Продажная королева

Шёл мелкий, противный дождь, превращавший пыль улиц Стены Роза в липкую грязь. В кабинете Леона было сухо, тихо и неестественно чисто. Четыре фигуры в промокших плащах стояли напротив его массивного дубового стола, с которого он убрал всё, кроме одной-единственной папки. Армин, Микаса, Конни и Жан. Бледные, с подкошенными ногами от бессонных ночей, с тлеющими угольками ярости в глазах. Они уже не были обвиняемыми — они были добычей, загнанной в угол и готовой рваться на кого угодно. Даже на самого Вайсмана, не различая своих и чужих. Леон не предложил им сесть. Он сам стоял, опираясь костяшками пальцев о столешницу. Его лицо было маской усталого профессионализма. — Вас экстренно вызвали, потому что ситуация перестала быть судебной. Она стала политической, — его голос был ровным, без эмоций. — И, следовательно, смертельно опасной. — Где Эрен? — выдохнула Микаса. Её голос сорвался, звучал хрипло, будто она неделю не пила воды. Это был не вопрос, а последняя мольба. Мужчина посмотрел на неё, и в его взгляде на мгновение проскользнуло что-то похожее на жалость. Но лишь на мгновение. — Аккерман, если бы я знал, где Йегер, этот разговор проходил бы иначе. Поверьте. Но я знаю кое-что другое. Я знаю, кто вас подставил. Вероятно, что вы и сами знаете ответ. Он щёлкнул застёжкой папки. Внутри лежали не официальные протоколы, а несколько листков бумаги, исписанных разными почерками, и пара фотографий. — Показания владельца постоялого двора «У Седого Осла», — Леон ткнул пальцем в первый листок. — Он утверждает, что его заставили подписать ложные показания о вашей пьяной драке. Под дулом пистолета. Деньги он, разумеется, всё равно получил. Он отодвинул листок. Следующим был чертёж. — Схема расположения караулов в ночь инцидента на складах. Вашего отряда там не было. А вот люди из личной охраны канцлера Форстера — были. Следующий. Фальшивая ведомость на пропавшее обмундирование. Подпись подделана топорно. Её ставил левша. Все вы, включая Йегера, — правши. Он обвёл их взглядом. Они молчали, впитывая каждое слово, каждую деталь. Армин смотрел на улики с холодной, почти клинической яростью учёного, видящего разгадку сложнейшей формулы. Микаса не дышала. Жан сжал кулаки так, что костяшки побелели. Конни просто смотрел, не в силах поверить. — Доказательства… — прошептал Армин. — Улики… — Это не доказательства, Арлерт, — Леон отрезал резко. — Это мусор. Это намёки, потёртые клочки бумаги, которые исчезнут при первой же попытке предъявить их официально. Свидетели откажутся от своих слов, — Вайсман перевёл взгляд на Микасу, почти не дрогнул, продолжил: — Исчезнут. Умрут от внезапной болезни. Это не цепь, которую можно набросить на Флока. Это нити, которые он оборвёт, не моргнув глазом, а вас задушат ими, как удавкой. Он закрыл папку с таким видом, будто хоронил не бумаги, а самих них. — У вас два варианта. Первый: обвинения снимут. Вас оправдают по всем пунктам. Официальной версией будет нападение провокаторов, желавших дискредитировать Разведкорпус. Вы — герои, пострадавшие от клеветы. Второй: вы копаете дальше, а затем умираете. — И всё?! — взорвался Жан. — Мы просто сделаем вид, что ничего не было?! Флок же… он же… — Он же что, солдат Кирштейн? — Леон поднял бровь. — Он — второй человек в государстве. Его охраняют лучшие бойцы, которые не задают вопросов. Его поддерживают те, кому выгоден его «порядок». Его боится половина правительства. Ваша правда — это кинжал против пулемёта. Вы выйдете на площадь с этими бумажками, а назавтра ваши трупы найдут в канаве с перерезанными глотками. И никто даже не всплакнет, кроме родителей, простите, — раскашлялся Вайсман, вспоминая про Армина. — Или нет, если у вас их нет. В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина. Дождь застучал по подоконнику настойчивее. — А Эрен? — снова, уже тише, спросила Микаса. В её глазах стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить. Леон вздохнул. Это был первый искренний звук за весь разговор. — Я не знаю. Возможно, он мёртв. Возможно, он где-то там, за стенами, и ему повезло больше, чем вам. Но искать его — всё равно что искать иголку в стоге сена, который вот-вот подожгут. Вы