Я видел сон

Ощущение бесконечного дня сурка сливается в единый беспросветный монолит. Мегуми чувствует, что… голова неспешно превращается в кашу. Мозг еще немного и потечет прямо через уши и нос. Быть жонглером на две временной линии сложно. Будто внутренний ресурс постоянно сгорает, и до фильтра он дотлеет в какую-нибудь пятницу. И возможно, весьма неудачно. Дождь за пределами покоев усиливается, а парафин тает, свечи — в полумраке все те же звезды. Росчерк чернил по пергаменту, взгляд лениво скользит по рабочему столу, а Мегуми неуверенно отрывает голову от чужих коленей и едва отползает назад, намереваясь либо уйти, либо забраться на футон и попытаться отоспаться хотя бы в этом теле. Барабанная дробь по крыше, воде в бочке и половицам веранды. Душно, будто не весна, а разгар лета, тонкий аромат цветения и свежести пробивается сквозь приоткрытые окна. — Куда-то собралась, Зенин? — крупный коготь вонзается в подол кимоно. Не преграда, а лишь игра. Как кошка, что наступает на крыло птицы, не давая возможности той упорхнуть из лап. — Спать, — сухо обрубает Мегуми, тем более тело Теруко тоже чувствует тяжесть от которой клонит в сон. Забиться бы во что-то мягкое и свернуться там, проспав как минимум два столетия. Череп с внутренней стороны облизывают мысли об уроках, игре на домре, проклятом «го» и ошейнике сделки, что работает в обе стороны. Фушигуро дергает ткань одежд на себя и недоуменно созерцает, что отпускать его явно никто не собирается. Демонические глаза разглядывают его хилые попытки. Провалиться в тень сейчас слишком энергозатратно, да и вряд ли получится. — Ты можешь продолжить это делать лежа на моих коленях. — Заманчивое предложение, — треск ткани, кусочек шелка остается прижатым к полу под когтем. Двуликий со вселенской насмешкой оборачивается к нему уже полностью. — Вынуждена отказать. Что-то нечитаемое сквозит в этих чертах. Пытаться распознать о чем думает Король проклятий, все равно что раскидывать карты Таро и бестолково требовать от них решения своих проблем или хотя бы трактовать ответы на вопросы. Ошибочное мнение, что разговор между ними исчерпан, рушится в момент у самых дверей топором вопроса, что бьет по хребту: — Почему ты не боишься меня? Он боится? Но скорее боится того, что тот может сделать в будущем. Он боится не самого Сукуну, а последствий столкновения с ним. Рёмен же… вызывает смесь неодобрения и легко презрения. Будоражит кровь как… противник. Наверное. Но Мегуми не умеет в достигаторство. Он упирается лбом в дверь. Пять минут, он просто попытается не усугублять ситуацию и… — Если ответишь правдиво, дам тебе снадобье с которым уснуть станет легче. — Это подкуп, — собирая длинные волосы в небрежное подобие пучка, роняет жемчуг слов Фушигуро, будто это не работает, как надо. Он скидывает с плеч накидку, оставаясь в одних нижних одеждах, от духоты это не спасает, как и от ленивого заинтересованного взгляда на женское тело. У Сукуны есть принципы. И пакт, который не херня собачья и он соблюдает его. Предложение поспать у него (в) на ногах — просто предложение, не более. Игра. — И он работает, если ты все еще не сбежала от меня в тени, — указывая на место напротив, низко урчит Король проклятий. Будто мысли читает… — Так что? Откуда столько безрассудного упрямства, ненависти, но не страха? Чернила по бумаге, быстрая вязь слов, почерк на удивление аккуратный. Что он по сути знает о Двуликом до того, как тот стал проклятым духом? Он из знатного рода? Из семьи с высоким чином? Обучали ли его как будущего главу клана? Вопросы — мелкая речная галька под ногами. Волосы рассыпаются из пучка по плечам. — Я боюсь того, что ты можешь сделать и последствий, потому что уже видела на что ты способен в… — В твоем