blue blanket

За закрытой дверью уютно шумит Нора — кто-то вдвоём намывает целый Эверест посуды, захмелевшие и расслабленные голоса обсуждают что-то из новостей, сталкивается друг с другом стекло снифтеров. Свет из окон приглушённо освещает часть двора и крыльцо, на котором Гермиона по-воробьиному прижимается к боку Перси в попытке согреться. Её несобранные волосы лезут тому в лицо, прохладные ладони на бицепсе вытягивают остатки тепла, и ей, вообще-то, не должно быть холодно с зип-кофтой Гарри на плечах, однако. Перси отплёвывается от мелких кудрей, попавших в рот, и наклоняется ближе. Вдыхает запах розового вина. Мёрзнуть вдвоём в августовский вечер оказывается приятно. — Когда ты планируешь вернуться на полноценный рабочий день? — спрашивает Гермиона куда-то в его щёку, немного пьяненькая после ряда тостов за воссоединение семьи, за рождение внучки, за много-что ещё, сильно разнеженная. Из вежливости и личного интереса, потому что уже пять месяцев обедает без него почти в одиночестве. Нет, к ней подсаживаются Мэрилин с отдела контроля магической популяции и Одри с отдела магических происшествий, но это не то. Стоически выдержать поток толерантности по отношению ко всем униженным и угнетённым существам, вместо нормального разговора, они не в силах. — К ноябрю. Израсходую декрет полностью, потом найму домового эльфа. — Подожди, у тебя официально открыт декрет? — ведьма слегка хмурится, ведь ни до кого из семьи ни один из молодых родителей не донёс полную информацию о прохождении беременности или в принципе существовании оной. Пропустивший пару настоек Перси слишком близко к тому, чтобы это исправить. — Ага. Я рассказал Кингсли в январе. Ещё и выплату получил, представляешь? Хотя он сказал, что это запоздавшая прошлогодняя премия. — Твой начальник узнал о ребёнке раньше семьи? Перси́, ты traître sans cœur, — из ниоткуда бесшумно появляется Флёр с тремя оставшимися крем-брюле в рамекаинах, нагретых заклинанием. Передаёт сверху обоим, мимолётно проведя по волосам Гермионы в ласковом жесте. Лучшими подружками они так и не стали, но, повзрослев, обе научились гармонично сосуществовать в согласии и поддержке. Перси сам не понял, когда стал связующим звеном, но от образовавшегося трио теперь не откажется даже под пытками. — Приношу свои глубочайшие извинения за желание уделить время ребёнку и при этом сохранить работу. Очень нагло с моей стороны, согласен, — одной рукой он приобнимает француженку, когда та подсаживается с правого плеча, подгребает её колени к своим, чтобы тоже грелась. Светлые волосы собраны в пучок, чтобы не мешались во время кормления, или чтобы Мари-Виктуар с корнями не вырвала. Укладывать трёхлетку в самом разгаре сложнее, чем пройти Турнир Трёх Волшебников. — Вы же ночевать остаётесь, да? Доминик не будет волноваться? Перси нужно экспертное мнение родителя, уже переживавшего ночёвки с маленьким ребёнком в Норе. В его планы не входило оставаться здесь дольше, чем на пару часов, до первого плача дочери, но там как-то само всё завертелось и вот он здесь — в половину одиннадцатого, настолько расслабившийся, что оставил Молли на её второго отца, откровенно наслаждающийся времяпрепровождением с семьёй и недостаточно твёрдый в своём решении аппарировать домой. Трансфигурированная колыбель на самом деле не так уж и плоха. — Я ей спою, и она уснёт минут за шесть. Преференции крови вейлы. Могу и Молли спеть, если вы захотите остаться, — с такого щедрого предложения уверенность Перси крошится в песок. Каких-то особых уговоров ему и не было нужно. — Но не переводи тему, chéri. Зачем тебе ещё до рождения нужен был декрет? Как это… Ну, в смысле..? Я просто не понимаю. И это нормально для неё, как и для остальных Уизли — не понимать. Так было задумано. Им всем хватает такта опускать вопросы, дребезжащие в воздухе своей насущностью, — ну, или не всем в силу возраста, но под предупреждающим взглядом Оливера