Четверги в багровом

      В алых шелках покоев Кронного Принца царила звенящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра за окном. Император Цзинь, чьё молодое лицо избороздили морщины горечи, сидел на краешке ложа, словно боясь потревожить хрупкое равновесие, удерживающее его супруга на границе между жизнью и смертью. Лин Вэй лежал неподвижно, его кожа приобрела болезненный оттенок слоновой кости, а некогда живые глаза потускнели, словно угли, догорающие в очаге. Цзинь смотрел на него, и буря отчаяния, бушевавшая в его душе, казалась эхом завывающего ветра за окном.       Он помнил их свадьбу, словно это было вчера. Цзинь, тогда ещё юный и непокорный наследник, был против воли обручён с Лин Вэем, сыном опального генерала, заклеймённого предателем. Этот брак был для Цзиня кандалами — символом порабощения воле отца, которую он так яростно стремился сбросить. Он презирал Лин Вэя за то, что тот был мужчиной, за то, что являлся живым воплощением его ненавистного бремени.       Его сердце принадлежало Мэйхуа, нежной и прекрасной, как первый цветок сливы после долгой зимы. Она была одной из его многочисленных наложниц, но именно она, Мэйхуа, пленила его разум и чувства. Он осыпал её милостями и почестями, но для Мэйхуа этого было недостаточно. Она желала большего. Она жаждала власти, мечтала о троне, который, по её мнению, по праву принадлежал ей.       В кромешной тьме предательства Мэйхуа нанесла удар, который должен был лишить Цзиня всего. Она подкупила стражу, вооружила наёмников, намереваясь свергнуть его и возвести на трон свою марионетку. Но Лин Вэй, тот, кого он так долго игнорировал и презирал, встал на её пути, словно тень, возникшая из ниоткуда.       Он, хрупкий и безоружный, бросился на защиту Цзиня, заслонив его своим телом от смертельного удара клинка. Лезвие глубоко вошло в его плоть, пробив лёгкое, окрасив алые шелка покоев багровым.       Теперь он умирал, и Цзинь осознавал, что умирает вместе с ним.       — Лин Вэй, — прошептал Цзинь, его голос дрожал от боли. Он судорожно сжал его холодную руку, словно пытаясь удержать ускользающую жизнь. — Зачем? Зачем ты это сделал?       Лин Вэй с трудом открыл глаза, в глубине которых ещё теплился слабый огонёк жизни. Его дыхание было прерывистым и хриплым, каждое слово стоило ему неимоверных усилий.       — Потому что… Ваше Величество… вы мой… император.       Эта простая, но полная преданности фраза разбила сердце Цзиня на осколки. Слёзы, горячие и обжигающие, покатились по его щекам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Он никогда не видел в Лин Вэе человека — лишь обузу, символ ненавистного брака. Он был слеп к его тихой преданности, его нежной заботе, его безусловной готовности служить.       Каждый четверг. Он вспомнил эти четверги, отмеченные холодом и пустотой. Холодный, отстранённый супружеский долг, который он исполнял с отвращением, не видя в Лин Вэе ничего, кроме объекта для своих похотливых потребностей. Эти встречи были холодными и унизительными, лишёнными всякой нежности и сострадания. Безжалостный, он брал то, что считал своим правом, оставляя после себя лишь сломленного и униженного человека. Однажды ночью, после особенно жестокого акта насилия, Лин Вэй лежал, свернувшись калачиком на окровавленной простыне; его тело дрожало от боли и унижения. Цзинь ушёл, не сказав ни слова, не заметив слёз, тихо катившихся по бледным щекам Лин Вэя.       Однажды Цзинь нашёл его в саду. Лин Вэй, с перебинтованной рукой, которой он пытался скрыть следы недавнего насилия, возился с розовыми кустами.       — Что это? — спросил Цзинь, его голос был грубым и сердитым. В нём не было ни капли сочувствия — лишь раздражение от того, что этот человек посмел нарушить его покой.       — Лишь пытаюсь придать саду вашей матери немного красоты, Ваше Высочество, — ответил Лин Вэй, не поднимая глаз. Его голос был тихим и покорным, в нём звучало смирение с собственной участью.       Цзинь схватил руку Лин Вэя своей. Он сжал его пальцы до такой степени, что послышался скрип костей.       — Ты только позоришь императора, — сказал Цзинь, его глаза были холодными. Он наслаждался страхом, который видел в глазах Лин Вэя.       Как…             же…                   он…                         сожалеет…       — Прости меня, — хрипло произнёс Цзинь. — Я… я был слеп. Я не видел… тебя.       Лин Вэй слабо улыбнулся. В этой улыбке было столько боли и прощения, что она пронзила сердце Цзиня, как кинжал.       — Не вините себя… Ваше Величество. Я… я всегда знал… каким вы меня видите.       — Нет! — голос Цзиня дрожал от горя. — Я был неправ! Ты… ты был единственным, кто был верен мне. Единственным, кто не желал мне зла. Мэйхуа… Она предала меня… А ты… ты отдал свою жизнь.       Лин Вэй кашлянул, и на его губах выступила кровь.       — Я… я рад… что смог… послужить… вам.       Цзинь прижал его руку к своей щеке.       — Не говори так! Ты не должен умирать! Я… я сделаю всё что угодно, чтобы ты жил!       — Слишком поздно, — прошептал Лин Вэй. — Но… послушайте меня, Ваше Величество… если… если есть… другая жизнь… я… я прошу вас… не повторяйте… своей ошибки.       Цзинь судорожно вздохнул.       — В другой жизни… Если будет другая жизнь… я поклянусь… я буду носить тебя на руках. Я буду стелить постель только для тебя, и не будет в ней места никому, кроме тебя. Я буду нежен с тобой, я буду любить тебя… так, как ты этого заслуживаешь. Я буду достойным тебя, Лин Вэй… Я обещаю.       Лин Вэй улыбнулся, его губы тронула слабая, но искренняя улыбка. Его глаза постепенно теряли свет.       — Я… я верю… вам… ваше… величество…       И затих.       Цзинь прижал мёртвое тело Лин Вэя к себе, сотрясаясь от рыданий. Он потерял не просто супруга — он потерял верного друга, преданного слугу, любящее сердце. Он потерял то, что было ему дано судьбой и что он сам же отбросил.       В последующие дни дворец утонул в трауре. Император Цзинь, суровый и безжалостный, превратился в тень. Он больше не принимал наложниц, не слушал развлечения, не участвовал в государственных делах. Власть перестала иметь для него какое-либо значение. Все его мысли были сосредоточены на одном — на человеке, которого он потерял. Он заперся в покоях Лин Вэя, часами сидел у его постели, перебирая вышитые им шелка, вдыхая запах ладана, который супруг так любил.       Однажды, разыскивая какую-нибудь вещь, хранящую хоть частицу памяти о Лин Вэе, Цзинь нашёл шкатулку, спрятанную под полом. В ней лежали письма. Письма, адресованные ему — Цзиню. Он развернул одно, написанное дрожащей рукой, и прочёл:       Мой Господин, мой император. Когда-нибудь вы прочтёте эти строки, и я уже буду далёк от вас. Я знаю, что вы презираете меня, и имеете на то все основания. Я уродливое напоминание о вашей несвободе, об отце, которого вы ненавидите. Я знаю, что никогда не смогу заслужить вашей любви. Но, несмотря на всё, я покорно принимаю свою участь. Ваша жестокость ранит, но я терплю. Ваши удары оставляют синяки, но я молчу. Ваши… визиты… повергают меня в ужас, но я не смею сопротивляться. Ибо вы — мой император. А долг супруга — служить своему господину, даже если это причиняет боль.       Цзинь задрожал. Он вспомнил один из тех четвергов. Как он, пьяный и злой, ворвался в покои Лин Вэя, вымещая на нём свою злость и разочарование. Он сорвал с него одежду, избил до полусмерти, а потом… Потом он сделал то, о чём сейчас не мог вспоминать без содрогания. После этого Лин Вэй долго не мог ходить. А он… Он даже не поинтересовался его состоянием.       Вы думаете, я не чувствую боли, Ваше Величество? Вы думаете, моя кровь и сломанные кости — это пустяк? Когда вы ломали мои пальцы, я молился лишь об одном — чтобы вы не сломали их все. Я хотел и дальше вышивать для вас эти шелка…       Внизу письма была тёмная размазня — видимо, след от слезы. Цзинь сжал письмо в кулаке. Пальцы… Он вспомнил, как однажды, в порыве гнева за то, что вышивка оказалась не такой совершенной, он схватил руку Лин Вэя и сломал ему два пальца. Тот даже не вскрикнул, лишь побледнел и сжал губы. А он, Цзинь, лишь усмехнулся и ушёл.       Цзинь открыл другое письмо, датированное позже:       Моё тело изранено, моя душа сломлена. Но я всё ещё жив. Я всё ещё дышу. И всё ещё… люблю вас. Я знаю, это безумие. Знаю, что вы никогда не ответите мне взаимностью. Но я ничего не могу с собой поделать. Ваша красота слепит меня, ваш ум восхищает, ваша сила внушает трепет. Я люблю вас как императора, как мужчину, как… как единственное, что имеет для меня значение в этом мире.       Цзинь закрыл глаза. Слёзы текли по его лицу, обжигая кожу. Он вспоминал каждое слово, каждый жест, каждое проявление своей жестокости по отношению к Лин Вэю. Он видел его бледное, измученное лицо, его тихий, покорный взгляд, его готовность терпеть всё. И он не понимал… Как он мог быть таким слепым? Как он мог не видеть, что за этой маской покорности скрывается любящее сердце?       Он взял другое письмо.       Сегодня я узнал, что Мэйхуа строит против вас заговор. Я слышал, как она разговаривала с кем-то из слуг. Я не знаю, что она задумала, но я чувствую, что вам грозит опасность. Я должен предупредить вас, Ваше Величество. Я должен защитить вас. Даже ценой собственной жизни.       И последнее письмо, написанное совсем недавно:       Я готов к смерти. Я знаю, что Мэйхуа попытается убить вас. Я знаю, что она не остановится ни перед чем. Но я не позволю ей этого сделать. Я встану у вас на пути. Я заслоню вас собой. Я отдам свою жизнь, лишь бы вы остались живы. Потому что… потому что я люблю вас. Больше всего на свете.       Цзинь рухнул на пол, прижимая письма к груди. Он плакал, рыдал, выл от горя и раскаяния. Он понял, что потерял не просто супруга, он потерял ангела-хранителя, единственного человека, который любил его по-настоящему.       В покоях Лин Вэя он провёл остаток своих дней. Он спал на его постели, носил его одежду, читал его книги. Он приказал посадить сад роз, такой же, каким Лин Вэй пытался украсить сад его матери. Он перестал быть императором, он стал лишь тенью самого себя, вечно оплакивающей свою потерю.       И лишь однажды, много лет спустя, на смертном одре, Цзинь прошептал:       — Лин Вэй… Я иду к тебе. И я надеюсь, ты простишь меня.       Но даже в этот последний момент он не был уверен, что сможет получить прощение. Его вина была слишком велика, чтобы её можно было искупить.