Careless love.

***

Чуя очнулся от лёгкого, едва ощутимого прикосновения — чьи-то пальцы скользили по его телу, почти лениво, как будто выверяя границы. Первым порывом было распахнуть глаза, вырваться, зарычать. Слезливо завыть, взывая всем существующим Богам о спасении. Но здравый смысл вдавил его обратно в неподвижность. Он знал: чем дольше продержится в иллюзии бессознательности, тем больше шансов что-то понять, почувствовать, выждать. В памяти медленно проступило осознание, где он находился. И это воспоминание — голое, жестокое — казалось настолько абсурдным, что его разум отказался принимать его всерьёз. По телу прошёл адреналин. — Проснулась, пташка? — раздался слишком знакомый голос, хищно мягкий, скользкий, как плесень на мокром полу. Он не ответил. Череп ныл, будто внутри чередовались удары и пульсация, и даже мысль о том, чтобы просто открыть глаза, казалась чрезмерным усилием. — Как ты себя чувствуешь, пташка? — Всё ещё хочу выбить тебе зубы, — прохрипел Чуя, чувствуя, как голос с трудом выходит из горла. Вслед за серией тихих и неясных для мозга щелчков до него дошло: воздух. Неожиданно прохладный, сухой воздух коснулся запястий и лодыжек. Фёдор снимал наручники. Металл, казавшийся частью тела, отступил, оставив после себя тупую боль и красные следы. — Ну что? Хочешь сесть? С усилием приоткрыв веки, Накахара посмотрел вперёд. Достоевский был ближе, чем хотелось бы, и всё же достаточно далеко, чтобы не хватать его с налёта. Он был всё так же обнажён, и холод вокруг будто обвивался вокруг него, прокалывая кожу, цепляясь за рёбра. Где-то на подкорке сознания закрутился стыд. — Я бы хотел размозжить тебе череп, — выдохнул Чуя, сжав челюсти. Фёдор улыбнулся. Почти ласково. — Знаешь, долго лежать без движения вредно. Пролежни могут появиться. «Пролежни», — почти с омерзением повторил про себя мужчина, окинув взглядом стальной настил под собой. Ничто здесь не напоминало кровать — разве что могилу. — Поздновато притворяться, будто тебе не всё равно, сдохну я или нет, — буркнул он и едва заметно пошевелил пальцами. Чуя не ожидал многого — возможно, лишь дрожь — но почувствовал, как пальцы сомкнулись. Слабо, неловко, но всё же. Это было ничтожно по сравнению с его настоящей силой, но... это было что-то. Фёдор вновь усмехнулся, явно довольный их игрой: — Ладно. Хватит оскорблений. У меня для тебя есть подарок. — Если это не твои яйца на серебряном блюде — боюсь, мне будет трудно впечатлиться, — сквозь зубы бросил рыжий. — Уверен? Мне казалось, ты всё ещё горишь желанием узнать — человек ты или всего лишь клон. Чуя резко напрягся. Взгляд сузился, голос стал резким и настороженным: — Что ты несёшь, чёрт побери? Фёдор повёл плечом, словно рассказывает нечто обыденное: — В каждом городе есть крысы, дорогой. Ты правда думал, я не знаю? Или ты в самом деле так наивен, что шокирован тем, что я сказал это вслух? — Заткнись. — Не раньше, чем передам подарок. Вот, держи — твои командные коды, пташка. — Мои... Подожди. Что? — Ты меня слышал, — сказал он и медленно поднял несколько потрёпанных листов, демонстративно вытянув их вперёд. — Ты думал, у меня не было запасного плана на случай, если контроль над разумом Брэма даст сбой? Я ведь уже сказал — в каждом городе есть крысы. Он спокойно пролистал несколько страниц, выискивая нужную строку, и, найдя её, вслух, почти торжественно, произнёс: — «В одиночестве, каждую ночь, бездумно думая о мыслях — испорченный дуэт сердец». ... — Чуя-кун?.. — прозвучал знакомый голос. Слово пронзило тишину, как капля кислоты в воду. Тот голос. Этот голос. Его невозможно было спутать — сухой, ровный, будто из лабораторных динамиков, вкрадчиво заботливый. Он раздался внезапно, будто вынырнул из пыли десятилетий. И сердце Чуи — по инерции, по предательской памяти — дёрнулось, сбилось с ритма. Это был он. Профессор Н. — Как ты себя чувствуешь там, а? Хорошо спал? Голос был обманчиво тёплым, почти человечным, но доносился не просто издалека — словно из другого измерения, из самого сердца прошлого, откуда всё давно должно было исчезнуть. Он наполнял пространство, разливался эхом по стенкам замкнутого сосуда, где нет ни углов, ни света. Где Чуя был — не человек, а вещество. — Не могу сказать, открыты ли твои прекрасные глазки… — продолжал Н. — Но по показателям на мониторе вижу: ты не спишь. По коже пробежал холод. Не внезапный — привычный. Как проток в трубке, как стеклянная поверхность аквариума, в котором он оказался. Лёгкая дрожь прошла по телу. Не от страха — от узнавания. Всё это уже было. — Ты — моё величайшее