любые дискуссии увядают, не успев расцвести. За это Перси любит его в стократ больше, хотя уровень любви к нему и так исчисляется тысячами, возведёнными в степень. Задолго до этого они обсуждали, о чём скажут, а что сохранят в качестве супружеской тайны, и по классике обсуждение свелось к тому, что любые заявления Перси оказывались приняты без оспаривания. Воспоминание об этой беззаветной преданности заполняет его вены странной смесью трепета, смущения и признательности. И решимости. Несколько затянувшихся секунд он молчит, что Гермиона принимает за неловкость и слабо качает Флёр головой. Их безмолвные переглядки не остаются незамеченными. — Я могу кое-что вам рассказать, — Перси осторожничает, снижает громкость своего голоса, и это лишь подстёгивает двух взрослых женщин по бокам от него превратиться в очарованных второкурсниц, затаивших дыхание перед секретом, передающимся шёпотом за школой. Обе притихают, склоняются ближе не сговариваясь, но не торопят — дают пространство на подумать. Типо им совсем неинтересно и зрачки у обеих не размером с галеон, ага. — Но вы пообещаете, что никто больше не узнает. Даже Билл или Гарри. Эти двое — в первую очередь. Перси никогда не смог бы упрекнуть своих невесток в излишней болтливости, но он по себе знает, что невозможно скрыть что-то от любимого человека — любые обещания «не рассказывать» перестают существовать рядом с ним. По этому принципу ему известно кто-с-кем-спал или кто-что-принимает в Британской Квиддичной Лиге, а Оливер в курсе всех скрытых от общественности оплошностях Кингсли. Как утаивать информацию от части себя? — La parole est d’argent, le silence est d’or, — лукаво мурлычет Флёр. Под недоумевающий взгляд Гермионы проводит по губам сжатыми указательным и большим пальцами, демонстративно застёгивая. Обходится без перевода. Гермиона же вслух обещания не произносит, но смотрит серьёзными глазами, вид у неё зашуганно-любопытный. Сомневаться в ней становится нереально. Перси берёт их обеих за руки. Зачем-то. Может, просто хочет согреть ладони. Искристое ощущение тайны проходит через его кожу. Крем-брюле остывает нетронутым. — Это всё из-за тебя, — объявляет он Мионе, оставляя недосказанность, чтобы насладиться пробежавшим меж её бровей смущением. Это она виновата, целиком и полностью — её привычка обедать с Перси и читать во время еды, её подписка на многочисленные журналы (научно-популярные с общественно-политическими), её магглорождённое происхождение, её «BMC Medicine» в стопке с левоцентристским «The Guardian», под «The Times» с пятном от чая на обложке. Виноват ещё «Еженедельный Пророк», выпустивший в ту неделю совсем пресную газету, из-за чего Перси — конечно, ни в чём не виноватому — пришлось позаимствовать у невестки то, что ею уже было прочитано. Примитивные медицинские открытия не-магической Британии интересовали его слабо — какой вообще в них смысл, когда глубокие раны можно излечить заклинанием, а правильное сочетание зелий позволяет доброкачественным образованиям в теле рассасываться менее чем за три недели. Оказалось, смысл есть. Стоило Перси зацепиться за слова «коррекция» и «зрение» и всё, прощай концентрация до конца рабочего дня, ибо у него в двадцать семь уже минус пять, а волшебный мир так и не изобрёл ничего для восстановления остроты — даже и не задумывался, что жить с подобным может быть неудобно. Дальше само закрутилось. Перси очнулся лишь когда Гермес заклевал ему пальцы за то, что часть почты вместо него теперь доставляет какой-то ящик. — У магглов есть что-то вроде наших аналогов зелий плодородия, но у них всё сложнее. Когда женщины не могут забеременеть от своих мужчин или наоборот — когда могут забеременеть, но не хотят вовлекать в это мужчин, то врачи отправляют их на ЭКО, — в кратком ликбезе о маггловской медицине Перси кое-как не допускает фактических ошибок, потому что сам дилетант тот ещё и понятия путает. Он расшифровывает