«Schokoladendreieck»

Тьма за окнами сгустилась до состояния абсолютного, превратив и без того не знакомый лес в глухую, бездонную преграду — чернее сажи, непроницаемее брони. Ланда вздрогнул, не от касания холодного металла фляги — изнутри, от глухого удара под рёбрами, где прячется первобытный страх. Сознание, затянутое дымкой странного коктейля из боли, сладострастия и непривычной расслабленности, вдруг пронзила вспышка — ослепительная, безжалостная, как сигнал тревоги. Генерал, не сданный ему отчёт. И письмо... Адский клочок текста на бланке министерства пропаганды. Через пять дней, то же кафе, лично Геббельс и оберштурмбаннфюрер Дитер Хельстром. «По делу», о котором он, Ланда, не знал ровным счётом ничего — в письме о причине ни слова, только время, место и приговор в виде имён. Они должны были встретиться и что-то обсудить. Ледяная испарина выступила на спине, чтобы мгновенно испариться, оставив после себя лишь стылую стянутость кожи. Он перевёл взгляд на Рейна. Тот не валялся, нет. Сидел, откинувшись на сиденье, и потягивал из фляжки с деланной небрежностью, но в его глазах, когда тот медленно повернул голову, стояло пьяное, выкованное из стали упрямство. – Довольно пасторалей, лейтенант, – голос Ланды прозвучал, как удар хлыста, безнадёжная попытка вернуть себе нити контроля. – Мне пора. И вам, если не хотите, чтобы ваш импровизированный зверинец «Ублюдков» нашли по весёлому стечению обстоятельств патрули вермахта. Рейн медленно поворачивался к нему будто под водой – неотвратимо. Лицо как каменная маска. Но в глубине глаз тлел тот самый знакомый Ланде огонёк — не свет идеи, а мутное пламя фанатичной решимости. – Куда собрался? К своему генералу доложить об успехах на фронте совращения? – Он хрипло крякнул, скорее похоже на лай. – Не выйдет, Ганси. Раз уж ты такой идейный перелёт затеял, к чему церемонии? Поехали к моим пацанам. Представлю. Они о тебе, между прочим, наслышаны. Будет что вспомнить. Это был смертный приговор, изящно упакованный в форму бравады. Ланда ощутил, как под ложечкой похолодело и провалилось. «Ублюдки» – те самые мясники, что снимали скальпы, резали свастики на живых и коллекционировали вещички покойников. Привести к ним Ганса Ланду, пусть даже «на чай»? Шансы выйти живым стремились к нулю. И Рейн, собравший этот зверинец, был пьян ровно настолько, чтобы забыть про осторожность, и трезв настолько, чтобы довести задуманное до конца. – Это чистое безумие, – отрезал Ланда, и его знаменитый бархатный тембр исчез, уступив место сухому, плоскому звуку, словно скребущему по металлу. – Я не могу просто исчезнуть. Меня ждут. Мой водитель… И тут его осенило. Вторая мина, не менее страшная. Он отпустил водителя. И тот юный обершарфюрер, преданный до мозга костей идеальный винтик, наверняка уже звонит в штаб. Доложит: штандартенфюрер Ланда ночью уехал под ручку с подозрительным типом с американской рожей. Через час начнётся облава. – …мой водитель уже бил, бьёт или будет бить тревогу, – закончил он, и в этих словах впервые за вечер зазвучала неподдельная, стратегическая тревога. Рейн прищурился, изучающе глядя на него. Сквозь алкогольную пелену в его мозгу и глазах, казалось, тоже что-то щёлкнуло, переключилось. – Значит, время на исходе. – Его рука потянулась к ключам в замке зажигания. – Я сяду за руль, раз у тебя трясучка. А ты притихни и настрой свою «хрупкую душу» на встречу. Ты хоть помнишь, как блокировать удар? Ладно, шучу… Не трясись, своих я предупрежу. Чтобы не пришили сгоряча. Ганс попытался вставить последний клин. – Ты не в состоянии вести. Ты пьян. – Я не пьян, – отрубил Рейн, и его глаза на миг прояснились, став твёрдыми и холодными. – Ты сам сказал: «планировал перескочить». Чего ждать? Погнали. Или ты, Ганси, опять врешь? Шах и мат, грубой, солдатской прямотой он пригвоздил его его же собственными словами, брошенными в пылу минутной слабости. Петля затянулась быстрее чем Ганс ожидал. Ланда понял, что дискутировать бессмысленно. «Американский бульдозер» в лице Рейна уже бесцеремонно переваливался на водительское место. Его ум, отбросив стыд и сожаление, лихорадочно носился по клетке, выискивая хоть щель, хоть призрачный шанс. Лагерь «Ублюдков» — это верная гибель. Но это и дикий, непредсказуемый козырь. Все лучше, чем сейчас оправдываться перед генералом. И уж точно лучше, чем через пять дней с пустыми руками смотреть в глаза Геббельсу. Он молча откинулся на сиденье, уставившись в чёрное зеркало лобового стекла. Теперь за ним мелькала не знакомая дорога в Париж, а ухабистая лесная колея, ведущая в никуда. Его безупречно сконструированный мир дал трещину, и вместо паники он ощутил странную, леденящую ясность. Жизнь перешла в финальную, самую опасную стадию. А партнёром в этой игре стал пьяный дикарь, ведущий его прямиком в логово своих волков. – Веди, лейтенант, – тихо проговорил Ланда, и его губы медленно расползлись в улыбку, тонкую и отточенную, как лезвие бритвы. – Покажи, где гнездится твоя… пёстрая компания. Машина, вздыбившись на кочках и рванула в самую гущу ночи, унося их прочь от сосен, в самое сердце непредсказуемого будущего.