творение, Чуя-кун. Знаешь, что это значит? «Да, я знаю», — хотелось сказать, — «Я знаю это до тошноты, до скрежета зубов, до звона в ушах.» — Ты — самое могущественное оружие, которое знал этот мир. И однажды… очень скоро… мы покажем им всем, на что ты способен. Медленно, тяжело перед глазами будто поплыли образы: волосы, распущенные в воде, — они плавали вокруг головы, лениво, как водоросли, иногда касаясь кожи. Всё было покрыто густой тишиной — вязкой, тягучей, как сама жидкость, в которой он парил. Голова под водой. Не могу дышать. Голова под водой… Не могу дышать… БУМ! БУМ! БУМ! Резкие удары — мощные, сокрушающие — раскололи тишину. Они били в уши, в череп, в грудную клетку. Они были вездесущи. — Вы посмотрите на это, — отозвался Н с усмешкой. — Говорят же: не стучите по стеклу. Сердце Чуи будто застряло между ударами. Он не мог дышать. Лёгкие сводило. Он ловил ртом пустоту — и не находил в ней кислорода. — Бедняжка… — голос стал ещё мягче, почти нежным. — Это всего лишь воспоминание. Разве ты не видишь? Нет. Это не просто память. Это место во мне, которое никогда не закрылось. — Знаешь, я почти начал думать о тебе, как о родном сыне, — продолжал голос, уверенный, спокойный, со сдержанным ликованием, — Конечно, я не передал тебе свою ДНК... не в том смысле. Но часы, дни, месяцы… то, что я вложил в тебя, Чуя-кун… Все те гипотезы, тесты, анализы, синтез, отбраковка — это ведь не просто работа. Это была созидательная мука. И мне кажется, я имею больше прав называться твоим прародителем, чем любые биологические тела, когда-либо тебя породившие. Заткнись. Заткнись. ЗАТКНИСЬ, БЛЯДЬ! Он не мог закричать. Горло было сжато, тело — приглушено, как будто между ним и реальностью стоял слой плотной резины. Всё происходящее напоминало сон, но слишком плотный, слишком осязаемый. Он вспомнил: в резервуаре были трубки. Шланги, присоски, порты — всё, что удерживало его между жизнью и жизнью. Наверное, они и подавали кислород. Наверное… Но знал ли он вообще, как дышать? Если его существование всегда было связано с этим резервуаром — не могло ли быть, что сейчас его лёгкие просто... забыли? — Моя метафорическая кровь… пот… слёзы… — голос снова раздался, завораживающе. — Всё это течёт теперь в твоих венах, Чуя-кун. Что бы ни случилось, каким бы ни стало будущее — помни: я всегда рядом. Чья-то рука легла ему на горло — легко, но с безошибочной точностью. Словно проверяли не дыхание, а само существование. — Вдохни. Сейчас. Всё в порядке, — прошептали над самым ухом. — Это всего лишь воспоминание. Ты можешь дышать. Но он не мог. Внутри всё свело. Под кожей забилось сердце, бешеное, безумное, и каждый его удар отдавался в висках гулом, будто где-то рядом били в барабаны. Он ощущал, как в панике хватает воздух, но воздуха не было. Только вода. Лёгкие сжались в вакуум. Тело начало дрожать. Под водой. Сердце колотится. Не могу дышать. Не могу дышать. НЕ МОГУ ДЫШАТЬ. — Это не настоящее, пташка, — произнесли вновь, теперь мягче, почти ласково. — Это лишь воспоминание. Ты можешь дышать. Это не сейчас. Это тогда. Это не реальность. Это… иллюзия. Дыши. Чуя стиснул зубы. Он знал это. Повторял, будто мантру. Но инстинкт — слепой, древний, первобытный — бился внутри, выламываясь наружу. Он захлёбывался не водой, а памятью. Липкой, обволакивающей, такой настоящей, что хотелось выцарапать из себя каждую клетку, в которой она жила. Он ощущал воду. Чувствовал, как она обнимает его со всех сторон, давит, сдавливает, тянет вниз. Но одновременно он чувствовал и другое: свои волосы — сухие, живые, прилипшие к шее и плечу. Металлическая плита под ним была твердой, холодной, совершенно не похожей на стекло резервуара — и всё же такая же ледяная. Холод казался вездесущим, и пока тело его лежало, разум мотался между измерениями. Он был и там, и здесь. И в воде, и на стали. И жив, и снова заперт в сосуде. Головокружение накрыло резко, как если бы всё вокруг перевернулось вверх дном. Пространство стало кривым, время — ломким. — Вот и всё, — спокойно произнёс голос. — А я уж начал беспокоиться, что это окажется для тебя слишком. Пальцы на горле Чуи сдвинулись выше, лёгким движением коснулись лица. Большой палец провёл по щеке — ни жестко, ни с нажимом. Почти успокаивающе. Почти. До того момента, как он понял, кто прикасается к нему. Чуя сквозь стиснутые зубы, срываясь на хрип, прошипел: — Что с тобой, блядь, не так?.. Ванильное дерьмо уже не заводит? Фёдор… улыбнулся. Тихо, как будто его действительно что-то тронуло. На любом другом лице эта улыбка могла бы показаться доброй, даже сожалением. Но здесь — она