аббревиатуру по памяти, потом объясняет, что значит «экстропоральное», ворует у Флёр из рук чайную ложку с кусочком десерта, когда та задумывается. Вместо того, чтобы отдать, несильно бьёт по тянущимся к ней пальцам. Настроение у него такое, игривое. — Рассказал Оливеру, когда сам немного разобрался. А он сошёл с ума, — просто сообщает Перси. — Как-то так. Ясное дело, этого недостаточно, зато Флёр с его попытки в шутку безмолвно хихикает — от чистого, мягкого звука уголки губ сами разъезжаются. Перси сказал даже не-полуправду, а самую что ни на есть настоящую: ему не пришлось ничего делать, кроме предложения прочесть пару статей; он наблюдал вживую, как на лице Оливера отражалось образование сразу несколько новых нейронных связей в голове, как от перевозбуждения выходил из себя, а потом не мог найти дорогу назад и ходил как дурачок вне себя, — и за Перси тоже ходил, но уже как влюблённый щенок. Абсолютный ромком в реальной жизни. От этих воспоминаний что-то щекочет желудок изнутри. — А потом? — легонько подталкивает Гермиона. Потом случилось многое. Погружение в тему акушерства волшебного мира, разочарование в консервативности британского целительства, неделя хандры, озарение. Элли из Отдела Международного Сотрудничества за помощь с архивом подсказавшая, что один её коллега из Австрии смог завести общих детей со своим партнёром. Месяц оплачиваемого отпуска и небольшая снятая квартира в Зальцбурге, разговоры через переводчик и переданные контакты. Перси помнит, как долго выбирал пирожные в кондитерской для знакомства со старшей дочерью того коллеги. Помнит отчётливее, как она была похожа одновременно на обоих отцов. Пытается не вспоминать, как весь вечер после той встречи Оливер лез к нему с переизбытком нежности — сейчас не время и не место для этого. — Мы обратились в один частный госпиталь в Вене. Целители рассказали, что пары вроде нас могут заказать у них комплекс процедур с полным сопровождением. За, внимание, две с половиной тысячи галлеонов. — Сколько? — с неожиданности Гермиона говорит в полный голос, чем слегка пугает двух остальных сплетников. Свет крадущейся по небу луны позволяет лицезреть пятна румянца на её щеках, когда она поспешно закрывает рот ладонью. — За что такие деньги? — Флёр хмурит брови, и её полушёпот наполнен возбуждением, потому что ну ничего себе. Открыть «Волшебные Вредилки Уизли» было в два с половиной раза дешевле, буквально, а это целый магазин. — О, я расскажу тебе, — низко смеётся Перси через боль. Он не жалеет и не сделал бы другой выбор, если бы мог вернуться в прошлое, но его внутреннего ребёнка, выросшего в бедности, всё ещё бьёт судорогами из-за того, что пришлось на треть опустошить общий счёт в банке и потратить почти весь гонорар Оливера за квиддичный сезон. — Первое, за что мы платили — трансфигурация. Мои сперматозоиды превратили в яйцеклетки, это какая-то сложная магия, но знаете, всё ещё просто магия, поэтому она была самой дешёвой из всего. Начинается самое смущающее, он чувствует, но ничего не может с собой поделать, живой, не высказавшийся в своё время, и горячий на холоде. План унести тайну с собой в могилу сам туда направляется. — Потом было само ЭКО, — удовольствие для богатых. — И в конце на меня всего лишь наложили древнее проклятие, согласие на которое я подписал своей же рукой. Тон его такой, будто он рассказывает самую весёлую историю на вечеринке, и вероятно от этого — или от непонимания, как правильно среагировать, Флёр опять смеётся, уже вслух. Потом замолкает внезапно, вроде как стыдящаяся, что не сдержалась, но на деле пытающаяся понять — шутка это или куда. Нет, не шутка. Наступившее растерянное молчание смешит уже Перси. Гермиона осторожно отмирает первой. — Ты проклят? — Сейчас уже нет. Снятие обошлось нам в шестьсот галлеонов, — его спокойствие воздушно-капельным путём передаётся девушкам, от обеих прилетает — ладонью по плечу и локтём в бок. Заслуженно, что