Гермофродит

Собрание MI6 близилось к концу, и Льюис уже собирался его завершить, как вдруг Майкрофт произнёс холодным, ровным тоном:   — Приведите в комнату Адель.   Воцарилась резкая тишина. Члены совета переглянулись — словно это имя было запретным. Однако Себастьян, не споря, вышел и вскоре вернулся с ним.   Аделя усадили за стол в центре комнаты, тогда как остальные остались стоять. — Ну и что вам от меня нужно? — спросил он, всё ещё сохраняя облик Уильяма. Его взгляд лениво скользнул по лицам присутствующих — в нём читались лишь скука и равнодушие. — Как тебе тут живётся? Всё хорошо? — поинтересовался Майкрофт. Его голос звучал почти заботливо — почти, потому что в глазах вспыхнула лёгкая искра расчёта. «Понятно», — подумал Адель. — «Решил зайти издалека. Что ж, сыграем в эту игру». Он скрестил руки на груди. Взгляд скользнул по стенам, потолку, мельчайшим деталям интерьера — будто в комнате не было никого достойного его внимания. Полная отрешённость. — Да. Только еды маловато, — ответил он ровно, без участия. — Уже четвёртый день голодаю. Сказал это так, словно комментировал погоду — и тут же отвёл взгляд к окну, демонстративно отрезая себя от беседы. — Почему ты принял облик Уильяма? — спросил Майкрофт всё тем же ровным, почти механическим тоном, будто заполнял анкету. Адель откинулся на спинку стула, запрокинув голову назад. Его взгляд блуждал по трещинам на потолке — они, казалось, были куда интереснее происходящего. — Не знаю. Захотелось. Пауза. — От чего зависит, чей облик ты принимаешь? Есть какие-то условия? Адель отвернулся. — Не знаю. Интонация была плоской, мёртвой — ответ, обрубающий любой дальнейший интерес. Майкрофт выдержал паузу. Его взгляд задержался на Аделе чуть дольше обычного — не осуждающий, не раздражённый, а изучающий, как у хирурга перед разрезом. — Значит, не знаешь, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Любопытно. А мы-то думали, ты осознанно выбираешь, кем быть. Он сделал шаг в сторону, затем ещё один — обходит стол, не торопясь, словно размышляя вслух: — Значит, это не ты выбрал Уильяма. Это что-то выбрало его за тебя. — Он остановился позади Аделя. — Интересно… почему именно он? Майкрофт наклонился чуть ближе, голос стал тише, почти ласковым: — Или, может, ты врёшь? Просто неудачная попытка скрыть то, что тебе самому не хочется понимать? Он выпрямился, снова отстранился, возвращая прежнюю хладнокровную дистанцию. — Впрочем, неважно. Мы всё равно выясним. С твоей помощью… или без неё. Адель не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул, даже когда Майкрофт оказался прямо за его спиной. Он всё так же откидывался на стуле, взгляд — в потолок, как будто происходящее вообще его не касалось. Но пауза затянулась. Тишина сгустилась, стала почти вязкой. И всё же — ни слова. Когда Майкрофт закончил, Адель чуть повернул голову, лениво, как будто с неохотой. — Я бы тебе похлопал, — проговорил он с лёгкой насмешкой, — за попытку психологического давления. Правда. Почти получилось. Он вновь распрямился, сел ровнее. Теперь его взгляд был направлен прямо на Майкрофта — впервые за всё время. Спокойный, но цепкий, как у хищника, уставшего играть в безобидную добычу. — Только вот ты не первый, кто пытался “вытащить” из меня что-то. И, боюсь, не будешь последним. Так что… — он наклонился вперёд, локти — на стол, голос стал чуть тише, почти дружелюбным. — Либо говори прямо, чего хочешь. Либо освободи меня от своего скучного допроса. Уголки губ чуть дернулись вверх, будто он сам удивился, как вежливо это прозвучало. Майкрофт выслушал молча, даже не моргнув. Ни одна реплика Аделя не вызвала у него ни