Я видел сон

Все дальше от бога, все ближе к нервному срыву. Если что, это не его слова, а любезное напоминание от сенсея. Правило номер один: не вмешивайся в прошлое. Будто они в том китайском дунхуа, да-да, Мегуми знает, что от части облажался уже на этой стадии. Но не вмешиваться не выходит, хотя бы по причине, что он застрял посреди прошлого и старается жонглировать всем и сразу. Начиная от понимания письменного языка, заканчивая желанием не оказаться на вертеле, а они с каждой чертовой встречей все ближе к футону. — Изнасилование не его формат, — Годжо-сан вертит стилус меж пальцев, весенняя ленность, он греется на солнце подставляя лицо ярким лучам. Очки лежат рядом, отбрасывая длинную тень до ладони Фушигуро. — Так что можешь не бояться. Запугивания и убийства, вот хлеб нашего местного божка. Он делает какие-то пометки в планшете, прежде, чем захлопнуть кожаную обложку и развалиться на теплых полах, прикрыв глаза рукой. Ступня учителя покачивается в ритме известном ему одному. Какая-то песня. Мегуми ставит на репертуар Мадонны или Леди Гаги. Если он еще раз услышит «Алехандро», его правда стошнит. — Вы меня утешить стараетесь? — спасибо, конечно приятно, что сексуального насилия в его и Теруко жизни не предвидится, но хотелось бы услышать нечто более обнадеживающее, чем «тебя не поимеют». Поимела его по сути жизнь, но озвучивать этого Фушигуро со своим клиническим невезением не будет. Сенсей растягивает рот в чисто механической улыбке. За годы, которые ты проводишь рядом с таким человеком, как Годжо Сатору, учишься понимать где фальшь и дурачества пластикового Кена, а где он показывает настоящие эмоции. Его маска фарфоровая редко дает трещины. Фушигуро же старается не смотреть. — Нахожу плюсы, — учитель перебирает слова. Тяжелый вздох. — Как, кстати, с библиотекой? Тонкий лед под ногами хрустит, а еще голова гудит осиным роем мыслей. Мегуми зарывается пальцами в волосы. С библиотекой дела обстоят не особо весело сразу по двум критериям. Первая упирается в язык, что персональным адом рассыпается стеклянным крошевом по коленям. Говорить и подстраиваться под ту эпоху не сложно. Простые предложения в грамотах, что он видит, даются ему легко. Но с заумными текстами, что писали в стилистике того времени, даже если двери святая святых ему откроются, навряд ли без посторонней помощи он поймет хоть что-то. Второй могильный камень, он же основной, в лице Сукуны, которого явно позабавит вопрос: а что там по таинствам знаний шаманов и можно ли глянуть на них хоть глазком? Если подпустить его к этой теме слишком близко, не означает ли, что Мегуми увязнет в этом болоте глубже, и временная петля по итогу затянется на его шее. Интерес это одно, но позволить кому-то коснуться своей души или влезть в голову… кому-то вроде Сукуны, такого позволять нельзя. — Временные трудности. По большей части с языком, — учебник на коленях и тяжесть под веками. — Если что постараюсь наладить контакт с теми, кто поможет с грамотой и переводом. Сенсей кивает, продолжая мурлыкать под нос «Sorry» Мадонны, покачивая ногой в такт песне. Солнце поднимается выше, слышно, как через стенку лениво ворочается в кровати Итадори. На кухне шумит, пыхтит и отплевывается кофейной гущей кофеварка. Ругательства Кугисаки звучат своеобразным аккомпанементом. Утро субботы, блаженное неведение грядущего, и пляшущие перед глазами иероглифы. // Трава щекочет щеку, ноги побаливают после марафона, а футболка липнет к спине. Бездонное, бесконечное синее небо обещает теплый месяц и жаркое лето, что выглядывает из-за поворота. Жужжание пчел, ветер чмокает покрытую испариной кожу. — Думаю, — подбирая слова, как дети подбирают интересные камушки, роняет Итадори. — Сукуну заинтересовала Нобара. Та издаёт вопросительный звук и приподнимается на локтях. Задранная футболка, прилипшие к щекам выгоревшие пряди. Можно увидеть намек на веснушки и легкий загар. А еще отрастающие корни волос. Через пару недель она