На грани

Такемичи не помнил, как добрался до дома. Он медленно брёл по кварталу, и только сейчас по-настоящему почувствовал боль — всё тело ныло, лицо жгло, бинты под футболкой, которые мама так бережно наложила на раны после стычки с Джеймсом, будто расползлись и сдались. Он не знал, дома ли мама, и как вообще он покажется ей на глаза в таком виде. По пути он завернул в ближайший магазин. Шаги гулко отдавались в голове, а уставшее тело будто само плелось к холодильникам с водой. Кассирша с нелепой причёской смерила его недовольным взглядом — наверное, решила, что он какой-то бродяга. В принципе, неудивительно: весь в засохшей крови, грязи, да ещё и с запахом — от него несло больницей, потом и чем-то металлическим, как от ржавого железа. Он поставил бутылку воды на кассу, и, пока та пробивала цену, полез в карманы. Пусто. Он обыскал себя снова и снова, но денег не было. Видимо, потерял по пути, пока бегал по кварталам и дрался. Вот чёрт. Он вздохнул, уже собрался развернуться и уйти под осуждающим взглядом кассирши, но вдруг чья-то рука протянулась к кассе и положила несколько купюр. Такемичи поднял взгляд и тут же заметил татуировку на правой руке — иероглиф «Наказание». Всё стало ясно. Он нахмурился, глядя на знакомую фигуру. — Пачку сигарет, — лениво бросил Ханма кассирше. Та даже не уточнила возраст, просто пробила товар. Он расплатился, забрал сигареты, воду и вышел. Такемичи, не раздумывая, двинулся следом. На улице он его догнал: — С чего вдруг ты решил мне помочь? Ханма усмехнулся, не оборачиваясь: — О, цыплёнок, это ты? Я подумал, что это очередной бездомный. Прости, не признал, ты же, похоже, решил сменить стиль. Сарказм капал с каждого слова. Такемичи только нахмурился, уже собираясь что-то ответить, но Ханма, не дав ему рта раскрыть, сунул в руки бутылку воды: — Держи. Вид у тебя, прямо скажем, не очень. Он пошёл дальше, в сторону парковки. Такемичи, буркнув себе под нос: — Спасибо… Он только хотел умыться — хоть как-то смыть с лица кровь и усталость. И Ханма, неожиданно остановившись на полпути, оглянулся: — Кто тебя так? Такемичи пожал плечами: — Сам нарвался на неприятности. — Водой ты себя не залечишь, а судя по тому, что не идёшь домой — тебя там не должны видеть в таком состоянии. Айда ко мне? Помогу. А? Такемичи колебался. Вода, конечно, не спасёт, боль будто грызла его изнутри. Обезболивающего бы… Он посмотрел на бутылку в руках и, поколебавшись, кивнул: — Хорошо. Улыбка скользнула по лицу Ханмы, он направился к парковке, где стоял его байк — знакомый чёрный с жёлтыми граффити. — Садись. Доедем быстрее, чем моргнёшь. На этот раз он хотя бы дал шлем. Они неслись по улицам, пока Ханма не свернул в район с красно-кирпичной трёхэтажкой. Он припарковался, и они зашли внутрь. Поднялись на второй этаж, подошли ко второй двери слева. Щелчок ключа — и дверь отворилась. Такемичи зашёл следом, и уже хотел разуться, но его остановил голос Ханмы: — Не советую. Тут не очень стерильно. Он прошёл дальше. Квартира была маленькой: старая кухня, соединённая с гостиной, затёртый диван, повернутый к телевизору, коврик с странными узорами, деревянный столик, холодильник, который был ниже Ханмы ростом. Пол под ногами скрипел, в воздухе пахло сигаретами и ароматическими свечами. Мебели почти не было. Такемичи задумался, живёт ли тот тут один. — У меня есть вчерашняя пицца. Будешь? — обернулся Ханма с приоткрытым холодильником. — Ага, — кивнул Такемичи, почувствовав, как заурчал живот. Пока пицца грелась, Ханма, вспомнив, зачем всё это началось, потащил