была фальшью, завёрнутой в фарфор. — Не ожидал, что ты сразу оценишь мой подарок, — произнёс он, наклоняясь ближе. — Но я щедрый человек. У меня для тебя ещё один сюрприз. — Ты, блядь, не… — Я вынесу своё одиночество… ах, сердце, которое верит в других больше, чем в себя. — Что?.. Что, чёрт возьми, ты несёшь? Фёдор не ответил. Он уже двигался, спокойно, будто всё шло по расписанию. Чуя хотел встать, хотел отпрянуть, но не смог — не в силах. Когда приказ прозвучал, тело подчинилось само: — Сядь. Вытяни левую руку. Он подчинился, как марионетка, у которой дернули за нужную нить. Пальцы свело, мышцы сжались, и он увидел, как его собственная рука вытянулась вперёд — послушная, чужая. Он не управлял ею. Фёдор вытащил что-то из внутреннего кармана своего лабораторного халата. Белоснежного, длинного до щиколоток. Его движения были плавными, почти изысканными, как у хирурга перед операцией. Чуя не видел, что именно тот держал. Только чувствовал, как прохладное кольцо скользнуло по его безымянному пальцу. Тонкая металлическая полоска. Холодная. Слишком реальная. Он хотел вздрогнуть, отдёрнуть руку, но тело было истощено. Оно не слушалось. В нём не осталось ни злости, ни ужаса — только глухой, вязкий протест, завёрнутый в безысходность. — Вот так. Прекрасно, — с удовлетворением произнёс Фёдор, подняв его руку, будто любовался не Чуей, а кольцом, и даже не кольцом — самим собой. — Всё именно так, как я и представлял. Он отпустил. Чуя попытался вырваться раньше, но смог лишь дёрнуть кистью. Слабо, бессильно. Даже сейчас этот крысиный ублюдок оказался сильнее его. В этом теле, в этом состоянии. — Ты ведь живой? Как думаешь, сможешь встать? Он не мог вырваться, но пальцы слушались. Этого хватило, чтобы выставить средний палец. Выражение на лице Фёдора не изменилось — ни обиды, ни раздражения. Только мягкая пустота. Пустота кукловода. — Ну, я кажусь тебе живым? — процедил Чуя, с трудом ворочая языком. Фёдор на секунду замер. Не ответил. Только молча смотрел. Казалось, он слушал совсем не его слова, а внимательно читал подтекст — как будто между строк Чуя произнёс нечто куда более интересное. — Совершенно верно, — наконец проговорил он почти одобрительно. — Ну что ж… очень хорошо. Фёдор резко дёрнул Чую за запястья. Его хватка не была сильной, но предельно точной. Тело среагировало медленно, как будто всё происходящее проходило через вату. Мышцы отозвались с запозданием, слишком усталые, чтобы по-настоящему сопротивляться. Чуя едва начал подниматься, как в глазах блеснула вспышка боли — что-то ударило в голову снутри, и кровь горячей полосой хлынула в череп, забив виски. Он не успел даже сосредоточиться на этой боли, как Фёдор рванул его второй раз — и всё тело Чуи соскользнуло со стола. Он упал. Руки не успели смягчить падение. Они даже не дёрнулись. Колено с глухим, сочным ударом встретилось с бетоном — так сильно, что темнеющий от боли мир пошатнулся. Он рухнул на пол, облокотившись, уткнувшись лбом в холодную поверхность, пытаясь сделать вид, что ему просто нужно отдышаться. Но в действительности он прятал дрожь — не от страха, от бессилия. — Хм… — с притворным разочарованием произнёс Фёдор, сложив руки за спиной. — Я надеялся, что ты будешь немного более подвижным. Послушным. Или хотя бы способным стоять на ногах. — Отвали, — выдавил Чуя сквозь зубы. В голове звенело. Тошнота подступила к горлу, и он с усилием глотнул, чтобы не вывернуть желудок прямо под ноги Фёдору. Пол под его руками был ледяным, но лоб встретил его с облегчением. — Пойдём. Ноги дёрнулись сами собой, будто кто-то подёргал за невидимую нить. Он попробовал встать — тело поднималось медленно, через сопротивление, как ржавый механизм. Попытался опереться, присесть, но не сумел удержать равновесие. Пресс подвёл, ноги подогнулись. Он схватился за край стола — но поверхность была отполирована, как ледяной мрамор, и пальцы соскользнули. Он снова начал падать — и, разумеется, Фёдор был там, чтобы его «поймать». — Убери руки, придурок, — прорычал Чуя, вырываясь. Он оттолкнулся изо всех сил, выкроив пространство между ними. И просто обмяк — рухнул на пол, ударившись копчиком, но по крайней мере не в его руках. — Неужели ты настолько трудный? — Ты уже должен был заметить, — прохрипел Чуя, — что мне нравится быть сложным. На долю секунды он почти ощутил вкус удовлетворения — укол гордости, слабой, но всё же живой. Однако мгновение прошло, и Фёдор без труда поднял его с пола, как куклу, зажав под плечи. — Какого чёрта? — выдохнул Чуя, почувствовав, как его ноги отрываются от земли. — Я собираюсь привести