времени, — будущее для него не загадка, не необходимые ответы. Сейчас Сукуна гедонист пожинающий плоды того что выстроил, и что уж там в будущем, это проблемы его другой версии. Прямой ответ, на невинный вопрос, пока они играли в го. Молния рассекает небо на до и после, как жизнь после чертового проклятья. Сводит лопатки и плечо. Чем они блин занимались? Тело Теруко ноет от усталости. Вторая попытка подвязать волосы во что-то адекватное менее провальная. — Ты почти убил моего друга, у меня на глазах, — вырвал сердце, подтекст и контекст, который может быть стал бы для Сукуны опорной точкой через много лет. Но кто будет помнить одну наложницу так долго, а уж тем более мелочи связанные с ней. Блики от свечей играют на стенах в театр теней. Иногда в детстве, Мегуми вытаскивал кролика шикигами, ненадолго, пока не уснет. Засыпать рядом с живым и теплым кем-то было спокойнее. Иногда он долго вслушивался через стенку в негромкие голоса с компьютера у Цумики. Она засыпала под кулинарные шоу. — Я боюсь тебя, просто не в том понимании, что и все остальные, — тяжелый вздох, спрятанное в ладони лицо. Можно он уже уползет спать? Можно даже здесь, в уголке, на краю футона и ничем не укрывать. — Мы сражались, — не вопрос, а констатация факта. Сукуна тянется к нему через стол, второй парой рук. Отпрянуть Мегуми не успевает. Ленту в волосах ему ловко завязывают. И теперь судя по ощущениям прическа точно не развалится. Четкий контраст. Рёмену скучно — и он копает то, на что может получить ответы без дополнительных уловок. — Как будешь в состоянии драться, отведу тебя в оружейную, — пальцы Короля проклятий замирают у виска. Молния — фиолетовый всплеск силы, комната на секунду становится светлой как днем, а раскаты грома буквально вибрируют по коже. — Спи, шаман. Темнота поглощает Мегуми теплым потоком. // Ей все еще продолжают слышаться отголоски будущей бури. Сезон дождей, кабы не залило внутренний двор… мысли в голове после дня упражнения с луком тягучие как мед в бочке. Ее веки слишком тяжелые, ровно как и тело, но сейчас хотя бы не болят руки и спина. Взгляд лениво блуждает по незнакомому пространству, только сил оторвать голову от поверхности где она лежит, абсолютно не нет. Маленькие окна, зарождающийся рассвет, терпкий приятный аромат, что щекочет нос и почти неуловимый, как сквозь толщу воды, чужой голос. Мужчина… что-то быстро тараторит, перемещаясь по тесному пространству туда-сюда. Он хлопает дверцами шкафчиков, что-то заваривает в крупной миске с ручкой. Высокий, странно одетый и с повязкой на глазах. Проклятая энергия исходит от него лучами, как солнце сияет. И в его облике что-то… не человеческое. Почти как у господина. Кажется, он по началу даже не видит Теруко, что неловко и обессилено продолжает наблюдать за ним. Контроль над телом ей дается едва ли. Так странно. Она будто в ожидании, варится в собственных мыслях, пока рот не рождает единственное слово: — Извините? И сама же пугается голоса, который слышит. Мужской, низкий, чуть хриплый со сна. Голос проснувшегося конюха, что задремал пока никто не видит в стоге сена… Сердце колотиться у горла, а паника подступает тревожными волнами. Незнакомец наконец смотрит. Он оттягивает пальцем темную повязку на глазах, а судя по ощущениям на Теруко смотрит аж шесть людей. Только в странной комнате среди шкафов и приятного запаха — они одни. — Ох, милая, не думаю что тебе стоит извиняться, — тяжелый вздох, усталого человека, на котором держится слишком много. Обворожительная улыбка святого. Только святости будто в нем и нет, Теруко хочет сжаться до точки в конце предложения. — Но точно не стоит быть здесь. Прохладное касание ладони ко лбу и веки смыкаются. Падая в темноту без шансов хоть за что-то