Такемичи в ванную — самую тесную комнату. Раковина, ванна, унитаз — всё, что нужно. Он усадил Такемичи на край ванны, открыл аптечку. В зеркале тускло отражалось их отражение — лампочка над головой еле тлела. Ханма аккуратно вытер ему лицо от крови влажной тряпкой. Повисла тишина. Потом он начал мазать синяки мазью — Такемичи чуть вздрогнул, но смолчал. Когда он попытался встать, Ханма мягко, но уверенно усадил его обратно, положив руку на плечо. — Снимай футболку. Я же вижу — кровь. — Там просто царапина, — Такемичи качнул головой. Но Ханма уже поднял подол футболки и увидел бинты, промокшие от крови. Те, что вчера наложила мать. — «Небольшая царапина», говоришь, — усмехнулся он, но в голосе не было насмешки. Он и сам не знал, зачем всё это делает. Просто… хотелось. Такемичи молча снял футболку. Ханма провёл взглядом по худощавому телу, удивившись, как тот вообще ещё стоит на ногах. Он убрал старые бинты, начал обрабатывать раны перекисью. Такемичи сжимался от жжения, шипел, но терпел. Ханма внимательно осматривал царапины — длинные, от плеча до рёбер. Не особо глубокие, но злые. Одежда не порвана. Значит, это не от драки. Кто-то другой? Он спросил: — Эй, цыплёнок. Только честно. Откуда эти царапины? Такемичи замолчал. Хотелось рассказать. Хотелось выговориться. Тёплое прикосновение, аккуратные движения — всё это будто размораживало то, что он так долго держал в себе. — Джеймс, — коротко ответил он. — Любовник матери? За что? — Я защищал её. Он напился… Я на него набросился. Стал душить. А он схватил осколок от бутылки и… — он замолчал, голос стал тише, — сопротивлялся. Ханма наложил чистый бинт и чуть помрачнел. Он опустился на корточки, заглянул Такемичи в глаза. И увидел в них… слёзы. Те едва сдерживались в уголках. Ханма вдруг снял с себя футболку. На его теле — шрамы: один по ключице, другой пересекает грудь. Глубокие, явно шитые. — Видал? У нас парные шрамы, — усмехнулся он. — Батя. Армейским ножом. Такемичи аккуратно прикоснулся к шрамам. Ханма взял его руку и приложил к ним. — Это… ужасно, — пробормотал Такемичи. — Ага. Он ещё любил меня головой об стену швырять, — усмехнулся Ханма, ткнув пальцем в висок. — Многое объясняет, — буркнул Такемичи, слабо улыбаясь. — Например? — Почему ты такой псих. — Хах! Тогда мы оба психи, не? Такемичи усмехнулся, но в этот момент у него заурчал живот. Он смутился, а Ханма громко рассмеялся. Позже они ели пиццу, болтали ни о чём и обо всём. Обсуждали фильмы, детские травмы, отпускали дурацкие шутки. На балконе Ханма курил, а Такемичи стоял рядом, кутаясь в футболку, которую ему дал Ханма. Дым попал ему в лицо, он закашлялся: — Бля. — Давай, становись пассивным курильщиком, — хмыкнул Ханма. Он продолжал дуть ему в лицо, пока не получил несильный удар в бок. Тот лишь рассмеялся: — Ой, да ладно, цыплёнок. — Пошёл ты, — буркнул Такемичи. Ханма оглядел его волосы: — Не думал обновить цвет? — Надо бы… Да времени нет. — Я могу помочь. Приходи, сделаю как профи. — Я просто хочу покраситься, а не облысеть. — Разрушаешь мою мечту стать парикмахером, — Ханма трагично вздохнул. — ужасная идея, — отрезал Такемичи, наблюдая, как тот роняет сигарету и весело смеётся. В конце концов, тот уговаривает его прийти завтра. Такемичи неохотно, но соглашается. Ханма ликует. Он отвозит Такемичи домой. У окна второго этажа растёт дерево — Такемичи просит подсадить. Ханма поднимает его на плечи, и тот ловко залезает, открывает окно и залезает внутрь. Помахав на прощание, он закрывает окно, разувается и падает на кровать. Проснулся он