раздражения, ни улыбки. Он стоял спокойно, как будто речь шла вовсе не о нём. Когда тот закончил, он на секунду опустил взгляд, будто отметил что-то про себя. — Вижу, ты предпочитаешь грубый юмор вместо честных ответов. Это, конечно, привычно. — Его голос всё ещё был спокойным, но в нём проступила едва уловимая холодность, как иней на стекле. — Но ты ошибаешься, если думаешь, что мне важны твои эмоции. Меня интересует механизм. Он подошёл ближе, снова глядя Аделю в глаза, теперь уже не с вызовом, а с вниманием, похожим на научный интерес. — Когда ты превращаешься — что происходит в момент выбора? Это память? Эмоция? Привязанность? Страх? Возможно, ты этого не осознаёшь, но должно быть нечто, что запускает процесс. Мы видим закономерности. — Он сделал короткую паузу, давая словам осесть. — И если ты сам их не замечаешь, не страшно. Мы можем помочь. Достаточно, чтобы ты позволил нам наблюдать. Майкрофт склонил голову чуть вбок. — Не хочешь говорить — допустимо. Но, может, ты хочешь понять сам? Или тебе действительно всё равно, кем ты просыпаешься завтра? Молчание повисло на долю секунды — а потом Адель рассмеялся. Сначала тихо, почти сдержанно, но быстро набирая силу. Смех был не безумным, нет — в нём чувствовалась насмешка, лёгкая издёвка, но и нечто ещё. Удовольствие. Власть. Смех человека, который знает больше, чем говорит — и которому это нравится. — О, Майкрофт… — выдохнул он наконец, вытирая воображаемую слезу с уголка глаза. — Ты так серьёзен, так увлечён своим “механизмом”, своими закономерностями. Прямо как профессор с лупой над бабочкой. Только вот я — не бабочка. И ты — не профессор. Он вновь откинулся на спинку стула, словно смех забрал последнюю каплю напряжения. Взгляд у него был теперь живой, блестящий. Острый.  Майкрофт слушал, не перебивая, но его глаза слегка сузились. Смех Аделя он не прервал — просто стоял, как всегда, спокойно, будто ожидал, когда тот выговорится. — Я знаю, как это работает, — сказал он, уже без насмешки. — Знаю точно. По шагам. До мельчайших ощущений. Пауза. Он слегка склонил голову набок, изучая лицо Майкрофта, как редкий экспонат. — Но не скажу. Он улыбнулся — не по-доброму. В этой улыбке была граница, которую не стоит переступать. — Не потому что боюсь. Не потому что не доверяю. А просто… не хочу. Майкрофт медленно кивнул. — То есть ты знаешь, как это работает… но сознательно предпочитаешь держать это при себе. — Он сделал шаг ближе, не угрожающе — просто с той уверенностью, которая не требует угроз. — Это уже кое-что. Он чуть склонил голову, взгляд его стал цепким. — Хорошо. Не хочешь говорить — не говори. Но ты ведь хочешь чего-то взамен, верно? Он прошёлся взглядом по Аделю сверху вниз, задерживаясь ровно на полсекунды дольше, чем позволил бы обычный разговор. Не с вожделением, нет — с оценкой. Как человек, собирающий улики. — Ты сам упомянул голод. Четыре дня. Отказ от еды. Показной, но намеренный. А знаешь, что я заметил? Ты не выглядишь истощённым. Ни физически, ни ментально. Ты бодр. Собран. Даже игрив. Майкрофт слегка приподнял брови, не отводя взгляда. В глазах Аделя наконец вспыхнул интерес, и теперь он внимательно слушал Майкрофта, чему тот был доволен.   — Значит, речь идёт не о еде. Точнее — не только о ней.   Он сделал паузу, затем почти лениво добавил:   — Предположим, я скажу, что догадываюсь. Ты не просто голоден. Ты жаждешь насыщения. Настоящего. Того, чего не получаешь здесь.   В его голосе не было осуждения — лишь холодная проницательность. У Аделя по спине пробежал холодок, а взгляд выдавал его с головой.   — И ты, вероятно, уже выбрал для этого источник, верно?   