уцепиться, Теруко… почти уверена, что может и не знает имени чужака, но точно уверена, что ее тело занимает парень. // Яблоко, так высоко подброшенное, будто пытается достигнуть солнца на линии горизонта. Свет слепит, а слезы выступают в уголках глаз, затуманивая обзор. Стрела летит почти в никуда, без особой надежды. Так глупо было верить, что она вернет былые навыки быстро, но… звук с которым пик пронзает спелую плоть отдается музыкой. Несчастный фрукт падает к ногам, почти расколотый надвое, но с победно торчащей сбоку стрелой. Не белка, которой господин Онду просил попасть в глаз, но уже неплохо. Во дворе после дождя много луж, уровень воды в декоративном пруду поднялся, от земли идет пар, как от блюд, что готовит монах на кухне. Оранжевый диск в небе, розовый отблеск на облаках и рыжина на верхушках деревьев. Еще немного, можно потренироваться, пока никого нет поблизости. Лишние глаза сейчас ни к чему, а ей… Хочется побыть одной. Подумать. Уходить из постели господина было так… холодно? Край юбки почему-то ободран со вчерашнего дня. Что делает незнакомец в ее теле с господином рядом? Что они обсуждают? Знает ли Сукуна-сама о том… кто в ее теле? И если ей нельзя быть в голове мальчика, можно ли ему быть внутри ее? Слишком много вопросов. Так мало ответов. Она в озере, а до дна и пласта чьей-то истории ей бесконечно далеко. Теруко вертит остаток яблока в руках, вынимая из него стрелу. Можно выйти за пределы владений, немного прогуляться по лесу? Когда она была младше, это помогало привести мысли в порядок. Если получится, она подстрелит мелкую дичь и принесет ее к столу. Повару нравится возится с маленькими птичками. Он кропотливо их общипывает и освежевывает перед тем, как полить пахучими маслами и отправить в печь. Голод напоминает о себе свернувшимся внизу живота сосущим зверем, что словно старается пожрать сам себя изнутри. Солнце не так высоко. Час крысы, наверное? Зенин подбирает колчан со стрелами и неловко воюет с поясом, чтобы повязать его на бедра. — Куда-то собралась, маленький шаман? Даже шагов не было слышно, не говоря уже о колебаниях проклятой энергии. Теруко непроизвольно сжимается, сводя плечи и, кажется, ждет чего-то плохого. Удара? Может быть выговора? Руки господина смыкаются на талии, ласково поглаживая, а губы едва касаются макушки. Так целуют детей. Она когда-то видела, как одна из бывших наложниц Онду, так нежничала с дочкой прачки. — Для той, кто вчера едва ли попадала в цель, — чужие пальцы перехватывают стрелу. — Ты довольно шустро оправилась, раз уже можешь попасть в яблочко. Она могла попасть в прыгающую с ветки на ветку белку. И молодого олененка, что убежал достаточно далеко. Яблоко? Такая чушь? Зачем эта ненужная похвала? — Это… пустяки, господин, — плечи выходит расправить со второй попытки. Жар мощного тела окутывает знакомым теплом. — Я… просто хотела пройтись до леса. И немного поохотится. — В одиночку? — она не знает что это за интонация. Сукуну-саму тяжело прочесть. Его злость иной раз закипающий котел. А похвала — сладость на кончике языка. Другие эмоции приглушенные, все равно что тонкий шелк пастельных тонов. — Не любишь свидетелей своей охоты, Зенин? — Не люблю позориться, — сердце стучит почти у самого горла, когда ее легко подхватывают в колыбель рук. Колчан и лук летят в ближайшую лужу, а господин выглядывает в ней кого-то. Кого-то другого. Бойкого, острого на язык и более скрытного. Охота и охота, какая разница, если Король ждет другого? — Без меня, — мурлыкающие игривые ноты. — Ты не тренируешься. Хочу видеть каждый твой шаг. Ясно? Несмелый кивок и вдогонку раболепный и треснувшое от натиска глупого тепла: "конечно, Сукуна-сама". — Вот и славно, — он подбирает оружие второй парой рук