будет судорожно обносить все доступные магазины, чтобы найти подходящий цвет. «Рыжий, но натуральный. Больше в медный, а не красное дерево. Не смотри так, тебе все равно не понять. Парни не шарят за оттенки». Рыжий это рыжий в мировоззрении Мегуми, в оттенках он и вправду плавает, как спасательный круг забытый в детском бассейне. — Если старикан нашептывает тебе грязные мысли во сне – это не показатель, — она снова откидывается на траву, складывая руки за голову. Мегуми прикрывает глаза, слушая, но не вмешиваясь. — Фраза «хотел сказать спасибо за достойную ученицу» звучит пугающе, — Юджи ложится рядом, шмыгает носом, продолжая жонглировать камешками слов. — Он настойчиво просил пожать руку Годжо-сенсею. — И ты пожал? — Кугисаки, судя по звуку, переворачивается на бок. Секундная заминка. Рядом пролетает муха, вдали квакают лягушки. Болото недалеко от техникума зацвело и тянет стоячей водой. — Выпустил его буквально на секунду, — интересно, какого это? Отключается Итадори так же, как и Мегуми, когда меняется местами с Теруко или смотрит как за стеклом на все, что творит Двуликий? Как держит под контролем? — Странно это. — Может он про Маки, — теория вырывается сама собой. Достойный воин без капли проклятой энергии. Возможно, ему бы и Тоджи показался интересным. Мегуми пытается распробовать слово, у которого в понимании сенсея и тысячелетнего проклятья, граней как в кубике для днд. Возьмьте двадцатигранный кубик. Где двадцать значит, что ты в поле зрения, и из него тебя уже не выпустят. С его персональной удачей, лучше бы он выбросил единицу. — То есть я по-твоему не могу быть достойной ученицей?! Длинные пальцы оттягивают пряди на затылке, вынуждая запрокинуть голову и сдаться картино возмущающейся Кугисаки с потрохами. // — Господин вернется уже совсем-совсем скоро, — Томоко звучит переливом домры и легким деревенским акцентом, она возлежит на подушках, будто королевская особа, и в ее ленивой кошачьей грации есть что-то томительно привлекательное. Красота, которой хочется коснуться. — А расскажи. Какой он? Хочется свалять дурака, снова провалиться в персональное безумие и отключится. Вопрос чересчур сложный, где каждый ответ могут истолковать, как за тебя, так и против. Зенин сглатывает вязкую слюну и подносит крупную виноградину ко рту: — Он господин и… — Он жестокий? — кроха сомнений, что можно прочесть, как «такой же как…». Холодок бежит по коже, а чувство чего-то неприятного оседает внизу живота. — Делает что-то… — Сукуна-сама наш господин. И ничего кроме этого я сказать не могу, — лишние уши, лишние вопросы. Теруко чувствует себя усталой. С ней обращаются лучше. С ней разговаривают и дают право выбора. Не так много, но и не так мало. — Ты же знаешь о чем я, — Томоко заваливается головою на ее колени и смотрит из-под пушистых ресниц. Ее пальцы оплетают запястье и не дают поднести ягоду ко рту. — По секрету. И умрет он между нами. Ее кроваво-алые косы щекочут оголившиеся колени Теруко, шелковые белые ленты грозят развязаться в любую секунду, она вся состоит из чего-то запретного, манящего. Услада для чужих глаз. Странно, что господин не выбрал ее ни разу, но всегда зовет маячить перед дверьми храма по утрам, когда приносят подношения. Красота манит. Возможно, весь секрет именно в этом. Может быть ее считают теперь жрицей при храме господина. — Он… — Зенин склоняется низко-низко, ловя в ладони чужое лицо и поглаживая мягкую кожу, та сияет чистотой. — Больше… чуть больше чем мое запястье. А еще… Она скороговоркой выдыхает на ушко еще пару слов, пока Томоко заливается искристым смехом. И вот ее очередь поймать Теруко в объятья, держать колыбелью в своих руках. Возня посреди подушек и футонов, кто-то обозвал их годом ранее дворовыми котятами. Тонкие ноготки едва ли дразнят кожу, оставляя полосы царапин на пергаментной коже. — Врушка. — Честное слово, — краска обжигает щеки, а дыхание позорно сбивается, только от волны мыслей, что накатывают, крича