тебя в порядок, — ровно сказал Фёдор. — Надо очистить перед следующей частью. Ты, между прочим, должен быть мне благодарен. — Ты… ты собираешься что? Он пытался сопротивляться — хоть как-то, хоть чем-то. Но ни одна конечность не слушалась. Он двигался — медленно, с запозданием — и всё не туда. Руки тряслись, ноги словно налились свинцом, суставы не гнулись как надо. Он чувствовал себя сломанным механизмом, которому забыли сообщить, как должен двигаться человек. Всё внутри было чужим. Это было похоже на описание инсульта: всё узнаваемо, всё — своё, но… ни одно движение не складывается в смысл. Ни одна мышца не работает в нужном ритме. Только ощущение тотальной неправильности. Фёдор нёс его на руках. Не грубо. Словно нёс что-то ценное — или… живое произведение. Как будто обнажённого Чую следовало доставить в витрину. Они прошли по узкому коридору с облупленными стенами и металлическим резонансом. За дверью оказалась душевая — старая, брошенная, выложенная тускло-серой плиткой, с душевыми головками, врезанными в стены под углом, и тяжелыми ручками в форме шестерёнок. Всё это говорило: здесь раньше держали людей. Теперь здесь держали одного. «Чёртова шутка», — подумал Чуя. Достоевский аккуратно усадил его на выложенную плиткой полку, выступающую из стены. Скамья была влажной и скользкой, но он не попытался вырваться — слишком слаб. Фёдор снял своё длинное пальто, повесил его на ржавую вешалку у двери и закатал рукава до локтей. Чуя, скосив взгляд, начал медленно, осторожно пробовать стянуть кольцо с пальца. Большой палец дотянулся. Контакт был. Но движения — никакие. Он толкал, тянул — но не мог приложить даже малейшей силы. Металл не сдвинулся. Он почувствовал взгляд — и поднял голову. Фёдор уже смотрел. В упор. Хищно. — Неужели даже леди не может здесь получить немного уединения? — процедил Чуя, устало. — Ах… но мы оба знаем, что ты не леди, пташка, — отозвался Фёдор, с улыбкой. — Что за чертовщина с этим именем? — Интересно, — задумчиво протянул мужчина. Его глаза блеснули. — Ты ведь умеешь летать, не так ли? — Разве я похож на человека с перьями? — Нет, — ответил тот. — Ты выглядишь гораздо лучше в клетке… с подрезанными крыльями. А споёшь для меня? — Задушись, — бросил Чуя. Фёдор не обиделся. Он потянулся к крану. Стальные трубы застонали, внутри заскрипела ржавая вода, будто старая машина просыпалась. Первая струя ударила с разбрызгиванием, холодная, но не ледяная. Он подставил ладонь под поток, ждёт. Когда температура его удовлетворила, повернул насадку к Чуе. Поток воды хлынул ему прямо на голову. Горячая. Он дёрнулся, вздохнул, закашлялся — вода попала в рот. Глаза он зажмурил, но сквозь щель всё равно чувствовал, как жжёт склеру. И всё равно… всё равно — после этих часов, бесконечных часов холода, он не мог отрицать: горячая вода обжигала приятно. Фёдор положил ладонь ему на лоб, перекрывая поток воды, чтобы она не стекала в глаза. Его ладонь была сухой, тёплой — неуместно заботливой. Накахара медленно открыл глаза, ослеплённый каплями. И увидел его взгляд. Острый. Слишком пристальный. Словно он не мыл — изучал. — Не трогай меня, чёрт возьми, — прорычал Чуя, голос дрожал, но не от страха — от бешенства, которое некуда было выплеснуть. Фёдор в ответ лишь негромко хмыкнул, будто комментируя не саму просьбу, а её наивность. Он неспешно потянулся к краю душевой полки и достал из ниши мыло. Подставив его под струю воды, он начал намыливать руки. — Просто не можешь оторвать от меня рук, да? — Чуя усмехнулся, сквозь боль и усталость. — Ебаный пидор. Брюнет не обиделся. Даже не изменился в лице. Только слегка склонился к его уху, и прошептал, тихо, как колыбельную: — Знаешь… тебе, возможно, стоит пересмотреть, как ты разговариваешь со мной. Особенно теперь, когда я могу заставить тебя выполнить любое моё желание одной строкой. Он говорил это, пока нежно, методично касался груди Чуи — мыльной пеной, прохладной и вязкой. Пальцы скользили по коже. Чуя напряг всё тело. Он сжал зубы так сильно, что в челюсти что-то щёлкнуло, дабы не позволмть себе ни одного вздоха отвращения, ни единого вздрагивания. Это был акт воли. Он не сдастся. Пусть его рвёт от унижения. Пусть его плоть горит. Он просто стиснет язык до крови, но не позволит Фёдору взять хоть крупицу его гордости. Он хотел проклясть. Хотел закричать. Хотел удариться затылком о кафель, разбить себе голову и вырваться в небытие. Но больше всего на свете… …он просто хотел, чтобы это закончилось. «Как только ты потеряешь бдительность, — пронёсся в голове голос, спокойный и хриплый. — Я тебя задушу.»