и не выпуская Теруко на землю направляется обратно к покоям. — А сейчас, будь послушной фавориткой, составь мне компанию за завтраком. Твой. Каждый ее шаг. Твой… Так… странно радоваться этим словам. // — Ты сделал какую-то глупость. — Нет. В это можно было бы играть бесконечно, но когда вы существуете бок о бок достаточно давно, то учитесь считывать невербальные сигналы друг друга. Раздражение Сатору-сана — искривленные губы и фарфоровая маска, от которой бросает в дрожь. Мегуми знает, по нему всегда было видно, когда он дрался в школе. Дело не в сбитых костяшках и сломанном носе, нет. Дело в походке, выражении лица, и как он неосознанно мимикрировал с мебелью, когда в радиусе полуметра появлялась Цумики. Ей это не нравилось. А расстраивать сестру он не хотел. Меньше знает, крепче спит. Усталость отступила, сил по новой уткнуться в обучение игры на домре — стало больше. Поэтому легче игнорировать все шесть глаз, что пытаются вскрыть секрет его черепной коробки, мол, учитель, пожалуйста. Дел по горло, можем оставить ваши догадки до следующей жизни? Проблема в том, что если Годжо Сатору учуял неладное, режим матери-наседки в нем уже активирован. — Мегуми-тян, — и где там потерялась Нобара? Из душа судя по звукам она уже вышла, потрепала одну из гончих по голове и ушла в комнату. Пора бы и за завтраком уже появиться. — Да, Годжо-сенсей? — в эту игру можно играть вдвоем. Долго. До упора. — Поклянись, что не делал ничего абсурдно глупого, что могло бы в перспективе привести твою жизнь в ад. — Я рискую, а не разбрасываюсь жизнью, — выходит даже строже, чем планировалось. С нотами на сегодня, пожалуй все. Может разучить что-то из репертуара Maneskin? Или Мадонны? Леди Гаги? Что-то попсовое и с приятным мотивом, потому что классика сведет его в гроб раньше всех приключений по эпохи Хэйан. Новая вкладка с игрой в го. Минутное молчание и сложенная на столе повязка. Будто учитель ждет чистосердечного признания. Ну знаете, я заключил дефолтную сделку с кучей оговорок на временную линию и не знаю, смогу ли сломать ее. Потому что если он сможет исправить историю, то станет рабом Двуликого. А если нет, то тот падет к его ногам. Абсолютно не глупая же сделка, верно? На айпаде невидимый противник выстраивает линию защиты, пока Фушигуро наступает из раза в раз. Он, кажется, даже проникся к дурацкой игре. Когда играешь не с тем кому за тысячу, все кажется не таким уж и беспросветным. Два горячих ломтика хлеба выскакивают из тостера, а учитель делает бутерброд достойный сахарной комы. Джем, масло, капля меда. Кажется, что-то подобное было в аниме, которое нравится Юджи? — Сделай обход на второй линии и победишь, — перед тем, как надкусить углеводную бомбу, советует Годжо-сан. Стоит ли читать этот совет с двойным смыслом? // Арбалеты, клейморы на заказ, проклятые копья, двуручные и одноручные мечи, катаны, ятаганы. Это как подбирать скин персонажу в игре, с разницей только в том, что одна ошибка и ты ошибся. Хочется чувствовать под пальцами не вибрацию от энергии проклятых предметов. А хотя бы шерсть шикигами. В этом мало смысла, по мнению Мегуми, раскрывать свои секреты он все еще не намерен. Движения в драке сложно уловить через сотни лет, но все же. Если однажды Сукуна вычислит с кем дрался в эту эпоху, проблем у него будет по горло. Юбки хакама шуршат по полу. — Выбери, что тебе по душе, шаман, — он реже зовет его «Зенин». Шаман. Фамилия в редких случаях. — И покажи на что способна. — Чтобы тебе легче было узнать меня через века? — это копье… которое будет принадлежать роду Зенинов? Вон то? На глаз трудно понять. От какого-то предмета в оружейной фонит больше всего. Даже кожа зудит. — Есть шанс отказаться? — Ты уже здесь, а мне скучно, — чертов