ближе к обеду. Удивительно — почти ничего не снилось. Это пугало. Он потянулся, пошёл в ванную, посмотрел в зеркало: потасканный, с пластырем на щеке и синяками. На кухне сидел Джеймс. Мать не видно. Джеймс пил воду, сверля Такемичи взглядом. — Где ты был вчера? — жёстко спросил он. — Гулял, — спокойно ответил Такемичи, доставая печенье и усаживаясь за стол, наливая себе молоко. — До трёх ночи? С кем? — Не твоё дело. Он ушёл в комнату. Джеймс что-то крикнул и ударил по столу, но Такемичи закрыл за собой дверь и заперся. Написал друзьям — те не отвечали. Он продолжил есть печенье, запивая молоком, и раскрыл блокнот. Читал заметки о сне. Всё ещё пытался понять, как сон мог оказаться вещим. В окно что-то глухо стукнуло. Такемичи вздрогнул, повернулся и подошёл поближе. Приоткрыв штору, он увидел знакомую фигуру внизу — Ханма стоял, облокотившись на байк, и радостно махал ему рукой, как будто уже был в сто раз уверен, что тот выйдет. Такемичи открыл окно, прищурился на утреннее солнце и, не сдержавшись, усмехнулся. Он сам не понял, почему, но от одного вида этого идиотского довольного лица настроение вдруг взлетело вверх. — Спускайся давай! Волосы тебе красить будем, — крикнул Ханма, продолжая махать. Такемичи кивнул, отошёл от окна… и вдруг осознал, что на нём до сих пор футболка Ханмы. Он схватился за лицо и прошипел себе под нос: — Вот почему он такой радостный, чёрт бы его… Он быстро стянул чужую футболку, натянул свою, подскочил к джинсам, которые валялись в углу, и, нахватав кроссовки с пола, начал обуваться прямо на ходу. Подбежал к окну, снова высунулся, аккуратно забрался на ветку дерева, как делал уже не раз. Ханма подошёл ближе и вытянул руки: — Прыгай, я поймаю, — сказал он спокойно, с лёгкой, почти ласковой улыбкой. Такемичи скептически на него посмотрел, прищурился, но всё же… прыгнул. Жмурясь, будто на казнь. Он приземлился прямо на Ханму, и только потом, ощутив, что лежит на земле — живой и целый, — открыл глаза. — Ох… я жив? — пробормотал он с удивлением. — Ага, и зарядил мне коленом в живот, — Ханма слегка поморщился, но улыбался. — Ой… — виновато улыбнулся Такемичи. Они не спеша прокатились по уже знакомым улицам, заехали в аптеку и пару магазинов, отыскали всё нужное — краску, окислитель, перчатки, кисточку. Всё для того, чтобы обесцветить корни, которые у Такемичи начали темнеть. Потом вернулись в квартиру к Ханме, прошли в ванную. Ханма изучал инструкцию с таким серьёзным видом, словно собирался запускать ракету в космос. А Такемичи стоял рядом и чувствовал, как седеет от самой мысли, что позволил Ханме лезть к своим волосам. Дальше всё как в тумане. Ханма забыл надеть перчатки, и теперь весь был в жёлтых пятнах. Такемичи тоже перепачкался — одежда, уши, даже локоть почему-то был в краске. Но корни действительно стали совпадать с цветом волос, и выглядело это… хорошо. Пускай и стоило им нервов и шуток про «я сейчас облысею». Они ждали 35 минут, пока краска впитается, болтали о всяком, потом Ханма аккуратно вымыл ему голову специальным шампунем. А затем повёл на кухню, посадил и начал сушить волосы феном. Такемичи сидел смирно, в который раз удивляясь, как странно уютно чувствует себя рядом с этим сумасшедшим. Когда всё было готово, он подошёл к зеркалу и… улыбнулся. Он снова стал похож на себя — пушистый, яркий, будто одуванчик. Ханма, закатив глаза, поднял руки вверх: — Видишь? А ты боялся, что облысеешь! — Не было такого. Я не помню, — пожал плечами Такемичи, но с усмешкой. — Врёшь! У меня есть доказательства! — возмутился Ханма.