Адель задержал дыхание. Майкрофт наклонился чуть ближе, всё так же спокойно:   — Скажи, Адель… ты поэтому так настойчиво провоцируешь именно меня? Что-то внутри Аделя болезненно сжалось. Пустота, которую он до этого скрывал за бравадой и равнодушием, вдруг затрепетала — голод взвыл, остро, как резкий порыв ветра в закрытом пространстве. Его затрясло. Почти незаметно, но тот, кто смотрел внимательно — видел. — Майкрофт… — прошептал он, почти беззвучно. Голос дрожал. И прежде чем кто-то успел среагировать, его тело начало меняться. Мягко, почти грациозно — как тень, сменяющая очертания под светом. Волосы потемнели, стали гуще. Кожа чуть побледнела. В уголке губ появилась крохотная родинка. Глаза — тёмные, глубокие, в них горело нечто болезненное и жаждущее. Он смотрел на Майкрофта, не отрываясь. В этом взгляде не было угрозы, только — мольба. Почти отчаяние. Комната замерла. Льюис, стоявший у стены с руками в карманах, выпрямился, как струна. Бонд обменялся быстрым, напряжённым взглядом с Альбертом. Уильям прищурился, подбородок его дрогнул, будто он пытался сдержать внутренний отклик. А Шерлок? Шерлок смотрел на происходящее как на головоломку, которая внезапно стала слишком личной. Но тишину нарушил только Майкрофт. Он отступил на шаг — не испуганно, а сдержанно. Как будто ставил между собой и Аделем невидимую грань. — Это не ты, — спокойно произнёс он. — Это твой голод говорит. Адель дрогнул. Он смотрел на Майкрофта всё так же, но в голосе появилась хрипотца, почти обида: — А ты думал, я шучу? Что это игра? — голос Аделя срывался, звучал то глухо, то резко. — Ты хотел правду — вот она. Я хочу тебя. Не как человека. Как… как источник. Как еду. Он резко замолчал, будто испугавшись собственных слов. Подтянул колени к груди, обхватил их руками и уткнулся лбом, скрывая лицо. Длинные тёмные волосы упали вперёд, скрывая глаза, как занавес. Он больше не смотрел ни на кого. Он закрылся. Теперь он выглядел не опасным, не вызывающим — сломанным. Уязвимым. Сжавшимся до точки, будто хотел исчезнуть внутри себя, скрыться от голода, от взгляда Майкрофта, от собственного признания. — Если ты не хочешь дать мне нормальную, подходящую еду, — глухо проговорил Адель, не поднимая головы, — тогда просто позволь мне умереть. Он сделал паузу, затем усмехнулся — коротко, горько. — Взамен вы получите мёртвого инкуба. Сможете вскрыть меня, изучить, зафиксировать все внутренние процессы, разложить на диаграммы. Ценная информация, не правда ли? Прекрасный результат. Такой… научный. Смех сорвался с его губ — дрожащий, вымученный, безумный. В комнате на мгновение стало очень тихо. Даже воздух будто застыл. И тогда раздался голос. — Это не наука. Это будет убийство. — сказал Уильям, его голос был низким и неожиданно глухим. Он подошёл на шаг ближе, глядя на Майкрофта. — И если ты действительно позволишь ему умереть — ты ничем не будешь отличаться от тех, кого сам презираешь. Майкрофт не отводил взгляда от Аделя. Его голос оставался хладнокровным, но в нём зазвучала жёсткость — точная, словно стальной клинок: — Умереть — это выбор слабого. И ты это знаешь. — Я знаю, что я слабый, — тихо ответил Адель, всё ещё не поднимая головы. Повисла тишина — глухая, натянутая. Ни один из присутствующих не шелохнулся. — То есть, нормальной еды ты мне не дашь, — глухо добавил Адель, — получается, всё-таки смерть? — Я дам тебе её, — произнёс Майкрофт спокойно. — Но прежде ты ответишь на каждый мой вопрос. Честно. Без увиливаний. Адель усмехнулся — устало, почти неживо. — Моя честность стоит дорого. Я хочу тебя. Он медленно поднял голову. Глаза блестели, в них пылало всё то, что он пытался скрыть — желание, боль, голод. Но голос оставался ровным, даже ироничным. Майкрофт промолчал. Затем сказал: — Ты получишь то, чего хочешь. Адель улыбнулся, хищно и криво: — Тогда спрашивай. Майкрофт отошёл и обошёл стол, встал напротив — холодная, сдержанная фигура, теперь готовая говорить с Аделем на равных. — Начнём с основ. Кто ты по виду? И сколько вообще существует разновидностей инкубов? Адель чуть выпрямился, голос его стал свободным, почти игривым: — Я — инкуб. Мой подвид называют “гермафродит”. Мы носим мужское тело, но гениталии противоположного пола. Существуют суккубы с зеркальными свойствами — внешне женщины, но с мужскими органами. Он чуть склонил голову, наблюдая за реакцией Майкрофта, но продолжил: — Есть инкубы, питающиеся через сон — проникают в сны, вызывают фантазии, и через них тянут энергию. Есть и классические, “полевые”, что живут среди людей, принимая любые облики и сближаясь напрямую. Мы… адаптивны. — И много вас? — спросил Майкрофт, внимательно наблюдая за Аделем. — Не особо, — спокойно ответил тот. — Больше всего — сонных инкубов. Они обитают в мире снов и соприкасаются с людьми исключительно через сновидения. Обычные инкубы, живущие среди людей, встречаются редко, но всё же бывают. А вот таких, как я — гермафродитов — ещё меньше. В последние годы наш подвид и вовсе можно считать вымирающим. — Почему вымирающим? Адель на мгновение замолчал, потом пожал плечами: — Энергия людей нестабильна. Разбалансирована. Обычные инкубы могут просто найти человека с чуть более насыщенной аурой — и этого уже достаточно, чтобы подпитаться. Но нам, гермафродитам, подходит далеко не вся энергия. Она должна быть специфической — чистой, цельной, насыщенной определённым… импульсом. И таких источников становится всё меньше. — Можешь назвать точное число ваших? — спросил Майкрофт. — Нет, — спокойно ответил Адель, чуть пожав плечами. — К сожалению, на этот вопрос я не могу ответить. Мы не слишком-то общительны между собой. Встречаемся лишь по необходимости — в основном для размножения. В остальное время каждый сам по себе. Так что нам и считать-то некого. Он сделал небрежный жест рукой: — Другое дело — сонные инкубы. У них всё иначе. Они общаются тесно, могут действовать вместе, даже являться толпой к одному человеку. Но это их дело… их вкусы. — Понятно, — кивнул Майкрофт, задумавшись на мгновение. — А кто из вас может менять облик? — Гермафродиты, — с лёгкой усмешкой сказал Адель. — Мы буквально живём этим. Почти всегда находимся в чужом теле. Есть и те, кто предпочитает оставаться в собственном облике, но это редкость. Инкубы, живущие среди людей, не умеют менять облик вовсе. А сонные — тоже не могут, у них другой механизм воздействия. — Есть ли у инкубов способности, которые могут ослаблять человека или, скажем, влиять на память? Адель кивнул: — Есть сила афродизиаков. Она есть у всех наших видов. Это базовая способность — вызывать желание, притуплять волю, открывать человека. Что касается памяти… сонные инкубы умеют её стирать. После своих “сеансов” они затирают следы — человек не помнит, что ему снилось. Обычные инкубы тоже могут это делать. Он помолчал, а затем добавил чуть тише: — А вот гермафродиты к сожалению… не всегда наделены этой способностью. Например, я. — Понятно, — тихо произнёс Майкрофт. После короткой паузы, наполненной тишиной, он задал следующий вопрос: — По каким критериям вы выбираете, чей облик принимать? Адель не ответил сразу. Несколько секунд он просто смотрел на Майкрофта — пристально, внимательно. Затем медленно улыбнулся, почти нежно. — По эмоциональному отклику, — сказал он. — Я чувствую, кто тебе симпатичен. Кто нравится. Кто… дорог. Именно