подпишете себе смертный приговор, если продолжите копать под Форстера. И больше я не смогу вам помочь. Он посмотрел на них по очереди, вкладывая во взгляд всю тяжесть своего предупреждения. — Ваша война окончена. Выживайте. Это единственная победа, которую я могу вам гарантировать. Надеюсь, что мои слова не проскочат мимо ушей, Аккерман? — Вайсман со всей строгостью вгляделся в девушку, осознавая, что самой безрассудной из них была Микаса. Её одной хватит на то, чтобы уничтожить часть людей Флока ради Эрена, но что дальше? Непонятно. Армин первым опустил голову. Не в знак согласия, а в знак страшного, вселенского понимания. Он понял всё. Цену правды. Цену жизни. Он кивнул, почти неразличимо. Микаса зажмурилась. Одна-единственная слеза скатилась по её щеке и упала на пол. Она ничего не сказала. Жан со стоном выдохнул и отвернулся к окну, к серому безучастному небу. Конни просто стоял, маленький и потерянный, глотая ком в горле. Леон видел, как рушатся их миры. Он видел, как гаснет последняя надежда. Он сделал то, что должен был. Он дал им шанс выжить в системе, которую не мог сломать. — Вас отпустят. Не сегодня — завтра. Держитесь вместе. И… забудьте. Ради вашего же блага. Разведкорпус молча развернулся и вышел из кабинета. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком, похоронив последний шанс на справедливость.

***

Тем временем в «Чёрной Завесе» густой неприятный воздух сжимал лёгкие девиц, которые ещё не привыкли к нахождению здесь. Карин, прижимая к груди дрожащие руки, шла по коридору. Сердце колотилось где-то в горле. Нужно найти Хисторию и всё рассказать. Самой. В одиночку. Доказать себе и господину Йегеру, что она не так проста, как кажется. На минуту задумавшись, Фогель упёрлась в стену, и случилось то, чего она вообще никак не ожидала. Банально, но вот так просто. Её взгляд скользнул вправо по коридору — и вдруг замер. Из-за одной из дверей, приоткрытой буквально на палец, доносились приглушённые звуки — ровный, спокойный голос и сдержанное женское дыхание. Инстинктивно она прижалась к двери, краем глаза заглянув в щель. Внутри всё оборвалось. За столом сидел Декстер. Непринуждённо откинувшись на стуле, он наблюдал, как одна из новеньких девушек пытается... что-то повторить. Карин не видела деталей, она застыла, впившись взглядом в его профиль. Живой. Девушка моргнула, потом ещё раз, пытаясь стереть наваждение. Этого не могло быть. Это был обман зрения, порождение её расшатанных нервов и чувства вины. Ведь она знала. Она слышала тот выстрел. Она была уверена. Но призрак не растворялся. Он был плотским, реальным. Не окровавленный труп, не бледная тень, а живой, дышащий мужчина. Он с холодной отстранённостью наблюдал за девушками. — ...Нора, колени не дрожат. Уверенность. — Его голос внезапно прервался. Краем глаза он уловил едва заметное движение в щели приоткрытой двери. Тень. Посторонний. Его лицо не дрогнуло, но инструкция сменилась холодной, отточенной командой. — Ровена, дыши глубже, ты не на эшафоте. Самостоятельная работа. Сейчас подойду, — он резко встал со стула, пошёл к двери, чтобы проверить подозрения. Убегать уже бесполезно. Дверь резко распахнулась. Твёрдое, мускулистое плечо задело Фогель, заставив отшатнуться. — Эй, осторожнее... — его голос прозвучал раздражённо-спокойно, но, увидев её, он замолк. Его брови чуть приподнялись от лёгкого удивления. Карин не могла издать ни звука. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался чистый, животный ужас. Её губы беззвучно шевелились. Она только что видела его мёртвым в своей голове, а теперь он стоял перед ней, настоящий, пахнущий кожей и лосьоном после бритья. — Ты... — наконец выдохнула она, и это было похоже на стон. — Вы... живой... Воздух застрял у Карин в лёгких. Мир на мгновение сузился до одной этой точки, зазвенев в ушах оглушительной тишиной. В голове всё перевернулось и смешалось: облегчение, что не она стала причиной чьей-то смерти, и тут же — леденящий ужас от осознания. Эрен знает или нет? Со вчерашнего дня он ни разу не навестил ее, ничего не рассказал. Он же точно уже знает. Эта новость не ускользнула бы от любимого господина, как ей казалось. — Господин