жаркими воспоминаниями прошедшей ночи. Готовая проститься с жизнью ей будто сделали подарок на годы вперед. Жадная ласка, тиски пальцев, горячий рот. Эти губы, что кажется были везде. Теруко сводит бедра и прикрывает глаза рукой. Всплывающие картины в свете танцующих огоньков свечей, пляска теней… — Расскажи еще, — Томоко канючит, ластится щенком, переплетая пальцы. Солнечное тепло, летние вина с гранатовым привкусом. — Пожалуйста. И этот секретик умрет вместе с нами. Теруко прикрывает глаза, откидываясь на подушках. Треск самообладания под чужим натиском, сворачивающееся предчувствие чего-то откровенно пугающего внизу живота. Как сотни лапок мелких жучков, что щекочут стенку брюшины изнутри. Закат — огромный мандарин в небе, розовые облака, холодок бежит вдоль всего позвоночника. Глобальное ощущение чего-то неправильного, вместе с сидящей на балке осой. Ком в горле, перебивает нахлынувшее возбуждение. Оса внимательно следит за каждым их действием. /и так наивно хочется верить, что это лишь игра воображения/ // «Это похоже на стекло». Итадори выставляет ладони вперед, тиская Блэки. Шикигами он нравится. Подставляет мохнатый живот, открывая пасть и вываливая тяжелый розовый язык, подергивает лапой. Губы трогает намек на улыбку. «Это похоже на стекло, когда Сукуна вытесняет меня. Я наблюдаю со стороны, а он… ну просто он. Что-то в духе: сейчас пожму руку твоему учителю, а через секунду устрою кровавую бойню. Но справедливости ради, он честный. Сделка есть сделка, и он… как сказать? Отдает контроль обратно, когда приходит время.» Их новый уговор — пять минут. Пять минут за которые Сукуна не убьет учителя или друзей Юджи. Пять минут за которые можно… навредить кому-то хуже смерти. Заключая договор с кем-то старше тысячи лет, будьте внимательнее. Стекло. Ощущает ли это стекло Теруко, каждый раз, как он проваливается в сон и занимает ее место? Видит ли она его или просто отключается, слишком маленькая и слабая чтобы противостоять кому-то, чей дух прочнее и сильнее ее собственного? Загадка с огромным подтекстом. — Он тебе что-то сказал? — помимо очевидного демонстративного вырывания сердца Итадори у него на глазах, ничего не было. Сказал? Смешно. Скорее дрался, нанося хлесткие удары словами и техникой. — Нет, просто… просто интересно, — солнце припекает, духота убаюкивает, и Блэки щелкает пастью, когда Юджи дразнит его палкой. Если прикрыть глаза на пару секунд, ничего же не будет? Надо попросить кого-нибудь разбудить его, если он провалится слишком глубоко. // Стрекот, вот что парализует в первые секунды. Звук действует на нее, как лед, замораживает, не дает сделать глубокий вдох. Она узнает голос, как и фигуру, что мрачной тенью в лучах заката возникла на пороге. Кровавая лужа разливается у выхода во внутренний двор. Кто конкретно из охраны лишился головы, сейчас абсолютно не важно. В проклятых лордах собран соскоб со дна человеческой мерзости. Все самое ужасное, что сидело в людях, зачастую воплощается в нечто подобное. Заостренные черты, уродливую внешность, что даже на примата обыкновенного вряд ли тянет. В детстве Теруко видела саранчу ростом с человека, тупое упрямое проклятье, что считало себя высшей формой жизни. Отец рассек его техникой и ошметки слизи окропили лицо. Ей не стоило быть так близко, но интерес был превыше инстинкта самосохранения. Саранча не так страшна. По сравнению с огромным шершнем. Или чем-то, что напоминает шершня гораздо больше, чем… Ком в горле мешается с подступающей бурей паники. Ладонь Томоко крепче сжимает ее руку. Молчаливое и висящее в воздухе: а разве Сукуна-сама не убил его? Видимо нет, ответ чересчур очевидный. Стрекот жевал и скребущая наждачка по ушам, голос прошлого господина Онда. Ночной кошмар, что обещал отравить ее тело. Ночной парализующий ужас, первобытное желание заплакать и спрятаться, когда он нависал сверху, обещая, что отдаст на корм мелким, порожденным им же проклятьям. — Как у вас, однако, тихо, — сердце