***

Позже они ели хлопья у Ханмы. Без молока — то ли его не было, то ли оно давно прокисло. Такемичи не стал уточнять. Они сидели на диване, включили какое-то шоу талантов и моментально нашли себе общего врага — судью, который занижал оценки всем подряд. — Спорим, я бы выступил лучше? — спросил Ханма, жуя хлопья. — Серьёзно? Думаешь, чечётку станцевал бы? — фыркнул Такемичи. Ханма встал и начал что-то неуклюже отбивать ногами. Такемичи закрыл лицо руками: — Ужасно. Вымойте мне глаза, — сказал он с серьёзным видом судьи. — Эй! Это нечестно! Я прекрасный танцор! — смеялся Ханма и шлёпнулся обратно на диван. Вдруг у Ханмы зазвонил телефон. Он быстро встал, ушёл в туалет, а потом вернулся с коротким: — У меня дела. Подкину тебя, куда надо? Такемичи попросил отвезти его в закусочную, где работала Хината. Они добрались быстро. Внутри было довольно пусто. Хината, заметив его, улыбнулась: — Привет! Сегодня не так много народа. Повезло. Они разговорились. Она упомянула, что скоро начнётся новый учебный год. Такемичи застыл — он совсем забыл про школу. А ему ведь ещё и выбирать, куда идти. — Думаю, тебе подойдёт школа Эст. Тут рядом. Мы могли бы ездить вместе, — Хината улыбнулась. Такемичи посмотрел на неё и подумал, что если она будет рядом, то это действительно не так уж и плохо. — Хорошо. Я попробую поговорить об этом с мамой, — он кивнул. Потом они ещё немного обсудили, что ему понадобится для поступления.

***

Позже он пошёл домой. Позвонил маме, но она не взяла трубку. Хмурясь, он поднялся по лестнице и, войдя в квартиру, увидел, что мама спит на диване. Он подошёл ближе и мягко коснулся её плеча: — Мама… Она проснулась, потянулась, села, улыбаясь. На ней был строгий костюм. — Такемичи, у меня для тебя хорошие новости, — сказала она с радостью. — Меня приняли на работу в торговый центр, в отдел косметики. — Правда? Мам, это здорово! Ты молодец, — он улыбнулся и обнял её. — Ты что-то хотел спросить? — поинтересовалась она. — Да… Насчёт школы. Уже скоро учебный год, и я подумал — нужно подать документы. Я хочу пойти в школу Эст. Тут недалеко… и, эээ… там учится Хината. Помнишь её? — Хината Тачибана? Конечно, помню! Хорошая девочка, — мама кивнула. — Хорошо, я всё устрою. Пойдёшь в школу Эст. Такемичи поблагодарил её и пошёл к себе в комнату. Ему вдруг стало легче — если там будет Хината, всё не так страшно. Он только сел на кровать, как ему пришло сообщение. Это была Хината. Они болтали ещё какое-то время, обсуждали школу, книги, сериал, который она начала смотреть. К вечеру домой вернулся Джеймс. На удивление — трезвый. Видимо, рабочая неделя начиналась, и напиваться было некогда. Такемичи слышал, как они с мамой обсуждают школу. Джеймс сначала пытался предложить свою, но, услышав, что рядом есть хорошая, согласился. Такемичи не стал ужинать. Просто лёг в кровать. Он чувствовал голод, но есть не хотелось. Он уткнулся в подушку и закрыл глаза. Ему снова снился сон… тот самый, с Майки. Всё начиналось мягко: тепло, приглушённый свет, как будто вечер на грани заката. Майки стоял рядом. Он обнимал его — крепко, так, как будто боялся отпустить. Его губы шевелились, но слова терялись в гуле — Такемичи не мог разобрать ни одного. Где-то на заднем фоне гудел мотор, глухо, будто с другой стороны мира. А Майки всё продолжал шептать что-то ему прямо в ухо, голос был почти неразличимым, но тревожным… Словно предостережение. Затем всё резко менялось. Свет гас. Пространство вокруг расползалось в чёрные пятна, густые и живые. Тьма тянулась к нему, обволакивала, засасывала. Что-то хватало за руки, за ноги, за горло. Сердце колотилось. Он пытался крикнуть, но не мог. И в следующий миг — резкий писк будильника. Он резко сел в кровати, тяжело дыша, лоб мокрый от пота. Пульс бешеный. Руки дрожат. Он провёл ладонью по лицу и попытался прийти в себя. Это был всего лишь сон. Или… опять вещий? Он всё ещё чувствовал на себе прикосновение Майки. Еле уловимое, будто остаток тепла на коже после прикосновения. Всё было слишком реальным. Слишком знакомым. Это уже не первый такой сон. Такемичи сжал одеяло в руках. Если он хочет понять, что всё это значит… если он хочет проверить — ему снова нужно найти Майки.