Хальвик… — прошептала Карин, подходя так близко, что почувствовала тонкий шлейф парфюма. Он медленно моргнул. Его серо-стальные глаза скользнули по её лицу, не выражая ни удивления, ни интереса. — Фогель. Что-то нужно? У тебя смена через час, кажется, — в глазах Декстера возникло лёгкое, искреннее недоумение. «Откуда это? С чего бы?» — мысль пронеслась быстро, а затем щелчок в голове, и парень продолжил: — Приведи себя в порядок. Ты бредишь. — Я… Я должна вас предупредить, — она заговорила торопливо, путаясь в словах. — Я слышала разговор… Флок… Он что-то задумал против вас. Говорил, что вы «мешаете». Будьте осторожны. Пожалуйста. И… И… Хистория наверняка вас… — Дальше Карин не смогла ничего сказать, не осмелилась. Она ждала паники, страха, вопросов. Она ждала, что он бросится к Хистории, что начнётся драма. Декстер несколько секунд молча смотрел на неё. Его лицо не дрогнуло ни на миллиметр. Казалось, он не услышал предупреждение, а принял к сведению прогноз погоды. — Понял. Спасибо за информацию, — его голос был ровным, без единой нотки волнения. Он кивнул ей чисто формально, а затем добавил: — В следующий раз постучи, если что-то будет нужно. Карин почувствовала, как жар стыда заливает её щёки после сказанного Декстером. Он просто отмахнулся от неё, как от надоедливой мухи. Её героический порыв разбился о его ледяной профессионализм. В её груди что-то болезненно сжалось — не только от унижения, но и от внезапного прозрения. Это не была игра в шпионов. Это была грязная, опасная реальность, и она только что сделала в ней свой ход, не поняв правил. Раздались тяжёлые шаги. Из тени вышел один из людей Флока — не грубиян-охранник, а тихий, худощавый мужчина в очках, администратор. — Хальвик. Распоряжение. С завтрашнего дня вы переводитесь в «Берёзовый корпус». На второй этаж. Там нужна ваша рука с новым пополнением. И зайдите к господину Форстеру после того, как соберете вещи. Декстер медленно кивнул, не выражая ни малейшего удивления или протеста. «Были б вообще какие-то вещи», — промелькнуло у него в голове с горькой усмешкой. Но это была лишь верхушка айсберга. Где-то глубоко внутри, в том самом месте, где ещё теплилась надежда, всё оборвалось. Приказ о переводе был не наказанием. Он был приговором. Последним, недвусмысленным доказательством того, что Флок всё видит, всё контролирует и играет с ними, как с марионетками. Перевод не так страшен, да и не важен уже. Такая больная любовь не должна была существовать, но она проросла в едва намочившейся почве и пустила корни, надеясь на процветание. Его собственная недавняя уверенность показалась ему теперь наивным, почти детским бредом. Битьё о стену. Они не сражаются с системой. Система их перемалывает, не оставляя костей. И каждый их взгляд, каждое украденное прикосновение — это просто ещё один виток жернова, который рано или поздно раздавит их обоих. И это случилось. Сейчас, в этот момент, он сделал единственно возможный выбор. Не в пользу Флока. В пользу выживания. Потому что если он дрогнет, если попытается протестовать или, того хуже, бросится к ней — Форстер уничтожит его, а затем Хисторию. Лучше уж эта иллюзия предательства. Это была не капитуляция. Это была последняя, отчаянная жертва — убить в себе всё, что могло бы навредить ей, даже если это последнее, что в нём оставалось человеческого. — Закончу здесь и зайду. Нужно передать дела по текущей группе. Его не уволили. Не убили. Не бросили в подвал. Его перевели. Сделали ротацию кадров. Разорвали опасную связь с королевой самым эффективным и безэмоциональным способом. Флок даже не стал его наказывать — он просто переставил фигуру на доске. Карин смотрела, как Декстер спокойно заходит в комнату, отдаёт последние указания девушкам. Он не обернулся в её сторону ни разу. Её предупреждение не спасло его. Оно было бесполезно. Она была бесполезна. Она поняла это, и её мир, состоявший из наивных фантазий о Эрене, рухнул окончательно. Ноги вдруг подкосились, не держали больше её тела. Спиной скользя по шершавой стене, она тихо сползла на холодный пол, не в силах издать ни звука. Впервые за долгое время ей стало тяжко, по-истинному неприятно и совершенно, абсолютно одиноко.