стучит оглушительно громко, кто-то из девушек за спиной всхлипывает. — И пусто. Ваш бог покинул это место. Так жаль… Покинул. Но надолго ли? Господин должен вернуться уже скоро. Новые земли, новые территории, ему же в голову не придет, что кто-то безрассудно заявится и положит руку на его вещи. Если Онда сбежал в прошлый раз, сдав все свое имущество в виде богатств и гарема, произойдет ли это и сейчас? И не будет ли слишком поздно? — Так не рады меня видеть? — тонкая пленка крыльев, что торчит из-под одежд. Сильные темные лапы-руки. Сетчатые глаза, рассматривают их. Маленьких слабых девушек, загнанных в угол. — Ино, что за слезы? Надеюсь, что они от счастья. Еще один шаг. Общая нервозность кипит в котле и булькает отвратительным варевом. Ладонь тянет со столика нож. Обыкновенный, тот которым по утрам кто-то из девушек режет яблоки. Томоко рвано выдыхает одними губами «нет». Как будто это имеет значение. — Выход справа не заблокирован, — Теруко успевает шепнуть только это прежде, чем вскинуть голову и растянуть рот в подобии радостной улыбки. Немного времени. Если Томоко успеет вывести хотя бы кого-то через нужную дверь, все не так плохо. Часть территории защищена техникой и довольно мощной, есть еще служители храма. Можно докричаться до главного повара на кухне. Его техника достаточно сильна, чтобы… чтобы противостоять Онду. — Господин! Проклятая энергия колеблется, наполняя острие ножа. Не бог весть что, но если… если что, она хотя бы спасет остальных. Она не боялась, что ее съедят. Так почему так ужасно страшно и холодно сейчас? // Боль впивается в затылок раскаленным гвоздем. Перед глазами вспышка умирающего заката, а во рту стоит прогорклый металлический привкус крови. Замыленное зрение, все подозрительно расплывается, а реальность играет в тварь, а еще его… то есть Теруко, подташнивает. Признаки старого доброго сотрясения, в его интересах оставить это тело в покое, если бы не жирное «но». Но — оса из Мезозоя. Или когда там существовали ненормально огромные насекомые? Проклятье стоит к нему спиной, злобно ощерившийся на несчастных и забившихся в углу девушек. Ладони складываются в печать. Ну нет. Не в его смену все эти попытки закошмарить людей. Не сейчас. Шики вгрызается в левое крыло насекомого переростка на полном ходу. Песчинки времени, головокружение не дает нормально совершить хоть какие-то маневры и вся слабая надежда на технику и тени, что явно на его стороне. Мегуми ныряет в ближайшую. Можно попробовать отвлечь разозленного духа собственной копией. Только вот вопрос не на одну сотню. Будет ли теневой клон им или… или примет тот облик, что он носит сейчас? Поскуливание шикигами и поднятый столп из пыли и песка… времени на размышление все меньше. Беги в гущу событий и постарайся действовать с холодной головой. Сенсей сказал бы, что доля безрассудства во всем этом есть. Но еще на его стороне слабая удача. Если он вступит в драку, то переживет ее с вероятностью в девяносто процентов. Потому что смерть Теруко Зенин еще не скоро и убьет она себя сама. Значит ружье, что еще не выстрелило, исключительно в его — Мегуми — руках. Теневой клон материализуется буквально перед носом жука из Мезозоя. И спасибо господи… теневой клон выглядит, как Теруко. // Брань, шипение, стрекот. Он успевает отбивать маневры, задействуя не всех шикигами, действует по необходимости. То проклятье в тюрьме было страшнее. То проклятье имело другой уровень и даже будучи втроем победить его звучало, как смертный приговор. — Ты не плакса. Как проницательно. Фушигуро вытирает кровь со лба и держится исключительно на адреналине. — Кто ты такая? — жвала, мерзкие сетчатые глазки и осознание, что… он проигрывает. О, Мегуми знает. Тут совсем немного осталось. — Теруко Зенин. Проклятье в тюрьме было сильнее, циклично вертится в голове. Этот? Немного хитрости и много удачи. Внутренний двор, щепки впивающиеся с ноги, пыль и светящаяся в полумраке проклятая энергия. Мегуми