***

Прошло полчаса. По крайней мере, так показали бы часы, если бы здесь они были. Но для Чуи это было размытое, липкое нечто, похожее на вязкую темноту. Он был, технически, «чист». Его кожа пахла чем-то мыльным, безличным и ненавистно стерильным. Внутри всё было не так. Внутри он чувствовал, что его не вымыли — его вывернули наизнанку, окуная с каждым разом всё сильнее и сильнее в чашу стыда и бессилия. Его тело было оголено всё это время, что раньше казалось интимным, сейчас — унизительным. Он никогда в жизни не хотел вылезти из своей шкуры так сильно. — Хватит об этом, — пробормотал Достоевский, прижимаясь губами к его мокрым волосам. Голос казался слишком мягким для мужчины такого калибра. У рыжего не было даже сил размышлять почему, — Отдыхай теперь, пташка. Но всё же, несмотря на слабость в теле, он хотел что-то ответить. Хотел задать хотя бы один вопрос, дабы не казаться упавшей в морали жертвой насилия..Но прежде, чем он успел вдохнуть воздух — его вмиг оборвали. Фёдор сказал одну лишь фразу, обрамленную в шёпот: — Луна ждёт своего палача. Эти слова упали на сознание Чуи, как чугунная плита. Усталость взорвалась внутри, вспышкой тяжести, почти мгновенной. Его веки опустились. Всё исчезло в тумане, плотном и шелковистом, как вуаль. Он почти не почувствовал, как вода смолкла — только заметил, что звук капель ушёл. Только спустя пару секунд осознал, как тёплое полотенце скользнуло по его телу — не спеша, методично. И когда он поднял его с полки, как безвольного ребёнка, и понёс обратно в белую лабораторию, на металлический стол, Чуя уже был погружён в небытие. Полностью. Фёдор уложил его на сталь с осторожностью, с некой нежностью. Он накинул на его обнажённое тело тонкое серое одеяло, а затем, с бесшумной аккуратностью, пригладил влажную челку, убирая прядь со лба. Мужчина наклонился ближе. Лицо Чуи — сильное, упрямое, изломанное, но всё ещё слишком красивое, даже сейчас, в забытьи, в беспомощности — сохраняло ту опасную изящность, которая так бесила и притягивала. Его собственная Спящая Красавица. Фёдор медленно, почти благоговейно, прижался к его губам. Касание было лёгким. Поцелуй — слишком нежным, чтобы принадлежать ему. Слишком нежным, чтобы быть безопасным. В этой ласке было что-то змеистое, непозволительное. Необъяснимо личное. Опасно-нежное. Ужасающе-хрупкое. Жуткое в самой сути. — Я сделаю тебя своей, пташка, — прошептал он, поглаживая его волосы. — Сделаю своей. И сохраню тебя в прекрасной золотой клетке. Там, где никто тебя не найдёт. Где никто не посмеет прикоснуться к тебе. Пальцы Фёдора скользнули по мокрым кудрям, распадающимся по плечам Чуи. Он намотал одну прядь на палец, осторожно, как будто держал нить судьбы. Затем наклонился, достал трубку капельницы и, ловко отцепив пустую ёмкость, прикрепил новую. Жидкость в ней была слегка мутной, с серебристым отливом, медленно поползящей по трубке, растворяясь в теле рыжего мужчины. — О, Дазай-кун… тебе следовало держать свою собаку на коротком поводке.

