаривает многое, о чём очевидно хотят спросить сразу Гарри, Гермиона, Билл и Чарли, но до Билла дотягивается мама, огрев полотенцем по лопатке, а все остальные по инерции притихают. — И сколько ей? Как её зовут? Его мать отделяется от общего скопления Уизли в противоположном конце комнаты и подходит первой, но вовремя вспоминает о чём-то, сохранив дистанцию в три-четыре шага. Безусловная любовь к детям, причём неважно чьим — один из столпов её личности, скорее всего несущий, и до сих пор излучение её заботливой гиперопеки влияет на выросших детей. Понятное дело, что условное одиночество после почти тридцати лет непрерывного воспитания далось Молли мучительно — она и до этого недостатком контроля не страдала, но после рождения Мари-Виктуар так вообще будто с ума сошла. Первые полтора года для семьи были совсем тяжёлые: с одной стороны, уставшая, нервная и раздражённая мать, с другой — матриарх Уизли, знающая всё лучше всех и обладающая приоритетным правом постоянного общения с первой внучкой. Консенсус был достигнут только после того, как Флёр в сердцах гаркнула на тёщу — чтобы не пыталась растить её ребенка как своего собственного. Той пришлось смириться — не сразу, а когда Билл бескомпромиссно поддержал жену — и со скрипом начать привыкать к подобию семейных границ. Когда Перси начинает сомневаться, что тоже сможет их выстроить, где-то за его спиной крепнет поддержка в лице мужа, чудом избежавшего эмоционального слияния Уизли, и всё той же Флёр. Его смелой и неповторимой. Он сам делает к маме шаг, переступает условную черту. Наклоняется, с высоты своих ста девяноста показывает спящего, завёрнутого в плед ребёнка. В венах его окончательно размерзается кровь, когда лицо напротив озаряет выражение бережности и очарованности. — Это Молли. Родилась третьего июня. Ей уже два месяца, — скрупулёзность в нём хочет выкрикнуть, что вообще-то больше — десять с половиной недель, но тут же сворачивается в ничто, когда Молли-старшая поднимает взгляд, делает это резко и растерянно. На её глаза набегает тонкая водная плёнка, белок меняет оттенок, краснота ползёт от носа к щекам. В груди у Перси всё гудит. Даже от себя он скрывает тот факт, что жадно представлял реакцию мамы с самого момента выбора имени. Она никогда не была мамой уровня «ПРЕВОСХОДНО», и воспоминания о её меняющемся фаворитизме или контроле, или забывчивости, или невмешательстве в жестокие шутки близнецов не исчезли, но другой у Перси нет. Никто другой не простил бы ему отосланный обратно рождественский свитер, никто бы не гордился им за значок старосты так искренне, никто бы не передавал Оливеру каждый раз домашний творог с орехами и мёдом. У них на двоих множество «не» — в том числе и не-заинтересованность Молли в сложных законопроектах сына, которого пастушьим пирогом не корми — дай запереться в кабинете без сна и разрабатывать нормы со стандартами, и не-умение Перси говорить о благодарности или привязанности. Вместе с этим, несколько «но» — у них по-прежнему мало общих тем и в несколько раз больше недосказанности, но они семья. Большая, сложная, разновозрастная, с диаметрально противоположными жизнями и характерами, но в иной Перси Уизли не нуждался. — Сынок… — Молли кладёт ладонь ему на щёку, сморгнув слёзы. Усилием она заставляет себя нахмуриться. Улыбку спрятать всё равно не может. — Как бессовестно с твоей стороны лишить меня права злиться на то, что ты пропустил праздники и почти не писал нам письма. Сначала Перси, а потом её пробивает на глупый, короткий смех. Рон с Джорджем по-доброму закатывают глаза на эту демонстративную кражу титула любимого сына. — Подержишь её? Аккуратно только, под голову и… — Персиваль, я родила семерых. Осмелюсь предположить, что