сказать. Перси не дожидается, пока кто-то спросит, что за проклятье такое — начинает сам, с введением, как любит. — Мы не хотели пользоваться услугами суррогатной мамы. Во-первых, потому, что если брать иностранку, то нам будет географически неудобно постоянно к ней аппарировать, а жить восемь месяцев за границей мы не планировали. Брать британку — значит оплачивать ей перелёт с жильём и подсаживание яйцеклетки, и никто не гарантирует, что наши планы случайным образом не станут достоянием прессы. Так и случилось бы — он знает. Это было бы неприятно, но не удивительно. Удивительным, однако, стало то, что из их пары больше запараноил Оливер — его Оливер, девиз «разберёмся по ходу», бесстрашие, безрассудство. В нём что-то резко переключилось, когда речь зашла о приватности семьи, — то, как прозвучало слово «семья» в тот пятничный вечер, надолго отправило Перси куда-то в астрал и заставило две минуты просидеть без движений с замершими в руке китайскими палочками от маггловского чайна-бокса, — и на свою собственную приватность Оливеру Вуду, конечно, давно плевать. По рейтингам популярности он стабильно в топе среди старшекурсников Хогвартса, перебивается с седьмого по девятое место в рейтинге для незамужних молодых девушек, привык к автографам, слишком тесным объятиям от фанатов, не скрывает даже, что обожает жёлтую прессу о себе же. Но ему не было плевать на его общую с Перси приватность. Это другое. Наверное, тогда Перси отчётливо испытал то редкое чувство, доступное лишь пару раз в жизни, при огромной удаче и тяжёлой, захватывающей любви — «боже, я правда хочу от него детей». Точнее, сначала сказал вслух, а потом испытал. Сразу же захотел откусить себе язык. Чуть было не умер прямо на месте от своей неловкой честности, а потом всё-таки героически погиб от крепости объятий Оливера, — того, как позже узнает Перси, редкое чувство посетило на пару лет раньше. — И-и? — Флёр кладёт голову ему на плечо с кошачьей деликатностью, и всё, le finale. Напоследок желудок делает сальто, щёки подогреваются внутренней неловкостью. Перси сглатывает вязкую слюну, остающуюся у него в горле. Голос его сам собой становится тише. Он справляется с этим всем, потому что доверяет — себе (в меньшей степени) и своим невесткам (в большей степени). — И, ну, — отступившая тревога встряхивает его за шкирку, чтобы не молчал. — Я сам вынашивал Молли. Вот так. Перси срочно хочется чем-то себя занять, что-то съесть или изобразить другой суррогат деятельности, но обе руки его заняты, отвести взгляд некуда, даже десерт отставлен за бедро одной из девушек. Из очередного нервняка его выводит усилившаяся хватка Гермионы, её вцепившиеся в костяшки пальцы. Стоит оглянуться на неё — там взгляд глубиной с Бездну, отражение круглых звёзд в зрачке и какое-то особенное магическое выражение. В нём не удаётся отыскать удивления. Только хитрость ребёнка, веселья ради закрывшего маму на балконе, ожидающего, когда же она поймёт. — Я догадывалась, — признаётся она ему. Становится несоизмеримо легче. — Конечно ты догадывалась, бессовестная! Титул умнейшей ведьмы поколения освещает её силуэт тонкими серебристыми линиями. Или, вероятно, это всего лишь луна. — Вы не осуждаете? — спрашивает Перси обеих после того, как пару раз вдохнёт ртом. Дело не в осуждении. Ему не хочется вновь быть странным. — Non. Это… необычно, но в мире существуют и более необычные вещи. — Согласна. Я тоже не осуждаю, тут вообще осуждать не за что. Просто хочу узнать, как это возможно. «Как это возможно» — он рассказывает. Думал, что не сможет подобрать слов, будет стопориться или впадёт в панический припадок, закроется, а тут всё как на духу выкладывает, будто выпуская из лёгких что-то разъедающее. Про европейские империи и магические сообщества, чистокровные семьи, многочисленных бастардов. Поначалу это кажется несвязным, а потом напоминание об удивительной изобретательности женщин