***

— Вы хотели меня видеть, шачо? — негромко спросил Дазай, аккуратно прикрыв за собой дверь кабинета. — Да. Спасибо, что пришли. Пожалуйста, садитесь. Он бесшумно опустился на одну из плюшевых подушек, расстеленных на полу, наблюдая за тем, как Фукудзава с привычной грацией насыпал порошок матча в чашки, заливал его горячей водой и начинал взбивать. Всё в его движениях было отточено, выверено, почти церемониально. Комната по-прежнему оставалась убежищем спокойствия — каждая вещь была на своём месте, и ни одна пылинка не осмелилась бы нарушить этот порядок. — О чём вы хотели поговорить со мной, сэр? — Дазай по обыкновению говорил сдержанно, официально. В присутствии Фукудзавы он никогда не чувствовал себя по-настоящему непринуждённо. Будто шорохи прошлого становились громче под этим спокойным, ясным взглядом Серебряного Волка. Фукудзава на мгновение замолчал, разливая чай — сначала в одну чашку, потом в другую, точно и неторопливо. Он протянул одну Дазаю, обеими руками, повернув узор с изображением кои лицом к гостю. — Это дело, Дазай-кун, — начал он. — Что вы о нём думаете? Дазай моргнул, один раз, затем другой. Чашка согревала ладони, и этот тепло было почти неуместным. — Что я… об этом думаю, сэр? — Да, — спокойно подтвердил Фукудзава. Он, как всегда, оставался непроницаемым, мягким, но непреклонным. — Ну… — Дазай замялся. — Я полагаю, что не стоит особенно надеяться..что всё завершится быстро или чисто. Фукудзава кивнул. — В большинстве случаев так и бывает, — заметил он и отпил глоток чая. Дазай внимательно посмотрел на него. Фукудзава встретил его взгляд. Дазай сдержал желание поёжиться. — Простите, если предполагаю лишнее, — произнёс он, сжав пальцы на чашке. — Но это... дознание? У вас есть сомнения в моей лояльности? — Нет, Дазай-кун. Вовсе нет. — Тогда, — его голос стал чуть тверже, — могу я спросить, в чём дело? — Речь идёт о тебе. О твоём благополучии. — Моём благополучии?.. — Да. Это дело окажется для тебя крайне напряжённым. Необычайно тяжёлым. И оно началось сразу после твоего заключения в Мерсо — и побега оттуда. Агентство уже почти две недели находится в состоянии повышенной готовности. Не самое удачное время. А содержание дела... особенно тяжёлое. Даже для обычного человека это было бы болезненным испытанием. А уж для тебя — тем более. Дазай сделал глоток, чтобы успокоить нервы. Вкус матча показался пресным, будто язык отказывался чувствовать что-либо, кроме осторожной тревоги. — Можно сказать, что это самое трудное дело, с которым мне довелось столкнуться за всё время работы в агентстве, — произнёс он наконец. — Но я делаю всё, чтобы сохранить эффективность. Уверяю вас. Фукудзава тихо вздохнул. Это был тот редкий, особый его вздох — не усталость, не раздражение и не разочарование, а нечто иное. Как будто он не был уверен, услышан ли. — Дазай-кун, — сказал он мягко, — ты ведь понимаешь, что Вооружённое детективное агентство — это не просто организация. Когда ты и Куникида-кун в прошлом году вели расследование дела «Голубого Посланника», я тоже пригласил его в кабинет. Личное вовлечение, связи. Я вкладываюсь в своих детективов не только как в профессионалов. Для меня они — личности. Люди. Это был совсем не тот разговор, к которому готовился Дазай. Уже одно это ложилось тяжестью на плечи. Он не контролировал записи, не влиял на их прибытие, и всё же — должен был предвидеть, что коллеги обеспокоятся. Даже сквозь все его маски и щиты. — Понимаю, — монотонно ответил он. Чай показался ещё горше. — Возможно, мне стоило поговорить с тобой об этом раньше, — продолжил Фукудзава. Он сидел с прямой спиной, но плечи были чуть напряжены. — У каждого из нас есть свои призраки. Но не каждый день мы встречаемся с ними лицом к лицу. А когда это происходит — нормально чувствовать себя плохо. Моё приглашение остаётся в силе. Моя дверь всегда открыта для тебя, как и для всех остальных. Призраки. Интересное слово. Особенно если учесть, что в его случае речь шла о двух живых людях. Но Фукудзава не ошибся в определении — мёртвое не всегда умирает. — Спасибо, шачо. Я запомню. Он сделал ещё один глоток. Горечь отступила. Чистый, чуть терпкий вкус зеленого чая задержался во рту, будто давая понять, что всё ещё можно проглотить.