сильнее. Сильнее этой дряни, что кошмарит слабых девушек и… Подсечка, удар ногой да посильнее, тело Теруко выкручивает лапки руки проклятья, на раз два. Прозрачные крылья вырваны с мясом Нуэ. Нога упирается в тщедушную грудь, а в шпильке, что Фушигуро вытащил из волос сосредоточено достаточно проклятой энергии, чтобы снести к чертям голову надоедливой осы. — Ты не… — жужжит тварь на последнем из дыханий. — Фушигуро? Голос Нобары будто ледяная вода за шиворот. Его выбрасывает из чужого тела со скоростью света, а рука на плече будто пламя обжигает. Из легких вырывается протяжный выдох. Мир — яркий, солнечный, перед носом колышется зелень травы, безоблачное небо и яркие лучи, что целуют кожу. — Эй, бро? — Итадори ловит его расфокусированный и дикий взгляд. — Кошмар приснился? Он ее бросил. Он ее бросил с полумертвым врагом. Тревога щекочет нервы пером ножа. Он… Мегуми со стоном прячет лицо в ладони. — Бл… Нет, нет… все, все хорошо, — он поднимается на ноги. Зрение не плывет, а его не подташнивает. Голова не ощущается чугунным чайником на плечах. — Мне надо в библиотеку. Я сейчас вернусь. // Она годы боялась, что чужой яд убьет ее. Вода в купальне теплая, эктоплазма отходит тяжело. Кто-то, кажется, все-таки Томоко предлагала побыть вместе и помочь оттереть весь этот ужас. Теруко сглатывает и подтягивает колени к груди. Когда в лицо брызнуло что-то горячее она зажмурилась, а когда открыла глаза и намека на проклятого духа не было. Она сидела в луже из собственной крови чужой слизи. Темные одежды бывшего господина были расплатаны и липли к коленям. Ногти скребут кожу на ногах. Появляться избитой и… и такой слабой перед Сукуной-самой не хочется. Кто-то сказал, что господин уже вернулся. А еще, что улучшил охрану, кто-то шептался про фоновое расширение территории. Сложные слова, от которых хочется отгородиться. Голова все еще болит. А еще тошнота никак не проходит. Теруко ныряет под воду. Блики свечей продолжают мерцать над поверхностью расплывчатого прозрачного купола. Пузырьки неспешной стайкой вырываются из ее рта. Почему нельзя провести в таком вакууме вечность. Тишина усыпляет ровно до момента, когда крупная тень нависает над водой. /если бы можно было не выныривать…/ — И как поживает маленький шаман? — от этого голоса хочется сжаться до точки, смотреть в глаза новому господину куда страшнее, чем взять нож и с улыбкой выйти навстречу старому. // Дерганная и перепуганная. Теруко, не та вторая, что извела несчастного паразита… здесь постарались обе. Маленькая, отчаянная, та, что идет навстречу смерти и знает, что проиграет со спокойной душой. И проиграла бы. Дурость, достойная любого шаманишки. Люди всегда такие. Сначала верят в одно, потом в другое, а затем возводят рукотворных богов, идут к ним на поклон. А потом и вовсе идут против них. Ладонь касается влажного затылка, перебирает тяжелые темные пряди. Обратная проклятая техника лечит трещины изъянов. Девушка поднимает тяжелые ресницы, изумруд зелени опасливо блестит. Что, кроха, боишься что обвиню тебя в том, что если ты убила прошлого господина, то не верна и мне? Это она нанесла финальный удар. И сделала бы это снова. — Легче? — Благодарю Вас, — губы что жмутся к выпуклым венам на запястье. Теплый влажный выдох, бабочка машет крыльями в ночи. — Вы же знаете, что это не… не моя… — Но ты пошла на паразита с ножиком, и ты воткнула в него шпильку, — сердце сейчас выскочит, страх, как конфетка языке. Хочется слизать его с кожи наложницы. Будь ее воля, она бы здесь не сидела. Сукуна знает, читает между строк. Будь ее воля, ее бы тело нашли во внутреннем дворе, наполненное ядом. Но ее спасли. И дали в руки оружие. Крохотный незаметный цветок имеет шипы. Стоит присмотреться не только к гостье в ее теле, но и к ней самой. — Простите, я… — Не извиняйся, — сухой треск веток собственного голоса. — Отдыхай, приходи в себя и, шаман? Она вздрагивает от этого нелепого обращения. — Не делай больше глупостей.