в вопросах мести склеивает всё воедино. Не ценишь женщину, родившую тебе законных наследников, — пройди её путь и умри, не окончив его. Проклятие Преданной Жены — Гермиона забавно фыркает, услышав название, — стоит где-то между проклятием Полной Парализации Тела и схожими трансформационными чарами, но отличается жесткостью. Всё, через что женщины проходят естественным образом, — расходящиеся бедренные кости, истощение организма, изменение гормонального фона, нагрузка на позвоночник и иные радости материнства, воспринимает неподготовленное мужское тело. Сомнительное удовольствие. — По факту, некоторые мои органы просто трансфигурировали в матку, — постепенно в голос Перси возвращается твёрдость. — Но если матку это проклятие создаёт, то родовых путей оно не предусматривает. Поэтому, до изобретения кесарева сечения, от него почти всегда умирали. Или во время родов, или на последних месяцах. Флёр на французском шепчет, что это жуть. Гермиона парирует, что жуть как интересно. Вспоминая полных шесть месяцев беременности, Перси соглашается с обеими. — Мужской организм всё-таки не предназначен для вынашивания ребёнка, это колоссальная нагрузка. Наши врачи предложили доносить Молли до третьего триместра, а потом переместить ее в такой как бы… Ну, что-то вроде бокса, имитирующего внутриматочную среду, только с магией. — Какая-то ускоренная версия беременности, — Флёр, соскребающая чайной ложечкой со стенок рамекина остатки крем-брюле, почти расстроенно вздыхает. — Нечестно. И Перси её помнит — помнит, как за девять месяцев лёгкая, ловкая француженка превратилась в колобка, перекатывающегося из комнаты в комнату. Билл тогда всё время следовал за ней, поддерживая за поясницу и вообще был нехарактерно беспокойным для себя, незаметно мутировав в мужскую версию их матери — брал выходные на работе, только чтобы наготовить шведский стол, компенсировал неумение вязать покупкой многочисленной детской одёжки, из которой Мари-Виктуар всё равно выросла меньше, чем за месяц; а сама их мама аппарировала в «Ракушку» так часто, что практически жила там, выпроводить её было нереально. На тридцать пятой неделе Перси, как истинный джентльмен, выкрал Рапунцель из башни, т.е. кое-как убедил брата отпустить их погулять вдвоём и полдня кормил свою невестку мороженым с картошкой фри в маггловском торговом центре. Повторил подвиг ещё дважды. Хотел было повторить трижды, но на тридцать восьмой неделе, ровно в срок, у Флёр отошли воды. — Жизнь несправедлива, — вздыхает он без сожаления. Гермиона немного наклоняется вперёд, чтобы посмотреть на Флёр через него, пытается подбадривающе улыбнуться. Находит плюс, который не смог бы найти никто другой. — Зато теперь тебе есть с кем обсудить беременность. — Oui, très bien. Это всё равно не то. Перси мужчина. И вряд ли краткие перешёптывания — редкие в силу того, что в Норе перешёптывания едва ли возможны как концепция, — наедине можно будет засчитать за полноценное обсуждение. Француженка ставит пустой рамекин на крыльцо, закатывает глаза. Слегка прищуривает их, когда Перси аккуратно стирает с её нижней губы сладкий след десерта. — Она права. Поэтому вся надежда на тебя, Миона. Порадуй нас пополнением к маю. «Миона» демонстративно от них обоих отворачивается, когда они, придурки, оба одновременно смеются — Флёр на миллисекунду раньше. Она делает вид, что раздражается с этой глупости, потому быстро передумывает и делает другой вид — что ей всё равно, заметно краснеет в опрокинутые на плечо собственные кудри. Какие ей дети, а. Только-только заработала авторитет в Министерстве, сама выработала правильные стратегии поведения с коллегами и прессой, смирилась с тем, что даже война не толкнёт магический мир на принятие серьёзных реформ. И вообще. Номинально она одинока, с чем Уизли кое-как смирились, но Перси догадывается — как она когда-то о его планировании беременности. Потому что друзья. Эту тему он не