гедонист. Если нечем заняться, мог бы и шута завести. — Выбери что-то, пока я не выбрал за тебя. И выбор ему вряд ли понравится. Теруко нравится лук, если судить по образовавшимся мозолям на пальцах. Ему же с этим сложно. При учете ее роста, вообще удивительно как она управляется с этой махиной. — И я не хочу узнать тебя, ты сама мне все расскажешь, когда придет время. Я хочу чтобы ты показала насколько талантлива не только в технике. Твой рукопашный бой интересен, но оружие может сказать многое о человеке, который им пользуется. Пыль пляшет в воздухе, солнечный свет облизывает широкую спину. Сукуна не рассматривает его как опасность, и не будет при учете заключенного пакта. Но… обидно ли это? Наверное нет. Тот, кто рушит камни, так доверительно лениво полу оборачивается и глядит на него в ответ. Мнит ли он себя настолько всесильным, что… Кроваво-алый отблеск на черном лезвии, рукоять опоясанная тканью, что испещеренна древними символами. Катана буквально шепчет. Проклятая энергия будто ключом бьет, касаться страшно. Только пальцы тянуться к находке быстрее, чем мозг успевает обработать все «осторожнее», «не надо» и «будь бдительнее». — Это Чёрная цапля? — как из учебников истории. Артефакт невиданной силы, что буквально выпил кровь своего предыдущего хозяина. Или хозяев. Необузданный проклятый предмет, что сейчас утерян. Что-то, о чем шепчутся. Но видели поколения, поколения назад. Ладони обводят холодный металл. Она же даже не в ножнах. — Нравится безделица? — Это не безделица! — Мегуми вскидывается, прижимая катану к груди, будто любимую игрушку. Да ему ж никто не поверит. А это… артефакт, опасная память, острие воспоминаний, что будоражат старые умы и заставляет молодых шаманов по всему миру искать ее. То что убьет тебя в конце концов, но подарит множество побед перед этим. Хитрый прищур карминово алых глаз и довольная усмешка. — Ну раз она так тебе приглянулась, шаман — бери, — чужая тень нависает над ним, а пальцы заправляют темный локон за ухо. — И постарайся не ударить в грязь лицом, когда будешь развлекать меня своим танцем с ней. Если он расскажет об этом сенсею… Ох. Если бы Годжо-сан только знал, что он держит в руках. Двери оружейной скрипят впуская тяжелый весенний зной в помещение. Лето тут тоже, видимо, наступит через пару недель и обещает быть жарким. Мегуми намеревается вступить в бой, который заведомо проиграет, но… Катана в руках тихо и успокаивающе шепчет, лживое обещание выигрыша. Только ладонь о нее порежь. Делать очередную глупость в этом веке, Фушигуро не спешит. А вот глотать пыль во внутреннем дворе, вполне себе. Рукоятка ложится в руки будто влитая. // Две недели после… С волос капает вода, Мегуми чувствует насколько тело у Теруко расслабленное. Кожа на пальцах сморщилась, в комнате стоит летняя жара, что пробивается сквозь неплотно задвинутые шторы. Он узнает это место, хотя бы потому, что оказывается тут чаще, чем в собственной спальне. Личные покои Двуликого. Он, кажется, уболтал его подарить ему Цаплю после боя? Когда сидел на футоне и возбужденно раскладывал доску для го. Почему он сейчас об этом вспомнил? Ресницы чудятся чересчур тяжелыми, а по венам будто струится лава. Хочется стянуть с себя опостылевшие ткани и завалиться на широкое ложе Короля проклятий. Мегуми моргает, медленно-медленно, привыкая по новой к телу. В этот раз выходит все неспешно, возможно по той причине, что сама Теруко Зенин слишком устала или ее разум плавает на поверхности яви и сна. Такое бывает, но за последнее время так невероятно редко. Щекочущее чувство, такое знакомое. И эта легкость… Чужие руки ловят Мегуми за подбородок. — Ты, — звучит не довольно, а Фушигуро поднимает ладонь, заторможено и… вяло. — Не вовремя. — Сочувствую, — не