этот облик и становится для меня наиболее притягательным. В комнате послышался громкий, выразительный щелчок языка — это Шерлок отреагировал на сказанное. Адель резко перевёл взгляд на него и хмыкнул, будто что-то понял или вспомнил. — Откуда же мне было знать, — произнёс он с насмешкой, — что Уильям — твой драгоценный друг. У тебя так сердце билось, когда ты вспоминал его. Он чуть откинулся назад, а затем медленно, плавно принял облик Уильяма. Его черты стали точными, безупречными. Он посмотрел на Шерлока — изучающе, с лёгкой усмешкой. — Похоже, я неправильно понял, кому именно должен был понравиться, — сказал он, и в его голосе мелькнула откровенная насмешка, граничащая с вызовом. В комнате повисло густое, почти осязаемое напряжение. Несколько человек — Льюис, Альберт и даже Бонд — напряглись, будто ожидали, что кто-то сейчас взорвётся. Шерлок не шелохнулся, но его глаза стали ледяными. Повисла гробовая тишина. Шерлок медленно поднял голову, его взгляд вонзился в Аделя-Уильяма, как лезвие. — Сними этот облик. — голос был тихим, но за ним стояла сталь, хлесткая, как кнут. — Немедленно. Адель слегка склонил голову, не отводя глаз, как будто изучая новую грань Шерлока. Улыбка медленно сползла с его губ. — Попал в больное место? — прошептал он, и это прозвучало почти с извинением… почти. В это мгновение Льюис сделал шаг вперёд, но Альберт молча поднял руку, удерживая его. — Адель, — голос Майкрофта пронёсся сквозь напряжение, как скальпель. — Ты демонстрируешь силу, которую никто здесь не просил. Я даю тебе один шанс: немедленно вернись в свой облик. Или разговор окончен — во всех смыслах. Адель посмотрел на него. Несколько долгих секунд. Потом моргнул — и облик Уильяма растаял. Адель принял облик блондина с голубыми глазами. — Хорошо, хорошо, — пробормотал он, садясь ровнее. — Только хотел… посмотреть, как вы на это отреагируете. — Мы отреагировали, — коротко сказал Шерлок, садясь на край стола, — и теперь знаем, на что ты способен. И на что готов пойти. — Это твой истинный облик? — неожиданно вмешался Уильям, впервые за всё время нарушив молчание. Адель перевёл на него взгляд. Его лицо не выражало ни удивления, ни напряжения — только ровное спокойствие. — Нет, — ответил он просто. — Почему не примешь свой настоящий облик? — уточнил Уильям, глядя прямо, без вызова, но и без сочувствия. Адель чуть склонил голову, прищурился. — Это вопрос, связанный с допросом… или что-то личное? — в голосе появилась лёгкая игра, тень усмешки, но под ней чувствовалась осторожность. Уильям выдержал паузу, не сводя взгляда с Аделя. В его глазах не было ни раздражения, ни мягкости — только внимательность, от которой многим становилось не по себе. — Если бы это был допрос, я бы уточнил: что ты скрываешь и почему. Он сделал шаг ближе, обогнув край стола. — Но это не допрос. Это — интерес. К сути. К тебе. Адель чуть приподнял бровь, на миг даже потеряв остатки насмешки. — Тебе интересен я? — тихо переспросил он, голос стал чуть глуше. — Мне интересна правда. — Уильям говорил ровно. — А ты держишься за ложь, даже когда никто больше в неё не верит. Адель замолчал. Его взгляд слегка потускнел, и выражение лица стало отрешённым, будто он на миг оказался где-то далеко. — Я просто… не вижу смысла, — произнёс он наконец, тихо, без насмешки, без вызова. — Мой настоящий облик никому не нравится. И, если быть честным, даже мне самому он не по душе. Он опустил глаза, пальцы на мгновение сжались в кулаки, а потом снова расслабились. — Зачем показывать что-то, что вызывает отвращение или равнодушие, если можно быть кем-то красивым? Кем-то, кого хотят, кому улыбаются?