поднимает, потому что, опять же, друзья. Могли бы быть лучшими, но почётное место его лучшего друга и по совместительству любви всей жизни занимает Оливер. Тот появляется сразу после мысли о нём, как в фильме, стоит в дверях с выражением безысходности щенка, потерявшего мать. — Перси, она не успокаивается. Продолжает кидать в меня свою погремушку. Первая привычка Молли-младшей была приобретена ею после открытия, что отец выглядит очень забавно, если продолжать кидать в него игрушки. Снова. И снова. Оливера, конечно, радует видеть улыбку дочери, но чувство боли у него ещё не атрофировано. Это обязательно изменится лет через пять, когда Молли также откроет хватание, пинки, укусы и произвольные всплески магии. Перси уже встаёт, чтобы пойти успокоить ребёнка, но Флёр легко проводит по его плечу и первая протискивается в дом мимо шкафа-вратаря. Точно, обещала же. Преференции крови вейлы. За ней через пару секунд следует Гермиона, забрав пустую посуду из-под десерта, и на крыльце мужчины остаются вдвоём. Идеальный момент, чтобы привалиться щекой к крепкому плечу. Перси первый шагает в объятия, ради которых, кажется, был рождён. Вдыхает запах зубной пасты с челюсти мужа. Отстраняться от его тёплого тела, нагретого суетой Норы, не хочется ни в коем случае. — Мы остаёмся? — Оливеру даже не нужно спрашивать. Это было «вопросом» исключительно формально, они оба приняли одно и то же решение независимо друг от друга. Иначе бы он не стоял здесь в старой пижаме Чарли, короткой немного, явно готовый ко сну. — Ага, — и как в старые добрые будут спать в детской комнате Перси. Наконец-то пообнимаются во сне. Да, не из-за безумной любви, а потому что кровать тесновата для двоих взрослых мужчин, но всё же. Оливер, внезапно накрытый порывом нежности, трётся носом о его висок, ерошит волосы, немного смещает очки. Приходится прям ладонью накрыть его лицо и отодвинуть как подростка. Не помогает, потому что вместо возмущения Перси получает поцелуй в середину ладони. Тактика игнорирования в любви не помогала ему, в принципе, никогда. — Я рассказал девочкам, — признаётся он, просто потому что. — О. Для Оливера это одновременно открытие и повод отпустить тормоза. У него тоже есть люди, которым хотелось бы рассказать — Пенелопе, к примеру, которая с ними с четвёртого курса и стабильно раз в месяц приходит на ночёвки с эльфийским вином и маггловской пиццей, или Флинту, переставшему быть невыносимым куском дерьма после рождения дочери два года назад, но он держался. Это могло стать его секретом только после разрешения Перси. Три секунды он тупит, затем вроде понимает, что мужа от тревоги не трясет. Значит, всё нормально. — Моя ты умница, — свою гордость подтверждает крепким поцелуем, обхватив щёки Перси руками. Тот напоминает неконтактного кота, когда пытается отстраниться чисто из принципа, звук, похожий на кошачий, издаёт. Очки окончательно съезжают на кончик носа. То, как Оливер гордится им за каждый шаг, невероятно льстит, но он никогда в этом не признается. Хотя зачем признаваться — все, кому надо, и так знают. — Ну задушишь же сейчас. — Извини, извини. Забываю, что по удушению ты у нас главный. Нет, это не смешно, и ещё раз нет, Перси вовсе не улыбается, когда щипает мужа за бок в качестве воспитательной меры. Просто лицо перекосило. Ещё пару минут они стоят на крыльце — то ли милуются, то ли препираются, неосознанно жмутся друг к другу теснее, потому что мёрзнут оба, а Оливер в одной пижаме и босиком так особенно, пока Молли-старшая не прикрикивает на них из дома, чтобы внутрь зашли и не пускали сквозняк. Подчиняются беспрекословно. Чарли подливает им немного настойки, «чтобы согреться» — или «чтобы отметить» — их ночёвку в Норе, так и не выбирая один из двух поводов. В одного хранить секреты тяжело. Поздним вечером, пытаясь не шевелиться в объятиях засыпающего мужа, Перси ощущает, насколько разительно проще разделять их с кем-то любимым.