«Schokoladendreieck»

И сейчас Ланда полулёжа с блаженным, смягченным выражением лица, поглаживал голову Рейна, запустив пальцы в его короткие, жесткие и тёмные волосы. Его учащённое дыхание постепенно приходило в норму, выравниваясь в глубокие, удовлетворенные вздохи. – Альдо... – выдохнул он, в его голосе звучала непривычная, несыгранная теплота. – Я и не ожидал, что ты умеешь делать.. так приятно. Рейн вытер рот тыльной стороной ладони, его собственное дыхание также было прерывистым. В глазах, обычно таких колючих, проскочила доля уязвимости, быстро подавленная. – Понравилось? – спросил он хрипло, скорее констатируя факт, чем интересуясь. Ланда довольно, по-кошачьи потянулся. – Очень. Но с чего вдруг, "mein leidenschaftlicher"? Но увы, Рейн опять понял его не так. Ланда спросил «с чего вдруг», интересуясь по какой причине Рейн сделал ему приятно, проявил неожиданную нежность. А Альдо уловил в вопросе лишь высокомерный скепсис. Услышал не вопрос, а пренебрежительное «с чего вдруг мне это должно понравиться?». Его ласку вновь обесценили. Лицо Рейна окаменело. Он резко отстранился и смахнул руку Ланды со своей головы. – Ланда, не наглей, а? – низко прозвучало, как предупреждающее рычание. Ганс, уловил резкую смену тона, лишь наигранно поднял брови. Он не испугался, но его блаженная расслабленность мгновенно сменилась привычной, острой внимательностью. – Я и не наглею, – мягко возразил он, удерживая голос в нейтрально-нежном регистре. – Я спросил: почему вдруг ты решил меня ласкать, хотя обещал, что не будешь? И вообще, меня, по-твоему, только бить нужно. Твои ведь слова. Рейн на секунду замер, переваривая это. Грубые черты его лица смягчились на долю мгновения, выдав замешательство. – А... ты об этом. – Он отвернулся, глядя в темное окно. – Тогда не смейся, окей? – Окей... – Ланда медленно кивнул, его взгляд прикован к затылку Альдо. – Так с чего такой... прилив нежности? – Он произнес последнее слово с легкой, но уже не язвительной, а искренней заинтересованностью. Рейн молчал так долго, что Ланда уже начал думать, что не получит ответа. Но когда тот все же заговорил, его голос был не свойственно ему тихим, почти приглушенным, лишенным привычной хрипоты и бравады. – Мне стало тебя как-то... Жалко. Слова повисли в воздухе, такие тяжелые и нелепые. Жалко, блять. Его, Самого Ганса Ланду. «Охотника», арбитра элегантности, человека, которого удостаивали поцелуями высшие чина! Не наглея, не играя, Ланда аж замер. А затем с какой-то цианидной горечью хмыкнул. – Я уже вызываю жалость, perfetto.. И с чего бы? – спросил он, и в его голосе впервые зазвучало не притворное, а самое что ни на есть настоящее, холодное любопытство к самому себе, вывернутое наружу. – Я же у тебя все получил, что хотел. И даже больше. Какая тут, к черту, жалость? Ланда резко отодвинулся, выпрямил спину, и принялся поправлять смятую рубашку с преувеличенной тщательностью, как будто собирал вокруг себя рассыпавшиеся доспехи. – Жалость – это эмоция для слабых и проигравших, лейтенант, – заявил он, и его голос снова обрёл привычные стальные нотки, хотя в глубине глаз ещё плескалось нечто другое. – Я ни в коем случае не слаб и, смею вас заверить, очень далёк от проигрыша. Напротив, ситуация развивается более чем в мою пользу. Он бросил на Альдо высокомерный взгляд, полный показного превосходства. – И, позвольте заметить, настоящие мужчины, сильные и независимые не позволяют себе подобных... сентиментальных срывов. Рейн наблюдал за этой внезапной метаморфозой, и в уголках его губ заплясала издевательская усмешка. – Сильные и независимые, говоришь? – хрипло переспросил Рейн. – А сильные и независимые, Ганси, обычно не стонут, как последние суки, когда им делаешь хорошо. Так что не строй из себя того, кого нет. Ланда застыл с идеально поднятой бровью, изображая театральную, почти комическую обиду. – Я стонал? Я выражал искреннюю признательность за ваше, внезапно проснувшееся, мастерство! Это совершенно разные вещи! Ланда начал медленно приподниматься, окончательно отстраняясь, его движения снова обрели грацию и контроль, будто пытаясь собрать вокруг себя рассыпавшиеся осколки образа. Он поправил мятую рубашку, провел ладонью по волосам — бесполезный жест, но ритуальный. – Жалость, – не унимался он. – Нелепая, ненужная эмоция. Я прекрасно справляюсь сам. Во всем и всегда. Он откинулся спиной на сиденье, принимая позу небрежного превосходства. Скрестил руки на груди, но взгляд его, пристальный и слишком яркий, выдавал обратное. Рейн наблюдал за этой метаморфозой с каменным лицом. Потом его губы растянулись в медленной, недоброй усмешке. – Сильные и независимые, – хрипло провозгласил он, – не стонут, как последние суки. А ты стонал, Ганси. Так, что стекла, наверное, запотели. Ланда театрально приложил руку к сердцу, его глаза округлились в преувеличенной обиде. Рейн был чертовски прав, но как переспорить упрямого амереканца – Ланда не имел ни малейшего понятия. – Mein Gott, какая грубость! Я не стонал, я... выражал искреннюю признательность твоим неожиданным талантам. Есть разница. – Ага, – съязвил Альдо, не веря ни единому слову. – Разница – в громкости. Он потянулся к своему мундиру, скинутому на переднее сиденье, и вытащил оттуда потертую армейскую фляжку. Открутил крышку, глотнул, и резкий запах дешевого, крепкого виски разлился по салону, перебивая запах кожи и пота. Ланда брезгливо сморщил нос, но не сказал ничего, продолжая строить из себя оскорбленную невинность. Он смотрел в окно на темный лес, демонстративно отстраняясь. Рейн наблюдал за ним еще мгновение. Затем, не говоря ни слова, он резко ткнул холодным металлическим дном фляжки ему в плечо, прямо в то место, где под тканью рубашки скрывалась еще свежая отметина от его зубов. Ланда вздрогнул всем телом, как от удара током. Его театральная маска рассыпалась в одно мгновение. Он резко обернулся, и в его глазах вспыхнула правдивая реакция на внезапную боль и нарушение личного пространства. В них промелькнуло что-то незащищенное. – Was.. – вырвалось у него хриплым шепотом, прежде чем он снова взял себя в руки. Но было поздно, Рейн уже видел. – Вот видишь, – Альдо спокойно открутил крышку снова, не отводя взгляда. – Не такой уж ты и независимый. Дотронулся холодной железкой до царапины – и прыгаешь, как ошпаренный. Сильным не надо из себя ничего строить. Они просто сильные. А ты... – он сделал еще глоток, – ты просто извращенец с хорошими манерами. Расслабься, «орёл», жалость прошла.