искреннее срывается с губ, Мегуми пытается поудобнее устроиться на краю мягкого футона. Перекидывает ногу на ногу и чувствует… это. Между ног все слишком горячее и… влажное. Фушигуро буквально слышит с каким липким звуком он скрещивает ноги. — Оу. Сукуна запахивает полы кимоно. Широкие рукава, продетые сквозь них две мощные пары рук, он ловко управляется с поясом, но в целом… все что можно было увидеть, Мегуми увидел. Стоит признать, мысль о том, что у Короля проклятий не только пар рук две, но и кое-чего еще посещала голову (шутка про два вертела, вполне себе актуальна). Но выяснять ответ на свой вопрос, особенно таким образом, он точно не желал. Мегуми нервно сглатывает. — Мы?.. — Что «мы», Зенин? — ехидно тянет Рёмен разливая широким жестом рисовое вино по чаркам. Пить в такую духоту — самоубийство. — Формулируй вопросы как полагается. Или этот хорошенький ротик слишком стесняется? — Всего лишь хочу понять, насколько рано или поздно я вас прер…вала, — черт. Где они вообще были? И что было… там? Реакция чужого тела не удивительна, в конечном счете, сам Фушигуро умолял забрать Теруко в… фаворитки. Лишь бы та не оставалась одна. Лишь бы не покончила с собой. — И не нужно провоцировать меня. Играть на чужом смущении — грязно. Рюмки остаются стоять нетронутыми и забытыми. — Если бы ты слышала о чем просила другая ты минутой ранее… — загадочная фраза, шалая полуулыбка. Красивая сказка. Если не помнить о том, что Рёмен ест людей и разносит в щепки всех неугодных, то можно купиться на образ очаровательного мерзавца. — Но не важно. — Не важно? Сукуна вновь ловит пальцами Мегуми за подбородок. Заправляет черную длинную мокрую прядь за ухо, как делал это миллионы раз, и слишком пристально изучает. Ему нравится касаться этого тела. Нравится играть с волосами и… — На горячих источниках, парой минут ранее, это тело молило меня о многом, но если ты здесь и сейчас не желаешь того же, какой смысл во всем? — слова густые, мягкие, осторожные. Мурчащие нотки хищника. — Все не важно, пока ты сама не попросишь о том же. Тем более, пакт связывает мне руки. Никакого сексуального насилия, помнишь, шаман? Он имени своего сейчас не вспомнит! Двуликий разрывает контакт, а прикосновение пылает, тлеет угольками, сладкий спазм внизу живота скручивается по новой. Ладно. Отлично. Как угодно. Его почти потряхивает. Вернее, Теруко. Ее тело. Рваное дыхание, реакция на простое прикосновение. Что бы не происходило на источниках, это буквально уничтожало ее. Томительное желание. (Никто не узнает) (Если очертить границы…) (Каково быть в этих руках?) /это не его мысли, не его, не его, не…/ — Если я попрошу… — слова не складываются в предложение. Это как быть под воздействием чего-то. Хотя, он и так пьян. — Это одно. Но ее тело… Взмах ладонью. Это не честно. Он крадет так многое. Это насилие. Только не над ним… Мысли позорно закручиваются в области чужого паха. Двуликий приподнимает бровь. — Я остановлюсь. Ты на это намекаешь, смертная? — снова прикосновение к щеке. Это не честно. Не честно, потому что Теруко все еще к нему тянется. Она желает этого. Ее тело, не Мегуми… /а как это? просто на мгновение подпустить саму смерть к себе так близко? / Его руки опираются по обе стороны от ног Теруко, Мегуми в этом теле чувствует себя бесконечно… маленьким, хрупким и потерянным под этим голодным взглядом. — Да или нет, Зенин? — он смакует эту фамилию. Смакует реакцию. Что же до Фушигуро? Кажется, он растерял крупицы здравого смысла чересчур давно. Еще месяцы тому назад, когда только подпустил Сукуну слишком близко. Когда заключил пакт. Когда подумал, что выиграть в го будет легко. /держи оборону. легко сказать, труднее сделать/ Их лица в считанных милиметрах друг от друга.