***

— Просыпайся, малыш. Свет над головой резал глаза — слишком яркий, неестественный. Металл под телом был ледяным и чужим. Казалось, кожа натянута, как плёнка, а сознание, наоборот, всплывает на поверхность, не удерживаясь ни за что. Он чувствовал себя акробатом на канате, хотя лежал абсолютно неподвижно. — Что за... что за чёрт... Ты снова меня накачал, — прохрипел он. — Дорогой, ну почему ты так решил? — голос был нежный, почти ласковый. — Не смей… чёрт тебя побери… не смей, не смей трогать меня! — Даже не собирался, пташка. Будь спокоен, я не дотронусь до тебя и пальцем. — Я разорву тебе горло зубами. — Какой образ. Но посмотри — у нас гость. Фёдор с театральным жестом указал рукой в сторону мужчины в белом лабораторном халате. Всё вокруг размывалось. Даже когда он пытался сфокусировать взгляд, линии ускользали, оставались лишь пятна света и тени. — А... это действительно ты? — произнёс тот человек, с пугающей надеждой в голосе. — Это так! Этот голос. Этот голос. Пожалуйста. Только не он. Только не он. В одиночестве, каждую ночь… Мужчина наклонился, приближаясь, но свет от лампы заслонил его лицо. Он говорил тихо, как бы интимно: — Прошло много времени, А-258. Бездумно думать о мысли… — Нет, — выдавил он хрипло. Голос дрогнул. — Да. Мы снова вместе. Столько лет разлуки. И вот, наконец-то, я могу закончить свою работу. Дуэт испорченного сердца… — Ты не можешь... ты не можешь быть здесь. Это невозможно. — Почему же? — Ты мертв. Я... я видел это. — Очевидно, что нет. И если я здесь, значит, ты не поверил в свою версию. — Мужчина склонил голову. — Не веришь? Хочешь убедиться? Он резко взмахнул рукой, и скальпель вонзился в плечо Чуи. Резкая боль волнами пронзила всё тело, вынуждая мужчину выгнуться в судороге. — А-а-ах! — Теперь веришь? Я реален. Настолько реален, насколько ты — нет. Ведь ты всего лишь клон. Сосуд. Контейнер для оружия. — Нет… нет-нет-нет… — всхлипнул он. — Тсс. Успокойся. Паника только усиливает боль. Выдергивание скальпеля оказалось не менее мучительным, чем его ввод. Чуя задыхался, отчаянно сжимая зубы, скрипя челюстью и взывая всем Богам о милости. Мужчина — N. Это должен быть он. N. Он положил скальпель — раздался лёгкий металлический щелчок — и принялся за что-то на столе. Чуя не видел, что именно — всё плыло, дрожало, тонуло в белом мареве. Он попытался дёрнуться, но тут сзади возникла пара чужих рук, крепко вцепившись в его бицепсы. И тут — новый укол. Острый, точечный, как булавка, но за ним — резкий, болезненный рывок. Он сдержал крик, давясь воздухом. Отрежь. Нить. Между ножницами. Снова укол — чуть выше. Рывок. Тянущее движение. Он… его зашивали. Чуя знал это ощущение. Он сам прошивал раны — чужие, свои. Укол иглы, рывок, натяжение нити, обрез. Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать. Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать. После ещё пары швов, болезненно стягивавших кожу на животе, всё на миг стихло. Он чувствовал, как гудит череп — будто в висках кто-то вбил кол. Болело, всё слишком сильно болело.. — Вот, это было не так уж и плохо, правда? — весело заметил N. — Н-нет, су-ука, отвали, — прохрипел Чуя. — Следи за языком. Мальчику твоего возраста неприлично так выражаться. — Ма... мальчику? Он не успел закончить вопрос — скальпель вновь опустился, теперь в бок. Больно. Накахаре показалось, что он вот-вот потеряет сознание. — Су...ка! — Что я только что сказал? Горячие слёзы проступили на глазах, и он скривился от боли. — Нет… нет-нет-нет-нет! Стой! — Суета не уменьшит боль, — мягко повторил голос. Чуя выгнулся, зарычал, когда скальпель выдернули. Он задыхался, едва удерживая сознание. — Стой спокойно! Чья-то рука резко прижалась к его животу, вызвав всплеск боли, завывание — и новую порцию крови, вытекающую из раны. Снова — игла. Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать. Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать. — Сэнсэй! Пожалуйста, остановитесь! Этот голос... Чуя замер. Он знал его. — Пожалуйста, сэнсэй! Больно! Голос звучал в его голове. Тихий. Юный. Нет. Это не может быть. — Сэнсэй, пожалуйста! Он хотел закричать. Этот голос. Он был слишком... знакомым. Слишком внутренним. Это был... он сам? Он, Чуя, — кричал сейчас? Но это невозможно. Или… возможно? Он сходит с ума? Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать. Сквозь путаницу боли и надрывных мыслей он вдруг понял: всхлипы, плач, мольбы — всё это исходило из него. Из его детского, беспомощного "я", что дрожало где-то глубоко внутри. Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать. — Вот, разве это не прекрасно? — проговорил N с удовлетворением. — Я мог бы быть портным! Чуя плыл в забытьи. Боль не заземляла, как прежде. Она больше не спасала — только размывала границы. Мужчине казалось, что это происходит с кем-то другим. Нескончаемая агония выжимала из него нечеловеческие визги и рычания, что также жестоко дёрли его горло, срывая голос. Оставался лишь хрип. — И что тут у нас? Скальпель снова впился в его живот — в старый шрам. В тот самый. От Ширасе. Ширасе? Кто это? Откуда он знает это имя? Как у него может быть шрам, если он... никогда не покидал лабораторию? Как он может помнить? Почему помнит? Как у него может быть шрам, оставленный человеком, которого он никогда не встречал? — Я не думаю, что это зажило как следует, — сказал голос с легким оттенком восхищения. — Только посмотрите на всю эту рубцовую ткань! Чуть поодаль, вкрадчиво, отозвался другой: — Вынужден согласиться, Накахара-сэнсэй. — Давайте посмотрим... может, я сумею это для вас поправить. Скальпель вошёл в живот Чуи легко, почти изящно — но на этот раз не точным разрезом, а рвущими, пилящими движениями. Внутрь. Вниз. Вперёд. Вверх. Снова — внутрь, вниз, вперёд, вверх. Накахара задрожал, пытаясь сдержать всхлипы. Челюсти были сжаты так сильно, что он услышал, как треснул зуб. Он хотел умереть, умереть от шока прямо сейчас. Но почему он не отрубился..? Судьба. Судьба наказывает его? Ничто не простит его больше. Никто не спасёт. Помогите. Когда лезвие вытащили, он всхлипнул, вскинулся всем телом. Слёзы заливали всё лицо. Гордости больше не было. — Б…бля-я-я… — прохрипел он. На крики сил больше не было. От боли глаза невольно закатывались. — Я думал, я просил тебя прекратить это, — холодно отрезал голос. Раз — и скальпель хлестнул по его щеке. По коже от носа до самого уголка глаза пролегла тонкая, яркая линия крови. Слёзы, горячие, почти обжигающие, тут же смешались с порезом и заструились вниз. — А теперь... веди себя хорошо. Чуя прикусил губу до крови. Когда это закончится? Он просто хотел, чтобы всё — закончилось. Игла мягко вонзилась в кожу под старым шрамом. Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать. Каждый стежок отзывался криком, запертым где-то глубоко внутри него. — Ах, чёрт… Бля… нет! Блять! В воздухе щёлкнуло — сухо и недовольно. — Сестра, подайте мне успокоительное, — прозвучал голос сэнсэя. — Конечно, сэнсэй. Новая игла — в щёку. Странный холод растекался по коже. Затем — другая, у самого рта. Такое же ощущение — холод, немеющий, липкий. И только тогда Чуя понял, что не может шевельнуть губами. — С меня хватит твоих глупостей, А-258, — спокойно сказал голос. — Теперь я научу тебя уважению к старшим. Он больше не мог управлять ртом. Но он всё ещё чувствовал. Слишком отчётливо. Швейная игла проткнула верхнюю губу — прямо под носом, с надрывом прорезая десну. Её повели вниз — к нижней губе, к тому месту, где плоть переходила в линию десен. Снова укол — игла вышла, поднялась вверх… и снова вонзилась. Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать. Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать. Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать. Он бился, плакал, пока игла снова и снова не прошивала его губы, стягивая их в плотный, мучительный корсет. Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать. — Разве не лучше? — довольный голос сэнсэя скользнул по воздуху. Чуя задышал чаще, в его горле вырвался сдавленный всхлип — смесь отчаяния и бессильного смирения. Неужели это всё, что ему суждено? Эта беспросветная тьма, боль и унижение? Почему тело кричало — так отчаянно — о чём-то другом? — Знаете, сэнсэй… — снова подал голос медсестры. — Мне кажется, эти швы на плече… совсем никуда не годятся. — Что ты имеешь в виду? — Посмотрите сами. Они такие неровные, неаккуратные… — Боже мой! Ты права! Я должен это немедленно исправить. Скальпель прорезал старые швы, тут же прорвав внутреннюю рану. Чуя вскрикнул, тело вздрогнуло в рывке, будто ток прошёл по мышцам. И снова — игла. Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать. Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать. Он больше не боролся. Только стонал, шептал в никуда, умолял — кого угодно, что угодно, хоть вселенную — чтобы всё прекратилось. — Вот теперь куда лучше, правда, сестра? — Действительно. — Хм… но теперь, когда вы это упомянули… мне кажется, эти швы здесь тоже стоит переделать. Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать. Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать. Вонзить. Протянуть. Натянуть. Обрезать.