держать детей всё-таки умею. Предположение принимается. Молли-младшую передают бабушке, Перси наконец опускает дрожащие руки. Спазм медленно отпускает его плечи. «Самое страшное» так и не наступает. Ему охота к Оливеру, аж физически тянет почувствовать спиной его грудь, голову над левым плечом и общность, раскрывающуюся только любовникам, но нельзя, потому что они уже достаточно побыли наедине, а тут семья их ждала и всё такое. Оливеру, однако, плевать, что там может быть нельзя, и он крепко обнимает сзади, уловив нужду мужа без слов. Его тепло и запах заземляют, его хватка на талии такая же надёжная, как и он сам. В лопатку Перси колотится разбушевавшееся сердце. Остальные Уизли могут подождать ещё пару секунд. — Я говорил, что никто нас не убьёт, — в этот раз правота остаётся за ним. Не то что бы иной исход был возможен. — Всё хорошо. Живые ведь? Живые. Сейчас ещё переживём атаку тисканьем твоей семьи и можем вместе умереть дома, если у тебя всё ещё будет заунывный настрой. Вместо ответа Перси целует его в скулу, ловит грустинку, когда отпускают. У них обоих задач невиданно: со всеми нужно обменяться новостями, на вопросы ответить, просто зависнуть в объятиях и закрыть наконец разлуку. Работают на два фронта — когда Оливер сгребает в охапку Джинни как свою вторую-любимую-Уизли и одновременно громко перебрасывается словами с Гарри и Роном, Перси подходит к отцу, чтобы повиснуть на нём всем телом. Артуру хочется не рассказать всё на свете, а на всё пожаловаться — он умеет слушать, а иногда говорит что-то правильное, не пытаясь решить проблемы, в отличие от жены. Просто существует рядом. Быть единственным в семье papa’s-boy в редкие моменты приятно. Следом его окружают Флёр, которой он задолжал приветственные поцелуи, и Билл, треплющий по голове, — невелика потеря, с рождения дочери Перси всё равно ещё ни разу не укладывал волосы, — на подхвате Гермиона, которую в чувствах даже приподнимают над полом. Им всем Перси с судорожным выдохом признаётся, как у него тряслись колени, хотя делать этого он не планировал, быстро тараторит о том, что ребёнок — это проклятое благословение, смеётся неловко, цепляется за француженку рукой. Чувствует себя человеком, а не ожившей куклой для воспитания, когда рассказывает о своих, а не Молли, переживаниях, — хотя о её потом тоже рассказывает, как не рассказать. В нём смешивается столько чувств, что мозг немного плывёт, голова лёгкая, и комната неустойчиво покачивается, вокруг, как он ожидал, всего много: рук, слов, касаний, вопросов, запахов — пепла с шеи Чарли, когда тот заключает брата в медвежьи объятия, древесного шлейфа духов Гермионы от одежды Поттера. Интенсивно, и выматывающе, и громко, да, и Перси не может представить, чтобы прожил без всего этого ещё хотя бы месяц. Их с Оливером пытаются заставить съесть по паре блюд со стола, но необходимость в этом отсутствует — они оба оголодавшие, два месяца на одних доставках и заготовках, и быстро заглатывают еду, стоя прямо в гостиной, держа тарелки перед собой. Едят урывками, постоянно оборачиваясь в сторону дочери, переходящей из рук в руки, — не всем, только уже состоявшимся родителям. До того, как она наконец проснётся, Перси успевает подавиться тыквенным соком, кинуть строгий взгляд на мужа, взявшего от кого-то ирисовую настойку в маленьком стакане с толстым дном, лицемерненько принять такую же от Билла и немного потискать Рона. Прочее откладывается до окончания убаюкивания. Пустой книжный шкаф в старой комнате Перси успешно трансфигурирует в колыбель. Оливер, успокаивающий дочь плюшевым жёлтым львом после гигиенических процедур, торжественно подтверждает, что они, конечно, ничего не забыли. Перси Уизли становится совсем легко.